Зарисовки в метро. Напротив

Мы стояли друг напротив друга у самых дверей вагона. Она — с книгой в руках; я — у боковой стенки, слегка опираясь на зонт-трость.

Молодая девушка была довольно мила и ухожена. На лице — минимум косметики, маникюр едва заметен, пальцы — тонкие, правильной формы, без чудовищных накладных ногтей. Собственные русые волосы — без сложной укладки, но идеально расчёсанные; лёгкий, едва уловимый пробор придавал её лицу строгость. На сгибе левой руки висела сумка классического чёрного цвета от Furla; на плечах — дафлкот спокойного песочного оттенка, из тех, что не кричат о цене, но выдают её; под ним — шерстяная водолазка из тонкой пряжи болотно-охристого цвета.

«Может, у этой очаровательной незнакомки в роду были британские моряки?» — мелькнула у меня мысль. Подтверждением догадки служил роман в её руках — «Карибская тайна» Агаты Кристи. Книга, судя по всему, была издана в семидесятых — не из тех новоделов с грубыми страницами, запахом типографской краски и порой ужасающей редактурой. Нет, эта книга была с историей. Её страницы, пропахшие временем и чужими прикосновениями, казалось, хранили память о нескольких поколениях читателей. Они слегка пожелтели и истончились от времени — вероятно, как и кожа человека, читавшего их первым, — но ещё не утратили чарующего шелеста и того особого аромата, что так дорог мне в старых изданиях.

Глаза девушки скользили по строчкам в такт покачиванию вагона; в них то вспыхивал огонь морского маяка в тумане, то набегала мгла, словно вечернее небо над Саутгемптоном или Антверпеном. Иногда она переворачивала страницу, и подушечка пальца на миг задерживалась на бумаге — так касаются не текста, а чужой кожи. Тонкое запястье, выглядывавшее из рукава, было тем редким местом, где ухоженность перестаёт быть дисциплиной и становится обещанием. Я смотрел дольше, чем позволяют приличия, и уже не столько читал вместе с ней, сколько воображал, как эта старая книга лежала бы у неё на коленях, если бы вагон шёл чуть медленнее.

И только шагнув на перрон, я поймал себя на мысли, которую не решился бы произнести вслух: мне вдруг захотелось узнать, как выглядит её ступня, освобождённая от тонкого чулка, и каким было бы её лицо, если бы она подняла глаза не на строчку, а на меня.

И, слегка опираясь на свой зонт-трость, я шагнул в гудящее московское утро.