Пересдача

В институте, где я учился, физику не жаловали. Её преподавали как общеобразовательную дисциплину на первых двух курсах, и отношение студентов к предмету было соответствующим — как к неизбежной, но досадной повинности.

Лекции больше напоминали шумный вокзальный перрон. Заведующий кафедрой, доцент Онуфриев, был бесконечно далек от методов Макаренко и совершенно не владел навыками укрощения студентов. Когда гул в аудитории становился невыносимым, он принимался стучать ладонью по кафедре и то ли просил, то ли уговаривал: «Тише-тише...». На присутствующих это не производило ровным счетом никакого впечатления. Студенты болтали, резались в карты или дремали. Иногда Онуфриев бил по столу особенно сильно — тогда в аудитории на пару минут воцарялась тишина, но вскоре гул вокзала возвращался в свои права.

В таком ритме пролетел год, и наступила сессия.

Экзамен принимал сам Онуфриев. Несмотря на регалии, человек он был тихий и совсем не кровожадный. Формула успеха была проста: знай — не знай, а если промямлишь основные законы, «удовлетворительно» тебе обеспечено. Среди студентов ходила аксиома: не сдать физику Онуфриеву физически невозможно.

Не знаю, как это вышло, но сокурсники замерли в немом изумлении, когда я вышел из аудитории и продемонстрировал им девственно чистую зачетку. — Как так-то? — недоумевали товарищи. — Да хрен его знает, — бодрился я, хотя на душе уже вовсю скребли «двоечные» кошки.

Впрочем, какие трагедии могут быть в двадцать лет? Разве что измена любимой или уход Пола Ди’Анно из Iron Maiden.

Накатав в деканате полукомическую объяснительную, я взял «хвостовку» и засел за подготовку. На этот раз всё было серьезно. Я вооружился до зубов: два комплекта идентичных шпаргалок, два набора решенных задач и, на всякий случай, стопка лабораторных, выполненных с дотошностью Левши, подковавшего блоху.

Пересдача.

Онуфриев завел меня в пустую аудиторию, сунул наугад какой-то билет и поспешил уйти. Это был сигнал к действию, но я выждал паузу. Слышно было, как в замке повернулся ключ, как в коридоре затихли шаги. Я еще пару минут театрально хмурил лоб для невидимых зрителей и только когда убедился, что всё окончательно стихло, полез за спасительной бумагой.

Холодок пробежал по спине, когда в первом комплекте шпаргалок я не обнаружил ровным счетом ничего подходящего. Смутное предчувствие провала закралось в душу. Второй комплект, как я уже говорил, был зеркальной копией первого, так что искать в нем спасения было бессмысленно.

Туча закрыла майское солнце. Ветер за окном рванул ситцевые юбки первокурсниц, и первые капли ливня тревожно забарабанили по подоконнику. Оставались задачи. «На задачах всегда можно выехать», — успокаивал я себя.

Солнце робко выглянуло из-за пыльной портьеры, но заходить в комнату не спешило. Дрожащими руками я прокрутил «микрофильм» с ответами и — о ужас! — снова мимо. В голове воцарилась абсолютная, звенящая пустота. Было обидно и совершенно непонятно, как я мог так промахнуться с подготовкой. Спроси меня в тот момент, как меня зовут, я бы, наверное, долго вспоминал. Отчаяние навалилось всей своей физической массой, в голову назойливо полезли байки друзей об армии, и я почти явственно ощутил запах казарменных портянок.

Делать было нечего. Я взял ручку и начал выуживать из памяти остатки школьной программы. Сначала на бумагу ложилась какая-то ахинея, но постепенно я поймал нить и начал отвечать на вопросы билета.

Внезапно идиллия самоистязания была прервана: в замке лязгнул ключ. Заведующий кафедрой заглянул в аудиторию и с порога спросил: — Послушай, а ты какой курс — первый или второй? — Первый, — ответил я, еще не понимая подвоха. — Что же ты молчишь?! Я же тебе билет за второй курс дал!

Я не моргнул и глазом. Лишь хладнокровно пожал плечами, всем видом показывая, что такая мелочь не может смутить настоящего знатока науки.

Онуфриев вздохнул, махнул рукой и сказал: — Ладно, герой... Давай, рассказывай свои законы.

Физику я в тот раз сдал.