Картинки детства. Зима

               


 
      Поздней осенью, по завершении полевых работ и выполнения Государственного Плана  Поставок, проводились Отчетные Собрания Правления колхоза, на которых решалось,  сколько выдать зерна и денег колхозникам на трудодень и другие вопросы. Обычно, как я помню, зерна выдавалось в зависимости от урожая от одного до двух килограммов на трудодень, а денег от двадцати до тридцати копеек. Некоторые вырабатывали по тысяче трудодней в году. В зависимости от важности и трудности выполняемой работы один рабочий день колхозника оценивался от половины до трех трудодней. Родители вырабатывали трудодней едва ли не больше всех.

      Расчет выдавали обычно к Октябрьским Праздникам  один раз в году, и кое-какие деньги у людей появлялись.
Мама шла в Лавку – так по привычке называли Сельмаг - и расчетливо запасала на весь год в первую очередь мыла и спичек, соли и керосина, потом ситцу на трусы, на рубашки, на занавески, а, уж потом сколь-нибудь кускового сахару и, может быть, немного конфет и пряников. Для нас, ребятни, только тогда и был праздник, да, еще в Новый год, когда на школьной новогодней ёлке Дед Мороз раздавал подарки с конфетами, пряниками, печеньем и душистым чудо-яблоком, которых в Сибири мы никогда не знали. Новогодние подарки были для нас на самом деле чудом, которое свершалось только под Новый год.

       В самые трескучие морозы мы, малышня, безвылазно сидели дома, выглядывая на улицу через протертые пальцами или продутые своим дыханьем ледяные глазки на оконных стеклах. Зимы были многоснежные и трескуче морозные: - иногда на лету замерзали сороки и воробьи. В такие морозы на улице стоял искрящийся седой туман, а, если день был  солнечный, то на небе появлялось три солнца: - одно в центре большое и настоящее, а по бокам большого желто-оранжево-красного круга два поменьше оптических, ложных. Проезжающие лошади, запряженные в сани, накрыты попонами  и закуржавели, ресницы их белые от инея, а из ноздрей свисают сосульки и энергичными клубами пышет горячий пар. Скрип санных полозьев и конских копыт режет ухо. Я много раз слышал, как лопался на реке лед, или в оголенных от снега местах рвалась от мороза земля, и тогда как эхо орудийного выстрела сильнейший гул раскатывался по округе.

      В такие морозы и школьники не ходили в школу, а вместе с дошколятами сидели дома, топили печи, лишь изредка выскакивая на двор за охапкой дров, впуская в избу густые клубы морозного белого пара. Я тоже, сунув ноги в свободные валенки, изредка выскакивал на улицу, чтобы быстренько, прямо с крылечка пустить в сугроб горячий фонтанчик, хватить ртом колючего воздуха, сплюнуть, с удивлением обнаружив застывшую на губах ледяную колючку, против воли своей нахохлиться, чтобы мгновенно покрывшиеся гусиной кожей живот и спина не касались быстро заледеневшей рубахи. Затем юркнуть в дом, взобраться на печку и вздрогнуть всем телом, сбрасывая с него колючий холод. Сидя на теплой русской печи, приятно слышать, как в ней потрескивая, а то стреляя, разговаривает веселый огонь в контраст простуженному дисканту надрывно звенящих за окном заиндевелых телеграфных  проводов.

 
      Когда морозы немного спадали, я тащился за отцом на конный двор, на ферму, в Контору - так называли Правление колхоза. Теперь вспоминая, я удивляюсь, как жили мы без часов. В ту пору в деревне нормальных часов не было ни у кого. У многих были часы-ходики с гирями, но запас хода у них был небольшой, и они останавливались. Первые настенные часы с двухнедельным запасом хода в нашем доме были куплены в числе первых односельчан, когда родилась Люда, и мама получила на неё денежное пособие. А раньше время определяли и «ходики» ставили по «петухам» да по солнышку. Однако, люди ни куда не опаздывали и все успевали. «Петухи» были «первые», «вторые» и «третьи». «Первые петухи» начинали свою музыкальную перекличку часов, этак, в три-четыре, и в спящей деревне их разноголосое пение было слышно повсюду. Прислушавшись и немного воображая, можно было слышать удивительные мелодии. Петухи перекликались примерно через час с завидным постоянством. Летом людям спать было некогда, и вставали преимущественно с «первыми петухами», которых было слышно особенно хорошо, а зимой спали и до «третьих», хотя из теплых стаек их тоже было хорошо слышно.      
      
      Мы с отцом шли поутру еще затемно, и «третьи петухи» не редко сопровождали нас. Все как ночью: - небо, словно огромное черное одеяло усыпано яркими крупными звездами и чуть различимыми созвездиями, а мерцающий млечный путь разделяет его на две части. Прямо над нами висит загадочный ковш Большой Медведицы, а чуть дальше ковш Медведицы Малой. Звезд столько, что никто в мире никогда не сможет их сосчитать. Краюха почти полной луны льет волшебный серебряный свет. Снежное покрывало на обочинах улицы, в огородах и в лоне Чулыма, сколь охватывает глаз, переливается завораживающими жемчугами и бриллиантами, и в этих сияющих чудным светом снегах под черным небом стоят силуэты деревенских изб и темная полоса леса за рекой. В лесу мне чудятся волки и зеленые огоньки их холодных отважных глаз. Светло, как днем, и всё окутано пугливой звонкой тишиной. Спят и не лают  собаки. А из печных труб голубые дымы уже столбами тянутся к небу.

      Я тянусь за отцом, то отставая, то забегая вперед, успеваю о чем-то его спросить, что-то приметить, и размышляю. Рассматривая на Луне пятна, я фантазирую всякую всячину и воспринимаю её как «Хлеба краюшку, которая висит над бабушкиной избушкой».
- А, почему Луну называют Месяцем?
- Месяц – это ведь время, это тридцать дней и ночей!
- Почему иногда говорят – Месяц, иногда – Луна. Вон, и в песне: - «…светит месяц, светит ясный…»  Или детская считалка: - «Вышел месяц из тумана, вынул ножик из кармана…».- Наверное, потому что, когда он выглядит острым серпом – это Месяц, а когда круглый – это Луна.
- И Земля со слов стариков лежит на огромной плоской сковороде, а сковорода та на трех огромных китах. Наверное, тем китам зимой очень холодно и покрыты они большими сосульками и снежными шапками.  Вот бы, дойти до края Земли и посмотреть!!!

    В то время дети и малообразованные крестьяне еще ничего не знали о космосе.

    Конный двор, усыпан мороженными конскими шавяхами. Лошади с мохнатой заиндевелой шерстью, лениво хрумают душистое сено и пронзительно скрипят копытами по снежному насту, и этот скрип слышен далеко за деревней. Сани с завязанными с вечера и поднятыми кверху оглоблями как орудия стоят в ряд. Не завязанные, брошенные на снегу оглобли считаются верхом разгильдяйства, и отец строго спрашивает за это. На дворе восьмиугольная избушка с жарко натопленной печкой и аккуратно развешанной конской сбруей каждой на своем вешале. Конюх и шорник, кажется, живут здесь постоянно. Когда с мороза заходишь в избушку, в лицо тебе ударяет теплом, кисловатым запахом сыромятной кожи и горьким запахом березового дегтя…
               
      Заходим в кузню. В ней хозяйничает кузнец Иван Андреевич Мартынов. Он встречает меня с напускной серьезностью:
- «Здорово, мужик!!!» - сначала со мной, потом вежливо с отцом. Мне он нравится. Очень нравится его волшебная работа, когда он большими клещами выхватывает из горна разогретую добела железяку и кладет её на наковальню; - как она брызжет искрами округ от ударов его молотка, как быстро принимает нужную форму, как шипит в бадейке с водой, остывая и закаляясь; - как льется горячий сноп искр из-под ручного точила, почему-то не обжигая рук Ивана Андреевича, когда он обтачивает грубую заготовку. Я зачарованно смотрю на все это, но  и побаиваюсь  его, потому что он постоянно подшучивает надо мной, над отсутствием у меня переднего зуба, в котором виновата, якобы, моя бабушка Аксинья Алексеевна, с которой я, якобы, всегда сплю.
- «Что, Витька? Это бабушка тебе выпердела зуб-то?!!» - посмеивается он.
Я прячусь за штаны отца, плотно сжимаю губы, но все равно с интересом наблюдаю за ним.
     Он небольшого роста. Его скуластое со впалыми щеками лицо, на котором сидят насмешливые глаза, кажется, закопченным с детства. На голове его сплюснутая старенькая шапчонка с завернутыми ушами, одно из которых торчит кверху, а другое, отвернувшись и покачиваясь, смотрит вниз.
- У него – то и нет двух зубов, в промежутке которых, когда он говорит, виден розовый пухлый язык!!! – с удивленьем обнаруживаю я.
 Он постоянно курит самокрутку, дышит  шумно, с переливами и хырчаньем, а, когда смеется, то часто закашливается и сочно сплёвывает куда-то в угол. Руки его  узловаты, с кривыми  корявыми пальцами, но работают эти руки проворно волшебно, кует ли он подкову, или подковывает ею лошадь.
 
      У меня были маленькие деревянные санки, точное подобие настоящих саней-розвальней с отводами, но без стальных подполозков. А мне хотелось, чтобы на моих санках были, как и на настоящих, такие же, отполированные снегом подполозки, чтобы они также блестели, я ведь в них собирался запрягать жеребенка. По просьбе отца Иван Андреевич берется оковать мои санки, и, когда он накладывает разогретую докрасна светящуюся полосу на полозья санок, из-под неё выбегают небольшие языки пламени и санки дымят. Я немею от ужаса и не могу проронить ни слова, ни вопля. Сердце мое леденеет, из глаз горошинами выкатываются беззвучные слезы. Мне кажется, что мои любимые санки вот-вот сгорят. Я хочу сильно-сильно закричать, чтобы он быстро-быстро перестал делать это.  Но голос не слушается меня…  А он, как бы, не замечая моих переживаний, еще добавляет: - « Ну, Витька, горят твои сани!» И лишь по окончании работы обнимая, утешает: «Не бо-о-йсь, мужик, жениться на них будешь!»