Зарисовки в метро. Облепили

В тот вечер — а может, в другой, ибо метро стирает даты, оставляя лишь запахи, — я ехал в вагоне, набитом так плотно, что воздух казался не газом, а тканью. Двери смыкались с тяжёлым вздохом, и люди, точно зёрна в переспелом плоде, перекатывались с одного конца в другой.

Молодые женщины облепили меня со всех сторон — не девушки, а именно женщины, уже знающие силу взгляда, но ещё не научившиеся её прятать. Их было, кажется, пять или шесть; я сбился со счёта, потому что считал не их, а прикосновения. Одна, с каштановой прядью, касалась моего плеча; другая, смеясь чему-то в телефоне, прижималась ко мне спиной; третья держалась за поручень так, что её запястье оказывалось возле моего лица, и я чувствовал тонкий запах пудры, дождя и яблока. Я стоял, стиснутый чужими пальто, сумками, локтями, шарфами, и во мне боролись брезгливость и странная, постыдная нежность.

Мне было тесно, душно и неуютно. Я потихоньку начал поскуливать — не от боли, а от той безысходности, какая бывает у хорошо воспитанного человека, которого слишком близко подпустили к чужой жизни. «В тесноте, да не в обиде», — безнадёжно пытался я подбодрить себя, но обида уже сидела где-то под ложечкой, рядом с чем-то ещё, чему я не решался дать имя.

И вдруг — о, эта внезапная память, которая приходит не по вызову, а как гость, знающий, что его не ждали, — я вспомнил старую грушу в нашем саду. Спелые плоды, тяжёлые и тёплые, пахли солнцем и осами; ветки гнулись так низко, что казалось, ещё немного — и дерево само отдастся земле. Мы лазили по нему мальчишками, и теснота среди листвы была тогда счастьем. Бабушка говорила: «Не тряси, сама упадёт». Она падала — в траву, в росу, в варенье, в воскресный полдень.

Теперь же теснота была чужой. Женщины вокруг не знали меня; их тепло принадлежало кому-то другому, их смех — не моему вечеру. И всё же тело, этот глупый, честный зверь, радовалось близости, как радуется скотина тёплой соломе. Я ненавидел себя за это маленькое, вязкое удовольствие и одновременно боялся, что оно исчезнет.

Метро — удивительная страна: здесь можно пережить целый роман, не сказав ни слова, и выйти на своей станции таким же чужим, каким вошёл.

На «Парке культуры» двери открылись, и вагон выдохнул меня на перрон, как косточку от сливы. Я стоял, помятый, но живой. Пальто пахло чужими духами. В ушах ещё звенел женский смех. «В тесноте, да не в обиде», — повторил я. Обида будет потом, когда вернусь домой и никто не напишет.

(2025 год)