Захар повесть

ЗАХАР. ПОВЕСТЬ

ГЛАВА ВТОРАЯ. ПЕРЕЕЗД

 Юда вёз огромную семью из сытой Баварии в Советский Союз не по недомыслию — по вере. Он истово верил в страну без господ, в братство, где труд — в почёте, а человек человеку товарищ, а не конкурент. Наивность? Да. Вера? Тоже она. Так баварский еврей Юда привёз свой выводок в Смоленск.

Шёл тридцать третий год. Страна светлого будущего уже по горло застряла в собственном прошлом.

Смоленск встретил их без фанфар и хлеба-соли — серым небом, товарным грохотом на путях и едким душком угольной гари. Город походил на старого лапотника: потрёпанного, просоленного махоркой, но упрямо цепляющегося за жизнь.

На вокзале вовсю кричали торговки, матюгались извозчики, а над крышами висел густой, маслянистый дым — такой же неотъемлемый, советский, как кумач на праздниках.

Здесь мечты остывали быстро. Никого не волновало, кем ты числился в своей Германии. В новой реальности важна была только простая вещь: с чем ты сегодня — с лопатой, с ведром или с той самой книжкой, которой впору топить буржуйку.

Юда, привыкший к немецкой педантичности, первые дни пытался улыбаться:
— Всякое начало трудно, — бормотал он. — Но где труд — там и человек.

Ханна молчала. Её глаза уже отвыкли искать смысл в лозунгах. Смоленск жил без полутонов: зимой сугробы по колено, весной липкая грязь, летом слепая пыль, забивающаяся в зубы. На рынке пахло дешевым керосином и квашеной капустой, а по лестницам коммуналок тянуло кислым супом и страхом. Город оправдывался перед самим собой: мол, мы не хуже прочих, просто голоднее.

Захару после зелёных баварских садов всё это казалось затянувшимся кошмаром. Он пинал облупленный кирпич стены и думал, что даже разруха здесь какая-то казенная, расписанная по циркуляру.
— Страна сплошного плана, — бросал он вполголоса. — Даже бардак по графику.

Соседи по коммуналке учили уму-разуму коротко и без затей:
— Главное, парень, не выпендривайся.

Выделяться считалось опасным. Быть слишком умным, слишком весёлым или — упаси бог — слишком свободным здесь не полагалось. Жизнь в СССР тридцатых напоминала остывший утренний чай: пить можно, но горло дерёт. Люди держались за привычку, как пчёлы за соты. По вечерам из каждого окна несло варёной картошкой и радио, а заводы гудели так истово, будто боялись хотя бы на миг погрузиться в тишину. Тишина в те годы значила только одно: за кем-то пришли.

Захар всё чаще сбегал на набережную. Мутный, тяжёлый Днепр катил воды медленно, словно старик, повидавший слишком много казней. Захар курил самокрутку, глядя на серую рябь, и думал: «В Баварии реки поют. А эта — шепчет под нос, чтоб не услышали».

И всё же жизнь брала своё. Люди влюблялись, играли свадьбы под гармошку, рожали детей. Счастье в те годы выдавалось короткими пайками — ровно на один перекур. Но и его хватало, чтобы не сойти с ума.

Смоленск вколачивал в Захара мужество быстро. В свои восемнадцать он успел поработать и грузчиком на станции, и подручным в артели. Судьба не спрашивала о планах — она просто ставила к станку.

Спасала музыка. В армейском полку, куда его пристроили «сыном», он за пару месяцев освоил трубу и потёртую семиструнку. По вечерам на окраинах собиралась разношерстная компания — местная шпана и такие же эвакуированные чужаки. Захаровский джаз-банд играл на танцплощадках так, что девчонки забывали обо всем. Он пел хрипловато, чуть сбивая ритм, глядя на мир выцветшими от сигаретного дыма глазами.

Женщины липли к нему мотыльками, а он не спешил гасить свет. В его крови бурлило что-то неугомонное — то ли от деда-авантюриста, то ли от самой эпохи, которая никак не могла усидеть на месте.