Жизнь, как бунт обречённых

 
В  госпиталь  Степана  привезли  утром,  он  застал  Пашку  ещё  живым.  Он  метался   в   бреду,  что-то  кричал,  руками  перебирая  одеяло.  По  равнодушию  врачей  Степан   понял,  что  Пашка  уже  не   жилец. А  вечером  он  умер.  Щуплый,  жалкий,  он  казался  ребёнком  на  продавленной  скрипучей  кровати.  Степан  покосился  на  восковое,  пожелтевшее  лицо  с  выпиравшими  скулами,  на  костенеющее  тело,  ставшее  по  смерти  ещё  меньше.  Одеяло,  прикрывшее  мёртвое  лицо,  оказалось  коротким  -  вылезли  голые  ступни.

- Надо  бы  санитаров...вынести  надо, - глухо  сказал  он. 
- Да  надрались  с  вечера  -  дрыхнут... Утра  придётся  ждать  -  утром  обход, - рыжий  сосед,  с  тонкими  злыми  губами  няньчил  свою  загипсованную  руку. - Вот,  сука,  болит,  сил  нет!

Комната  была  в  лунных  пятнах,  за  окном  чернели  яблони,  скребли  ветками  крышу.  Говорить  было  не  о  чем,  но  присутствие  мертвеца  придавало  тишине  мрачную  торжественность. 

- Чёрт,  теперь  не  уснуть, - сосед  бродил  по  палате. - Сигареты  есть?

Степан  потянулся  за  сигаретой.  И  скривился  -  на  бинтах  выступила  кровь.

- А  он  кто  тебе? - сосед  махнул  головой  в  сторону  Пашки.
- Друг.
- Давно  на  фронте?
- Второй  год.
- Что  же  ты,  "жмуриков"  не  насмотрелся?  Прикрой  одеялом  -  и  все  дела.— Да,  к  смерти  привычка  нужна,  а  здесь  -  кому  как  выпадет.

Боль  отступила,  Степан  курил,  привыкая  к  молчанию,  на  пятом  десятке  он  смертельно  устал.
 
Из  открытого  окна  пахло  яблоками, а  по  небу  проплывала  щекастая  луна.  Красноватый  огонек  метался  в  темноте.  "Вот  и  вся  недолга,  -  крутилось  у  Степана.  -  Что  жил,  что  нет..." Он  знал,  что  будет  дальше:  вскрикнет  вдова,  завоет, потом  придут  похороны  с  пафосными  речами,  натянутыми  улыбками  и  водкой,  позволяющей  забыть  чудовищную  безобразность  жизни.  А  потом  и  это  пройдёт.  Степан  до  боли  сжал  кулаки,  едва  не  обжёгшись  окурком.  Он  вдруг  вспомнил,  как  в  Чечне  Пашка  соскакивал  с  брони,  увлекая  за  собой  отделение,  как  делился  на  привалах  сухарями  и  пускал  по  кругу  припрятанный  в  портянке  жирный  "бычок".
О,  какими  были  б  мы  счастливыми,  если  б  нас  убили  в  той  войне!

- Ничего,  голову  твою  подлатают  и  поедешь  в  отпуск.  Встретит  жена...
- Не  встретит,  -  угрюмо  оборвал  Степан.  -  Нет  у  меня  жены.

Когда-то  у  него  была  жена,  которая  знала,  что  от  ненужных  вещей  избавляются,  а  хорошего  помаленьку. И  потому  ушла  к  хозяину  магазина,  где  она  там  и  работала. Впрочем,  его  брак  давно  треснул,  и  в  эту  пропасть  сыпались  годы,  изрешечённые  склоками.

- Ты  не  мужик,  -  собирая  чемоданы,  бросала  жена  Степану,  закрывшему  голову  руками.  -  И  сам  об  этом  знаешь. Ты,  Стёпа,  наивный,  и  совсем  не  умеешь  кусаться. "Женщины  дают  жизнь,  -  криво  усмехался  он,  -  и  они  же  её  губят".

  От  неё  у  Степана  осталась  зубная  щётка  розового  цвета  и  привычка  засыпать,  отвернувшись  к  стене.  Теперь  он  ложился  в  постель  с  собственной  тенью,  ощупывал  себя  изнутри  беспокойными  глазами,  выбирая  в  мыслях  кратчайший  маршрут  к  забытью,  и  скатывался  по  нему,  как  по  желобу.  "Любовь  всегда  -  или  ложь  изначально,  или  будет  обманута  в  последствии", - думал  Степан,  засыпая.

С  годами  жизнь  Степана  вошла  в  своё  одинокое  русло,  когда  живут  уже  по  привычке,  не  спрашивая  себя  зачем,  не  загадывая  наперёд  и  не  оглядываясь  назад,  всецело  отдаваясь  текущему  мгновенью,  которое  как  две  капли  похоже  на  прошедшее.  По  субботам  он  спал,  как  убитый,  без  страхов,  без  сновидений,  а  по  воскресеньям  просыпался  с  каким-то  горьковатым  вкусом  во  рту.  А  в  будние  дни  работал  в  скучной  конторе  с  восьми  до  пяти. Когда-то  Степан  закончил  факультет  ненужных  профессий  и  с  тех  пор  мучился:  зачем  было  столько  изучать,  чтобы  потом  старательно  забывать.
Степану  это  мало  волновало,  к  чужому  мнению  он  вообще  был  равнодушен,  а  на  вопрос,  чем  занимается,  обычно  отвечал,  что  ничем,  кроме  того,  что  живет,  потому  что  все  остальное  не  стоит  и  выеденного  яйца.
 Иногда  к  Степану  приходила  некрасивая тридцатилетняя  коллега, они  пили  чай,  смотрели  телевизор,  потом  ложились  в  кровать,  а  после  секса  она  спрашивала "Ты  меня  любишь?" Нет,"  отвечал  Степан.  Его  злили  её  крашеные  губы,  заплаканные  глаза  с  поплывшей  на  ресницах  тушью,  его  раздражала  её  преданность,  бессмысленное  желание  остаться  близкой,  он  понимал,  что  она  ни  в  чём  не  виновата,  и  от  этого  злился  ещё  больше.  Женщина  обижалась,  уходила,  но  всегда  к  нему  возвращалась.
  На  свете  одни  играют  в  оркестре  -  другие  дирижируют.  Степан  выводил  соло.  Верный  себе,  он  ни  на  кого  не  оглядывался  и  ни  к  кому  не  примерялся.  Между  собой  и  миром  он  воздвиг  множество  преград,  словно  зашил  себя  в  чехлы,  из  которых  уже  не  мог  выбраться.  И,  как  щенок,  которого  топят  в  кадке,  с  рождения  шёл  ко  дну.

- Зато  ты  выжил, - рыжий  сосед  всё  говорил  и  говорил,  не  затыкаясь.

Что  значит  выжить?  Выжить  любой  ценой! - думал  Степан. Он  вспомнил  армию,  куда  его  призвали  после  школьной  скамьи,  отправив  в  горы,  где  стрелять  из  автомата  учатся  прежде,  чем  говорить,  а  охотничье  ружьё  презрительно  зовут  "ружбайкой".  "Ма-ма!"  -  первое  время  звал  он  во  сне,  смеша  всю  казарму.  Солдаты  в  горах  были  пушечным  мясом,  которое  исправно  поставляли  вертолеты  с  равнин.  Они  не  должны  были  ценить  жизнь:  ни  свою,  ни  чужую.  И  чем  быстрее  они  это  понимали,  тем  больше  шансов  у  них  было  вернуться.  И  Степан  снова  чувствовал  себя  ребёнком:  разбивая  в  кровь  коленки,  с  автоматом  наперевес  бегал  по  "зелёнке",  пугаясь  скрипевших  на  ветру  сосен,  а  при  малейшем  шорохе  выпуская  в  заросли  всю  обойму.  Их  сержант,  сутулый,  жилистый  с  вислыми  усами,  был  прирожденным  убийцей.  "Война  —  мать  родна,  —  приговаривал  он,  подбрасывая  в  костёр  хворост  крепкими,  как  плеть,  руками.  - Люди,  как  степная  трава,  после  пожара  гуще  растёт.  Так  что  войны  бояться  не  надо. Она  победителей  любит,  так  что  вкалывайте,  сосунки,  будете  ещё  на  гражданке  сопли  жевать,  если  доживёте".  "Война  всегда  поражение,  -  думал  тогда  Степан. —  И  она  никого  не  любит".  "Кто  за  други  свои  живот  положил,  тот  душу  сберёг",  -  размахивая  кадилом,  гудел  молодой,  конопатый  батюшка.  "Не  бояться,  не  беречься,  не  ныть",  -  по-своему  понял  Степан.  Из  армии  он  вынес  отношение  к  жизни  как  к  чему-то  временному,  данному  в  долг,  и  человеку  не  принадлежащему,  и  был  готов  с  ней  расстаться  в  любое мгновенье.

"Что  изменилось?  Ничего! - думал  Степан. - Прошло  двадцать  пять  лет,  и  вновь  люди  убивают  друг  друга.  Дежавю.  Где  тот  сержант  с  вислыми  усами?  Жив  ли?  Поговорить  бы  с  ним  сейчас.  Это  в  молодости  все  ясно,  а  я  дожил  до  того  возраста,  когда  уже  ничего  не  понимаешь".

Степан  хорошо  помнил,  как  полгода  назад  его  отделение  заняло  дом,  из  которого  вели  огонь.  Положили  всех,  кроме  одного.  Когда  Степан  приволок  выжившего  к  лейтенанту,  тот  приказал  его  расстрелять.

- Я  не  могу,  -  дрогнул  голос  у  Степана. - Он  пленный.

Лейтенант  передернул  затвор:

- Какой  он  пленный?  Он  пулемётчик!  Отстреливался,  пока  патроны  кончились.  Он  враг!

Степан  не  шелохнулся. Глаза  у  лейтенанта  превратились  в  бритвы:

- Его  по  любому  грохнут,  хочешь  дорожку  показать?
- Но  почему  я?
- Боишься  замараться?  Не  бойся,  на  войне  чистенькие  только  жмурики  в  морге.

"Господи, - подумал  Степан, - четверть  века  прошло,  а  слова  одни  и  те  же".

Бедолагу  Степан  подвёл  к  оврагу.  Пахло  сыростью,  над  домом  висела  багровая  луна.

- Ну? — прохрипел пленный.
- А  если  отпущу? - Степан  опустил  автомат.
- Всё  равно  буду  вас  убивать! -  зыркнул  солдат.
- Тебя  звать-то  как?
- Тебе  зачем?
- Свечку  поставлю  за  упокой.
- Ну,  Степан.
- Тёзка  значит...

Вернувшись  в  дом,  Степан  устало  доложил:

- Сделано.

Корпуса  в  госпитале  были  двухэтажные,  по  крышам  скребли  яблоневые  ветки,  а  осенью  ветер  заносил  в  палаты  с  распахнутыми  окнами  сухую  листву  и  яблоки,  которые  закатывались  под  кровати.  Пол  в  коридорах  был  сколочен  из  досок  разного  дерева,  и  каждая  половица  скрипела  по-своему. Раньше,  здесь  находилась  психиатрическая  больница,  поэтому  кровати  в  палате  были  привинчены  к  полу.  Раз  и  навсегда.  А  распорядок  намертво  прибит  ко  дню.  Утром  очередь  в  уборную  сменялась  очередью  в  столовую,  а  та  -  в  процедурную.  Сестры  делали  уколы,  раздавали  таблетки.  А  потом  все  ждали  обхода  врачей. Как  и  все  в  палате,  Степан  уже  смотрел  на  мир  с  той  стороны. Теперь  у  него  была  своя  стая:  волки,  угодившие  в  капкан,  они  выли  на  прошлое,  одинокие,  как  луна  в  небе,  тёрлись  спинами  и  ставили  на  то,  кто  кого  переживёт.  С  лицами,  пожелтевшими,  как  страницы  давно  прочитанной  повести   они  больше  не  верили  в  себя,  убедившись,  что  в  рукаве  у  судьбы  всегда  лишний  козырь.
По  утрам,  соскабливая  ложками  прилипшую  к  мискам  кашу,  угрюмо  здоровались,  не  досчитываясь  за  столиками  соседей.  Врачи  говорили,  что  их  выписали,  но  все  знали,  что  они  лгут.  Привозили  и  новеньких  с  испуганными,  существовавшими  сами  по  себе  глазами,  их  встречали,  как  соседей  по  купе,  понимая,  что,  любя  одних,  предаешь  других,  а  любить  всех  невозможно.  Прибывающие  быстро  опускались,  и  только  Степан,  прилаживая  к  щеке  скользкий  обмылок,  скрёб  и  скрёб  щетину  в  ржавый,  протекающий  умывальник.

После  отбоя  лампочки  светили  тускло,  в  пол  накала,  и  по  нужде  ходили,  как  тени,  боясь  оступиться  на  скользком  полу.  Пьяные  от  бессонницы,  горбились  на  стульчаках,  тайком  от  медсестёр  курили,  плели  друг  другу  небылицы  или,  безразлично  уставившись  в  стену,  обменивались  молчанием.

 Диагноз  Степану  поставили  быстро,  и  всё  это  время  слышали,  как,  закрывшись  в  уборной,  он  судорожно  всхлипывает.  "Ну  что  ты,  как  баба",  -  не  выдержал  его рыжий  сосед.  Прекратив  цепляться  за  таблетки,  Степан  сразу  стал равнодушно  холоден.  Он  вдруг  вспомнил,  как  мальчиком,  приехав  в  деревню,  смотрел  из  окна:  была  ранняя  весна,  и  собака  на  снегу  ела  конские  лепешки.  Обогнув  навозную  кучку,  к  ней  сзади,  забросив  на  спину  лапы,  пристроился  дворовый  пес,  а  собака,  не  поднимая  морды,  продолжала  есть.  Тогда  Степану  сделалось  мерзко,  растирая  глаза,  он  бросился  в  ванную  смыть  увиденное,  а  теперь  ему  подумалось,  что  это  и  есть  жизнь. "Смерть  придет  -  не  увидим,  -  отвернувшись  к  темному  окну,  надолго  замолкал  он.  -  Сколько  достойных  уже  там,  а  я..."

В  полдень,  размечая  больничные  будни,  приходил  психолог,  щурясь  от  собственных  слов,  пел  Лазаря,  а  под  конец,  обведя  вокруг  руками,  советовал:  "Главное  не  замыкаться  -  есть  телефон..."
"Телефон  есть  –  звонить  некому..."  -  обрезал  Степан. Ему было страшно и бесконечно жалко себя.

Они  сидели  в  больничном  саду,  за  струганным  столом,  где  поколения  больных  стучали  домино  -  и  обоим  казалось,  что  знают  жизнь.

- Что  тебе  сказали? - спросил  сосед.
- Осколок  попал  глубоко  в  мозг.  Оперировать  невозможно, - сплюнул  Степан  и  отвернулся. 
- И  что  теперь?
- Жить.  Пока  осколок  не  зашевелится.
- А  если...
- Тогда  смерть.
- А  тебя  теперь  куда?
- Домой.  Меня  списали,  подчистую.

Первое  время  Степан  всё  ждал:  ни  сегодня - завтра  его  пригласят  к  смерти.  Он  ждал,  и  постепенно,  это  ожидание,  смешанное  со  страхом,  стало  придавать  жизни  забытую  остроту,  возвращало  ей  давно  утраченный  аромат. "Смерть,  как  комар  в ночи:  зудит - а  не  видно" - вспоминал  он  присказку  рыжего  соседа.  Но  теперь  смерть приобрела  конкретные  очертания.  От  их  затеи  веяло  безумией.  Дни  слизывали  жизнь,  как  корова  языком,  жевали,  превращая  в  мякину.  "Хоть  бы  в  Бога  верил..."  -  шевелил  Степан  губами.

Дома  ему  стало  хуже,  появились  сильные  боли,  от  которых  нет  спасения.  Он  мучился  от  бессонницы,  от  одиночества.  "В  одиночку  умирать  страшно, - думал  Степан. - Даже  рыба  на  нересте  коллективом  гибнет".
По  стеклу  липли  осенние,  умирающие  мухи.  "Точно  мы...",  думал  Степан.
Раз  в неделю  щербатый  врач  прописывал  лекарства.  После  него  мир  сужался  до  булавочной  головки.  Степану  хотелось  геройствовать,  хотелось  любви,  хотелось  жить.  "Жизнь - бунт  обречённых" - подумалось  Степану.

Осень  переходила  в  зиму,  на  окнах  появилась  изморозь,  а  во  дворе  облезлая  ошалевшая  собака  ловила  пастью  одиноко  кружившие  снежинки.
Степан  брёл  по  бульвару,  вытаптывая  ногами  жухлую  листву,  косясь  на  сиротевшие  на  лавочках  газеты,  на  скособоченные,  черневшие  урны,  полные  мусора  и  обрывков  разговоров.
Еще  недавно  он  мечтал  быть  один,  но  одиночество,  как  горчичник  -  сначала  греет,  а  потом  делается  нестерпимым.  Ночами,  ворочаясь  от  бессонницы,  изучал скрипы  в  голове. 
Он  уже  давно  со  всем  смирился,  и  только  иногда  на  церковных  ступеньках  его  душили  слёзы.
"Я  так  старался,  -  шептал  он,  глядя  на  холодные  звёзды,  -  так  старался"...

В ту ночь  Степану  приснился  сон,  будто  Пашка  сидит  в  кресле, закинув  ногу  на  ногу, качал  тапочком,  из  которого  торчали  дырявые  носки.

"Ты  же  умер.."  -  удивился  Степан.
"Меня  вылечили,  -  повернулся  к  нему  Пашка,  -  теперь  я  тебя  не  оставлю..."
За  дверью  раздался  смех,  и  к  ним  гурьбой  вбежали  дети.  "Твои  внуки,  -  сказал Пашка, -  твои  не  родившиеся  сыновья..."
И  Степан  понял,  что  находится  в  раю,  где  всё  возможно,  где  не  бывшее  делается  бывшим. "Будешь  стреляться  –  держи  мушку  вниз  -  не  промахнешься", - улыбался  Пашка.
 
Утром  Степан  нащупал  в  кармане  игрушечный  пистолет.

Было  утро,  и  он  до  обеда  провалялся  в  кровати,  вытирая  о  простыню  подступавшие  слёзы.  А  вечером  пошёл  в  храм,  ставил  за  Пашку  свечку,  бормоча  короткую  молитву,  деревянно  крестился,  не  понимая,  зачем  родился  и  зачем  предстоит  умирать.
"Зло  прячется  за  добром,  как  паук  за  иконой,  -  думал  он,  спускаясь  по  церковным  ступенькам,  -  идешь  к  Богу,  а  за  углом  -  сатана..."

Густели  сумерки,  его  тень  дробили  ступеньки,  а  впереди  она  терялась  в  дрожащей  листве.  Вокруг  шли  люди,  одинаковые,  как  телеграфные  столбы,  и  он  вдруг  подумал,  что  одержим  бесом,  поэтому  у  него  ничего  и  не  ладится.

 Глядя  под  ноги,  Степан  шел  по  мокрому  тротуару  и  вспоминал,  как  давным-давно,  когда   его  за  руку  водили  в  школу  и  стригли  под  горшок,  оставался  один.  Родители  задерживались,  и,  ожидая  их  у  окна  под  самой  крышей,  он  рассматривал   прохожих.  В  тот  день  моросил  дождь,  улица  была  пустынной,  и  только  одинокая  фигура  в  длинном,  до  пят,  плаще,  не  разбирая  луж,  медленно  брела  под  фонарями.  Тогда,  ребенком,  Степану   на  мгновенье  показалось,  что  он  видит  свое  будущее,  что  это  он  сам  мокнет  под  свинцовым  небом,  подняв  воротник  и  уткнув  нос  в  шерстяное  кашне.
Вспомнив  тот  день,  Степан   поднял  глаза  кверху,  уже  зная,  что  увидит  в  окне  под  самой  крышей.
Прижавшись  лбом  к  стеклу,  там  стоял  стриженный  под  горшок  мальчик.
 
Поначалу  Степан  думал,  что  его  смерть  вызовет  переполох,  сдвинет  его  мир  с  привычной  оси,  а  все  происходило  отвратительно  буднично.  В  квартире  зазвенели  склянки,  запахло  аптекой,  на  столе  блестели  шприцы,  которые  оставляла  строгая  медсестра,  делавшая  уколы.

- За  всю  жизнь  столько  не  кололи,  -  пробовал  шутить  Степан.
- Ну,  когда-то  надо  начинать,  -  бесстрастно  подыгрывала  она.

Медсестра  была  бледная,  как  смерть,  и  перед  уходом  поправляла  в  зеркале  тонкие,  состарившиеся  раньше  времени  волосы.  Провожая  её,  Степан  находил  в  себе  силы  улыбнуться:

- До  завтра.
- До  завтра,  -  эхом  отвечала  она,  стуча  каблуками  по  лестнице.

А  когда  медсестра  уходила,  на  Степана  наваливалась  тоска,  он  не  понимал,  зачем  тянет,  почему,  будто  мальчишка,  подчиняется  врачам,  не  в  силах  даже  под  конец  преодолеть  инерцию  жизни.
 
И  снова  приходила  медсестра,  растягивая  пытку,  и  снова  наступали  часы,  заставлявшие  каждое  мгновенье  переживать  смерть.  Теперь  он  все  больше  времени  проводил  на  постели,  растянувшись  в  грязной,  нестиранной  одежде,  измученной  бессонницей,  уже  не  разбирал  времени  суток,  устав  решать,  чего  боится  больше  -  ночей  или  рассветов,  и  перед  ним  все  явственнее  проступало  прошлое,  которое  он  теперь  видел  с  изнанки,  читая  его  скрытые  швы,  понимая,  почему  оно  кроилось  так, а  не  иначе.  Перестав  быть  загадочным,  прошлое  утратило  прелесть,  как  чудо,  оказавшееся  нехитрым  фокусом.  Степан  вспоминал  Пашку  умершего  от  ран,  свою  бывшую  жену,  вспоминал  некрасивую коллегу,  сержанта  с  вислыми  усами,  тёзку  пулемётчика,  которого  он  всё-таки  отпустил,  как  и  всплывавшие  в  памяти  картины  -  дача  с  желтевшими  одуванчиками,  летний  лагерь,  где  он  заболел  - стали  неотделимы  от  увитого  плющом  домика  на  морском  берегу,  который  рисовала  ему  мечта.  "Всё  -  сон",  -  думал  Степан,  и  эта  мысль,  неотвязная,  как  мышиная  возня  на  чердаке,  грызла  щель  в  его  сознании,  заставляя  стискивать  зубы.  Есть  он  перестал  и  в обвисшей  одежде  стал  походить  на  вешалку  с  узкими  плечиками,  а,  шаркая  в  уборную  стоптанными,  ставшими  великими  тапочками,  больше  не  задерживался  у  зеркала,  боясь  увидеть,  как  за  его  спиной  в  нем  причесывается  бледная  медсестра,  похожая  на  смерть.  И  перед  ним  все  чаще  вставала  одна  и  та  же  сцена  из  детства.  Посреди  двора  мать  рубит  голову  курицу,  по-женски  зажмурившись  и  отведя  от  себя  руки,  чтобы  не  измазаться  кровью.

- Мама,  мама,  -  тащит  он  её  за  подол,  когда  она,  швырнув  куриную  голову  скулившей  рядом  собаке,  вытирает  о  фартук  окровавленный  нож.  Склонив  набок  пасть,  собака  жадно  грызет  голову,  прижимая  её  лапой,  а  курица  беспорядочно  бьёт  крыльями,  бегая  по  двору.

Степан  чувствовал  приближение  смерти,  как  насекомые  -  приближение  дождя. Но  поговорить  об  этом,  ему   было  не  с  кем.  Зато  во  сне  с  любым  можно  было  помолчать.  Закрываясь  в  комнате,  он  зачастую  плакал,  а  во  сне  смеялся,  как  ребёнок...

В  ту  ночь  сон  не  приходил.  Степан  сидел  на  кровати,  обхватив  голову  руками,  и  видел  себя  ясно,  словно  на  просвет  в  дверном  проеме,  видел  будущее,  которое  ничем  не  отличалось  от  настоящего,  и  думал,  что  время  всего  лишь  зеркало:  человек  не  исчезнет,  если  оно  разобьётся  -  пропадёт  только  его  отражение.  В  темноте  он  прошёлся  по  комнате,  распахнув  занавеску,  всю  в  лунных  пятнах,  сел  на  подоконник  и  стал  крутить  в  руках  игрушечный  пистолет,  переворачивая  вниз  мушкой.  Потом  Степан  выгреб  из  аптечки  всё  снотворное,  размешал  в  стакане  и  выпил  мелкими  глотками.

Засыпая,  он  увидел  себя  ребёнком,  стоящим  около  стола,  под  которым  мог  свободно  пройти,  не  задев  скатерти  макушкой,  а  за  столом  на  облаках,  похожих  на  стулья,  сидели  старики  с  бородами.  "Это  была  ошибка,  -  улыбается  старший,  -  вручите  ему  настоящую жизнь". И  Степан  верил,  что  сбудется  этот  его  последний  сон.