Повесть о человеке, который выживает в боли, одиночестве и отчаянии — и всё же выбирает быть рядом: с ребёнком, которого не может полюбить в общепринятом понимании этого слова, но не бросает; с женой, с которой они давно не говорят, но которая всё ещё дышит рядом; с Богом, который молчит, но тоже рядом; и с самим собой.
Это не роман о чудесном исцелении. Это — молитва из шрамов: о силе в немощи, о вере в неверии, о мужчине, который поднимается на чердак, потому что боится упустить последнее, и находит тетрадь женщины с её молитвами и признаниями, которая говорит: "Я почти ненавижу его… но люблю больше всего на свете".
Это книга о том, что даже в самом глубоком аду можно сказать: "Сегодня — да!"
Глава 1. Овца.
-Интересно, как же еще нужно устать, чтобы Бог сказал – достаточно?
-Ты что-то сказала, Жень? – не отвлекаясь от дороги, спрашивает Никита.
Она повторяет. Он продолжает ехать, изредка бросая взгляд на навигатор. Скоро будут на месте.
-Это был риторический вопрос? Кто ж на него ответит? Да и ты вроде никогда особой верой не отличалась. Что вдруг?
-Да потому, что я уже не знаю, что спросить и что сказать. Я устала. От всего. От того, что ничего не получается, сколько бы не вкладывались. От того, что я не понимаю Сашу, от его поведения, от того, что я бьюсь, а результаты крупицы, от этих косых взглядов прохожих и соседей. От этих бесконечных вопросов “А как ваш мальчик?”, “А что говорят врачи?”, “О, молодцы, что занимаетесь! А прогресс то есть?” Да нет никакого прогресса, и что дальше нам теперь?
-Женя, мы сейчас за городом, и связь здесь не такая хорошая, навигатор постоянно ерунду выдает, я с трудом по карте пытаюсь вспомнить, где будет нужный поворот. Прости, но не до философии сейчас. Мы кажется, мы и сняли на лето этот дом, чтобы отдохнуть с Сашей от всего этого, чтобы никого не видеть. Я сам уже ничего не понимаю. Меня сейчас больше волнует вопрос, насколько там стабилен Интернет, чтобы я мог работать. Хозяева обещали, что да, но кто их знает.
- Никит, а тебя, кроме работы, что-то еще волнует в этой жизни?
Он напрягся. “По ходу она опять поругаться хочет. Что ей опять не хватает? Деньги, видимо, не я зарабатываю, а они сами волшебным образом на картах появляются.”
-Например? – спрашивает он.
-То, как я устала с Сашей, то как я занимаюсь с ним, а он почти не говорит, как меня достали подруги своими детьми, какие они у них молодцы и уже по слогам читают, а Саша только в 6 лет еле фразу из трех слов сказать может и до двух считает с трудом, его бесконечные истерики, как я вся хожу покусанная и поцарапанная, потому что он не понимает слова “Нет”. Как в дальнейшем его обучать, в какую его школу возьмут?
-Жень, а для чего я работаю? А откуда мы берем деньги, чтобы оплачивать все его развивашки? А ты не думала, что, если я молчу и не плачу тут с тобой, это не значит, что меня не беспокоит Саша и его будущее.
Он не кричит, но тон уже повышен. “А что от него еще можно было ожидать?” - с комом в горле думает она.
-Зачем ты так сразу?- все, что она может сказать.
-Я тебя понимаю, но ты и меня пойми. Мы работаем над одной проблемой, только каждый как может.
-Я вообще не знаю, была ли эта идея снимать этот дом хорошей. А вдруг мы не справимся на новом месте, где для Саши все незнакомое, вдруг мы нарушим всю его стереотипность. Ему же тяжело, когда что-то не по плану.
-Ну попробовать же можно. Ну в крайнем случае, бросим все и вернемся в город.
-Наверное... Я уже ничего не знаю…
-А между прочим, кажется, мы уже на месте. Да, это тот дом как раз. Теперь наш на два месяца. Ключи от ворот, кажется, у тебя. Открой, пожалуйста, Жень, я заеду.
И, помолчав пару секунд, добавил.
-И да, кстати, возвращаясь к вышесказанному. Секса…нормального давно не видел.
Она замирает от неожиданности.
-Что?
-Ну не знаю. Просто факт. Я не к тому, что мне надо прямо сейчас. Но вообще. Подумай просто.
Женя не знает, что ответить на такое и выходит из машины. Саша в детском кресле на заднем сидении начал беспокоиться. Он мало говорил к своим шести годам. Только начинает повторять, постепенно переходя на крик “Мама…Мама”.
-Саша, мама не ушла никуда, вон, видишь, она, - попытался успокоить сына Никита. Сейчас нам ворота откроет, и каааак заедем!
Никита старается максимально эмоционально и весело говорить с сыном, но тщетно…Истерика уже в процессе. Да что ж делать теперь?
-Саша, не плачь, вот она, вот же.
Да что ж она все ковыряется с этим замком, что там так долго открывать можно?
Он опускает водительское стекло.
-Жень, ну чего?
-Никит, не получается у меня. Ключ вставляю, и не крутится, ни туда и ни сюда.
-Да, ёлки зеленые…Что же мне с вами делать? Саша, замолчи! – отчаянно рявкнул он. Саша тем временем уже колотил ногами в кресло отца.
-Что ты на него кричишь? Он же болен, не понимает.
-Ага, а ты на него никогда не орешь, можно подумать, самая терпеливая?
-И что, мы теперь половыми органами меряться будем?
-Да ну тебя. Иди сядь за руль, заезжай сама. И ребенка успокой.
-Ага, ты его довел, а мне теперь успокаивать. Да и не умею я на твоей машине ездить, габаритов не чувствую.
- Все, как везде. Давай садись быстрее уже.
Женя подбегает к машине и первое, что пытается сделать, это обнять Сашу, но тот отталкивает её руками.
-Саша, Саша, малыш, успокойся. Я здесь! Смотри, куда мы приехали…Сейчас гулять пойдем. Малыш, успокойся! Каких ты домашних животных знаешь? – спрашивает она, чтобы хоть как-то отвлечь ребенка.
-Овца!!! – отчаянно сквозь слезы кричит Саша,
“Удивительно, что не кошка или собака… Неужели так меня обругал?” - думает она.
Раздражение Никиты сменяется смехом.
-А парень, оказывается, с юмором растет. Между прочим – показатель интеллекта.
“Правда, ни фига себе. Ответил по своему. И главное - в тему.” - думает он про себя.
-Ты тоже меня овцой считаешь, что ли? - со вздохом спрашивает она.
-Да никто никем не считает тебя, Жень. Но это было забавно. Надо запомнить, - подмигивает он. – Давай подождем, пока он успокоится. Я сам открою, сам заеду. Так, проще, видимо.
-Вот уж, правда. Меня никто не считает… никем.
Женя отстегивает Сашу от кресла, он вылезает из машины. Слезы уже не были бурными, но все еще шли. Ну ладно, могло быть хуже и с дракой. Все-таки “овца” помогла. И на том ей спасибо. Она садится на корточки и пытается посмотреть сыну в глаза. Саша отводит взгляд. Он все еще избегает зрительного контакта, как и избегал на втором году жизни. Именно тогда Женя и заподозрила, что что-то не то, а не просто “он позже заговорит”. Но никто не хотел слушать. От врачей было не добиться ничего, а на то, что ребенок не говорит, ей только отвечали “Ну вы, видимо, с ним мало занимаетесь. Надо больше разговаривать с ребенком самой”. Ага, если бы все так было просто. Да и родственники с друзьями тоже включались со своими разговорами про соседку тетю Дусю, у которой сын до пяти лет молчал, а потом Шекспира в подлиннике читать начал, да сто пятьдесят раз рассказывали анекдот про еврейскую мамашу, которая вначале сокрушалась, что сын не ходит, потом из-за того, что он не говорит, а потом она постоянно кричала “Сядь и помолчи”.
-Ну все, пять минут – полет нормальный, кажется успокоился. Я пошел открывать. Саша, я никуда не ушел, смотри, я здесь, вот ключ, его надо вставить в замок и дверь откроется. Вот почему не сделали автоматические ворота здесь?
-Ну что ты хочешь, дом старый. Что-то более новое и продвинутое мы вряд ли потянули бы. Сашины занятия большую часть бюджета съедают.
-Это да. Что-то замок и вправду не открывается. Только этого еще не хватало сейчас… Погоди, кажется, получилось. Просто старый и ржавый. Ага, ну слава Богу.
Никита распахнул ворота и вернулся в машину. Женя и Саша пошли во двор пешком.
Глава 2. Минус одна головная боль.
Двор был небольшой и казался немного диким. Стояли высокие деревья, несколько ёлок, сосна и пара берёз. Кто-то когда-то давно их посадил. Когда-то кто-то здесь жил, строил планы, любил, о чем-то переживал. В углу двора стояли старые, но добротные детские качели и песочница. Как раз удачно для Саши. Была небольшая деревянная беседка. Дом тоже был небольшим, но вполне достаточным для них. На крыше - потемневшая от времени черепица. А на втором этаже, за заколоченным окном - еле видимое пятно. Похоже, что чердак. Впрочем, сейчас не особо до этого.
Женя решает показать Саше двор.
-Саша, смотри, как здесь хорошо, мы теперь тут жить будем. Смотри, качели, хочешь покачаться?
-Хочешь покачаться, – эхом повторяет Саша, испуганно озираясь по сторонам.
“Опять эта эхолалия” – думает она. “Сколько же еще предстоит с ней бороться. Ну хорошо, что хотя бы “нет” говорить научился. Как теперь “да” научить?”
- Саша, нужно говорить “Я хочу покачаться”.
-Я хочу покачаться, - опять эхом отразил Саша.
Ну ладно, хоть так…
-Пойдем.
Он начинает качать Сашу на качелях. Ему всегда это нравилось, он не боялся, когда качели взлетали высоко вверх. Он вообще мало чего боялся. Он не боялся боли. Его не надо было подготавливать к прививкам, уколам, взятию крови. В лабораториях медсестры больше начинали с ума сходить перед процедурами, ему же все всегда безразлично. “Вот повезло” - сказал бы какой-нибудь неискушенный родитель. Ах, если бы…
-Саша, пойдем, деревья посмотрим.
-Нет.
Ага, все-таки “нет” он знает, когда сказать.
-Пойдем, посмотрим, там здорово.
Саша нехотя слезает с качелей.
-Это что?
-Ёлка.
-Правильно, умничка. А это?
-Сосна.
-Здорово! Какой ты молодец!
Вот, все-таки что-то знает, не зря мучаемся. Хотя… Толку с этих деревьев. Где он это в жизни применит?
-А это?
Молчание.
-Что это, Саша? Ты знаешь.
-Рябина.
-Ну как же? Здесь и листочки не такие, и ягодок нет. Думай, думай. Бе…
-Береза.
-Ну вот видишь, молодец.
К ним подходит Никита. Он уже успел перенести из машины все вещи во дом.
-Жень, я, конечно, все понимаю, но может быть не стоит превращать первый день в ABA-терапию? Успеете еще позаниматься. Дел невпроворот. Все это разложить расставить. Да и есть хочется в конце концов. Ты же собрала что-то пожевать?
-Ох да, проза жизни. Да, конечно, собрала. В рюкзаке ланч бокс для Сашки и нам бутерброды.
-Ну вот и отлично, давайте поедим уже. Пойдемте в дом.
В гостиной стоял небольшой стол, как раз на семью из трех-четырех человек. В кухне было все необходимое, чайник, микроволновка, посуда, холодильник, плита, и о чудо, даже посудомойка. Минус одна головная боль. Он погрела еду для Саши. Вроде все, как он любит, картошка с курицей. Но он сидит над тарелкой и не ест. Что это? Не хочет? Стресс из-за новой обстановки?
“Да, Господи, мы все сейчас в стрессе.” - думает она. - “А сколько еще предстоит сегодня? Зачем мы во все это ввязались?”
Она берет своей рукой руку Саши с ложкой и спокойно, не торопясь, кладет ему первый кусок в рот.
-Пробуй. Вкусно.
Саша не сопротивляется. Уже хорошо. Но и не стремится сам есть. Второй кусок, третий. Начинает есть сам. Минус еще одна головная боль.
А впереди еще столько дел сегодня… И ни у него, ни у неё нет ни одной мысли о том, что спустя два месяца они будут благодарить Бога за этот день, когда они оказались здесь, за все, что будет потом и даже за этот проклятый ключ, который никак не хотел поворачиваться.
Глава 3. А если?
-Женя, ну чего, он уснул?
-Да, удивительно, легко удалось уложить. Я боялась, на рогах будет от новых впечатлений. Но, видимо, устал. А как я устала за сегодня…
-А как я…
-Ну что, опять меряться будем, сам знаешь, чем?
-Да нет. Просто, пойми, я же тоже и за рулем был, и на нервах. Мы оба устали, День был, мягко говоря, непростой. Давай по пивку что-ли? Пойду возьму в холодильнике.
-Ага, я бы тоже не отказалась.
Он разлил холодное пиво по кружкам. Наконец в первый раз за этот день можно спокойно просто вздохнуть. В доме все необходимое есть, вещи разложены, Саша спит вроде бы крепко.
-Ну что, давай за нас?
-Давай.
Они чокнулись кружками. Наконец наступила тишина…
Она берет кружку обеими руками, как будто хочет охладить обе ладони. Руки за целый день устали от кучи дел, а голова устала от всех мыслей за последние несколько лет. Оба делают несколько глотков. Холодное, почти без горечи, насыщенное… Он закрывает глаза.
“Как же хорошо, когда просто тишина.” - думает она. - “Когда не нужно куда-то бежать, за всем следить, думать, ничего ли не забыла. Пусть это продлится хоть сколько-нибудь. Пусть он ничего не скажет. Просто пусть будет тихо и… ничего. Хотя…”
Она хмурится и поджимает губы. Лицо, спокойное несколько секунд назад, становится напряженным. Она пытается прислушаться.
-Никит, ты ничего не слышишь? Какой-то странный звук?
-Нет. Откуда?
-Откуда-то сверху...
-Хм…И правда. А что это может быть? Не пойму откуда, но точно сверху. Как трещит что-то.
-Да. Или…о Боже, это жужжание. Неужели осиное гнездо где-то… Я боюсь их... И у Саши аллергия сильная. Я, конечно, взяла все лекарства на экстренный случай, но только этого не хватало…
-Да уж... Пойду посмотрю.
-Может специалиста вызвать?
-Я пока просто посмотрю.
Он идет на второй этаж, звук становится громче и отчетливее. Да, это правда, жужжание. Ощущение, что с чердака. Правда только этого еще не хватало. Он ненавидел ос. С детства. С тех пор, как однажды, упал в куст и его укусили в лицо. Но тут без вариантов. Еще и фонарик не взял, и телефон, чтоб подсветить. Да что ж такое… А нет, фонарик лежит, кто-то заботливо оставил. Ну что… Надо идти на чердак.
Глубокий вдох. Открывает фонарик. В глаза бросается сундук в углу. А выше… Не пара ос. И не случайные знакомые…
Гнездо. Большое. Серое. И в нем движение. И если б осы…Шершни…
Он замер. Рука с фонариком дрогнула. Свет задрожал на гнезде, на этих ползающих телах. В голове пронеслись воспоминания. Куст. Боль от падения. Страх. Боль от укуса. Крик матери. Он молча стоит. Потом аккуратно закрывает люк. А дальше вопрос, достойный Чернышевского.
Он спускается вниз. Она напряжена.
-Ну?
-Все гораздо хуже, чем я думал. Гнездо. С шершнями.
Лучше б со змеями, подумал он про себя…
-Господи… что делать теперь? Вечер…Кого мы вызовем? А если выползет кто, а там Саша.
Она нервничает, голос срывается. Почти до слез. Он возмущается.
-Женя, ты можешь обстановку не нагнетать хотя бы? Ты своими истериками хуже Саши иногда. Дай погуглю, посмотрю.
В другой ситуации, Женя тоже бы возмутилась, если б он ей так сказал, но сейчас, её психика отказалась воспринять его грубость.
Он достает телефон и начинает нервно искать. Да понять бы, что делать, а еще где бы все это взять. Ага, собственно средство против, средства защиты: маска, перчатки.
-Черт, сколько я пива успел выпить? – вспоминает он, понимая, что не может сесть за руль.- Вроде не больше 200 грамм. Да нет, рискованно. Только если литр воды залпом выпить, и то не факт, ну его в топку.
Господи, как все не вовремя, как всегда.
-Если я подожду, я не успею. Магазин в двух километрах. Закроется через час. Короче, я иду туда. Люк я закрыл, они не выйдут. Сама туда не лезь, поняла? И да, прямо сейчас проверь, все ли у нас из лекарств.
-Никита, у тебя же тоже может быть реакция сильная.
-Я в курсе. У тебя тоже. Поэтому и надо проверить.
Она берет аптечку. Пальцы нервно перебирают упаковки.
-Смотрю. Шприцы, ампулы со всем, чем надо, салфетки, антигистаминные, обезболивающие, охлаждающие пакеты. Все, как врач говорила. Да и вот тут инструкция от неё. Вот детские дозировки, вот взрослые.
-Ну умничка…Я пошел. Если вдруг, что-то поймешь или вспомнишь, не тяни, быстро набирай мне. И да, срок годности проверь все же.
Давно он меня так не называл. Даже странно. Неожиданно.
Он вышел, запер за собой дверь. Она осталась одна. В одной из комнат спал Саша.
“А если он не успеет? А если купит, но не то? А если шершни выйдут, а мне самой только от их жужжания и внешнего вида дурно становится? А если Саша проснется и пойдет туда, куда не надо? А если его ужалят? Я если я растеряюсь и не смогу ничего сделать? А если скорая сюда медленно ехать будет? А если тоже самое случится с Никитой? А если мы с Сашей останемся без него? Блин, какая я эгоистка, думаю о себе, как мне в быту тяжело будет и не думаю о том, что он живой и должен жить, что он просто так мне нужен. А если еще что-нибудь? Как же меня достало это “А если?””.
Она села на корточки и прикрыла глаза руками. В голове были его слова “Ты своими истериками хуже Саши”, “Мне сейчас не до твоей философии”, “Можно подумать ты на него никогда не орешь, самая терпеливая”. Нет, он, конечно, не прав, я не заслуживаю таких слов. Как он портит все своим хамством.
А если это не хамство, а защита? Способ справиться? Не сойти с ума? Она посмотрела в окно на дорогу, по которой он ушел. Больше всего ей сейчас хотелось позвонить ему, расплакаться, попросить поскорее вернуться, извиниться за свои капризы, за то, что не замечала его, ни как человека, ни как мужчину, что пусть по-другому, нежели раньше, но все равно его любит. Но как же это трудно. Он просто взяла телефон. Открыла чат с ним. И просто набрала “Проверила. Сроки в порядке. Жду.”
Отправила. Положила телефон на стол экраном вниз. Через минуту вибрация. Она не смотрит. Ждет. Еще вибрация. Он ответил “Спасибо. Скоро вернусь. Не переживай. Все будет.”
Она читает. Перечитывает. Что-то рвется внутри, где-то в груди, где-то между сердцем и горлом. Больше эмоций сдерживать не получается. Она плачет. В первый раз за долгое время. Не тихо. Но и не громко, чтобы Сашу не разбудить. С каждой слезой и дыханием уходит тяжесть, граничащая уже с физической болью. Она вспоминает, давно, ещё до Никиты и Саши, в юности, она читала одну книгу. Там была женщина, по сюжету можно сказать, юная девушка, которая кормила грудью чужую девочку, чужого младенца, и это напоминало ей о её собственной трагедии и боли. И там были слова, которые тогда, давно её задели, но казались странными тогда, а сейчас как будто отражают всю её суть в данном моменте: “Хорошо, когда женщина плачет. Ей нужно плакать. Плохо, когда у женщины нет слез.” И впервые за долгое время, она чувствует – он не зверь и не враг, он рядом, как может, он делает, что может, даже если не может она.
Глава 4. Хорошо, когда женщина плачет. Ей нужно плакать. Плохо, когда у женщины нет слез.
Шаги. Ключ в замке. Он вернулся. В руках большой пакет. В нем аэрозоль, маска, плотные перчатки.
-Ты уже здесь? Удалось все достать?
-Да, мне нужно внимательно почитать инструкцию. Не отвлекай меня сейчас, пожалуйста. И там где-то была куртка поплотнее на плохую погоду, найди её.
-Ты сейчас собрался? Никит, темно уже. Как ты будешь? Я боюсь.
-Жень, ты дура или как? Я для чего туда бегал сейчас по твоему? А мне не страшно, как думаешь? Конечно, сейчас иду, тебе хочется, чтобы они ночью вылезли? А если в стенах щели есть, не думала? Даже если я сию секунду обработаю это гнездо, они что там сразу все сдохнут? Ага, размечталась.
“Ну вот, он все-таки хам… А я плакала, думала, что он не враг. Хорошо, что я не стала еще перед ним унижаться со звонком.”
-Ну вот, ты опять.
-Жень, давай сейчас с этим разберемся, а потом поговорим. Ну правда, не до лирики. Все, все потом, потом даже извинюсь перед тобой, если ты так этого хочешь.
Он читает инструкцию. Действие с расстояния шести метров, ага, ну уже лучше.
Она идет искать куртку. Молча возвращается с ней. Кладет на стол.
-Вот.
Он смотрит на неё. Не гневно. Без злобы. Просто смотрит. Она стоит у стола. Не плачет, но видно, что плакала недавно. Она молчит. Он начинает.
-Жень. Я не…Я не хотел. Но если я сейчас начну с этим всем “Ты права”, “Извини”, “Мне страшно тоже”, я не пойду на чердак. Я не смогу просто.
Она молчит. Он продолжает.
-Я не герой. Я не сильный. Меня не надо хвалить. Я должен. И без вариантов. И если я сейчас начну жевать эти розовые сопли, я сломаюсь. Вам это надо?
Она молчит. Ей все еще обидно, но она начинает его понимать. Да, так и есть. Он тоже на пределе. Как и она. Как и все, кто в схожей ситуации.
Его руки дрожат, но перчатки уже на них. Осталось маску надеть. И куртку. И аэрозоль взять, как оружие. Ну вот и все.
-Я иду.
-Нет.
-Ну что опять?
-Не надо. Не надо, чтобы ты был сильным.
-А каким мне надо быть, чтобы тебя это устроило?
-Просто будь.
-Так, все, потом об этом.
Она кивает. Он поднимается и исчезает в темноте.
Она садится, обхватывает голову руками и затыкает уши. Хочется убежать куда-то от этой реальности, чтобы не слышать это мерзкое жужжание, шум распыления аэрозоли. Впрочем, убежать все равно не получается, эти звуки отчетливо слышны в мыслях. Да и наяву, несмотря на закрытые уши.
“Хоть бы он какой звук подал, но нет…” - думает она. - “Вроде бы я слышу его шаг… А сейчас нет… А если какой-нибудь шершень вылетит? Как же хорошо быть страусом, голова в песке и нет меня. Или как в детстве, глаза закрыл, и меня нет. Сколько времени прошло? Несколько минут всего…Почему так долго? Вроде бы он снова сделал шаг… Еще один… Или это не он? Или это дерево за окном? Да, это просто ветер… Просто ветер… Просто бесконечный ужас. Я не могу больше…”
Она смотрит в сторону лестницы на чердак, на её первые ступеньки. Потом на время в телефоне. Еще одна минута позади, медленная и мучительная. Она продолжает слышать шум… и своё собственное дыхание.
“Если он сейчас не спустится, я пойду сама.” - думает она. - “А если хуже сделаю этим? Он же сказал ждать… Он всегда возвращался… Но если это тот самый случай, когда - нет?”
Она встает и делает несколько шагов в сторону лестницы. Останавливается и прислушивается.
“Он все-таки говорил ждать. А я уже не могу ждать. Но я боюсь. Хоть и нет уж сил бояться… Стало тише, вроде… Он закончил распылять? Кажется, да… Точно, да… Жужжание осталось. Понятно, что они не сразу погибают. А если с ним что-то не так?”
Шум закрытия люка. Слава Богу, он сейчас спустится. Она его видит. Он не быстро спускается. Тяжело дышит. Снимает куртку, маску, перчатки. Бледный. Что у него с рукой?
Он делает еще шаг. Останавливается. Потирает запястье. Она видит на нем красную точку. И кисть уже отекла. На виске под волосами капля пота стекает к глазу. Он не моргает. Взгляд пустой. Или опустошенный.
-Что?
“Господи, пусть он скажет, что все в порядке, даже если это неправда.” - думает она и быстро качает головой, как будто хочет отмахнуться от этой мысли.
-Укусил, - вздохнув и откашливаясь, отвечает он. - Не совсем плотно изолироваться удалось.
-Только один и в руку?
-Да.
-Тебе дышать не тяжело?
-Вроде нет.
-Голова не кружится?
-Немного. Но рука опухает и шевелить труднее становится.
Он говорит, но голос у него хриплый, слова срываются, будто цепляются за что-то в горле. Пробует пошевелить большим пальцем, палец шевелится, но сама кисть… Как чужая. Только боль от укуса в запястье вполне себе своя и реальная.
-Я сейчас, - говорит она и скрывается за дверью.
“Черт!” - думает он. - “Черт! Я не хочу сейчас об этом думать. Я не пойму, что это то ли страх, то ли это аллергия. А если я скажу ей, а она запаникует, что тогда? А если не скажу и сдохну тут сегодня или завтра? От своей гордости, от шершня, от вообще этой жизни. И она останется одна. С Сашей и его “овцами”. С его миром, непонятным никому. Блин, как же укус этот жжет… Мне что, кислоту под кожу капают?”
Её руки дрожат, но деваться некуда. Ломает ампулу, что ж не ломается она. Ага, наконец. Набирает шприц, берет салфетки возвращается к нему.
-Тебе не хуже?
-Вроде нет.
-Сейчас укол сделаю. Потерпи минуту.
-А у меня есть варианты? – он прикрывает глаза. -Только…не оставляй. Пожалуйста.
-Я никуда не уйду.
Он кивает.
-Давай.
Она делает укол.
-Все. Больно было?
-Ну как тебе сказать? Шершень больнее кусается. Да нет, нормально.
-Ты как, как дышишь?
-Да ничего.
-Жало? Достал?
-Ага.
-Сейчас лед принесу. Что ж я туплю, время теряю.
Льда не было, а вот аптечных охлаждающих пакетиков было много. Все-таки не зря собралась.
-Блин, я их разбивать не умею. Точнее сил не хватает. А нет…Разбила. Надо со всей дури только.
-Видишь, можешь же, - улыбается он.
-На, держи, прикладывай.
-Ага.
Он берёт пакетик и пытается приложить к запястью. Получается неловко, пальцы непострадавшей руки дрожат и скользят, он морщится от прикосновения холода к горячей и отёкшей коже. Она видит это.
-Дай, я сама.
Она забирает пакетик и сама прижимает его к его запястью.
“Какая же у него горячая кожа здесь.” - думает она. - “Я даже коснуться не успела.”
Он снова морщится уже сильнее. Она видит, что он сжимает губы. Понятно, что больно и холод острее ощущается.
-Подожди, - она старается говорить тише и спокойнее. - Потерпи. Надо.
Он кивает молча и не сопротивляется. Кожа быстро привыкает к холоду.
-Ну вот уже терпимее. - говорит она. - Держи таблетку, чтобы боль снять. Я даже боюсь представить, каково это.
Она идёт на кухню. Трогает графин с водой, вода еще горячая не успела остыть.
“Всё, как всегда, вовремя” - думает она и открывает кран. Ждёт, когда потечёт холодная вода. Наполняет стакан и возвращается к нему.
-Спасибо, - кивает он, беря воду. Несколько секунд смотрит на неё, и их взгляды встречаются. Он опускает глаза, еще раз кивает и повторяет, но уже намного тише. - Спасибо.
Она садится рядом. Лицо безучастное. Смотрит на его руку, трогает её. Отек нарастает. Кожа горячая. Но дышит ровно.
-Тебе не хуже? Может, скорую?
-Да нет, норм.
-Просто так воду пей. Я еще принесу.
Она сидит рядом. Держит его руку. Не для проверки, не для контроля. Просто держит.
-Ты молодец!
Он молчит и слегка улыбается одним уголком губ. Одним движением пожимает плечами.
-Не факт, что еще все получилось, - начинает он после паузы. - Завтра проверить надо. И гнездо это к черту выбросить. Или они сами о себе дадут знать. Но… все же надеюсь, что нет.
-Я с тобой пойду.
-Ты же боишься их, как не знаю чего.
-Ты тоже, и что?
-Ну сейчас уже не так должно быть опасно. Малая вероятность, что кто-то еще есть.
-Ты молодец! Что просто…остался.
Он не отвечает. Просто слегка сжимает ее пальцы. Рука шевелится, отек перестает увеличиваться. Боль пульсирует, но уже чуть тише. Он смотрит на неё.
-Спасибо, - тихо говорит он.
-Да ладно, - говорит она. Её голос тоже тихий. Но уже не безжизненный. Какие-то новые нотки в нем все же есть. Потом продолжает.
-Ты бы в такой ситуации сделал бы то же самое.
-В какой? - нахмурившись, не сразу спрашивает он.
-Ну если бы я была укушена. И аллергия развивалась.
Он вздрагивает и быстро качает головой. Пальцы по прежнему продолжают сжимать её руку. На секунду он сжал её сильнее.
-Ну не знаю,-шепчет.-Наверное.
-Не наверное. Ты уже однажды и Сашу спас. Год назад примерно, когда я на маникюр ходила, а его оса укусила. Ты не растерялся. Хотя, конечно, хорошо, что я заставила тебя матчасть выучить, хоть ты и не хотел. Тебя даже врач потом похвалил.
-Ну там было почти безвыходно. Скорую то я вызвал, но до неё что-то делать было надо. Я б сам себе потом бы не простил и тебе бы в глаза не мог смотреть.
-А если б моя жизнь под угрозой была, это было бы “выходно”, - улыбаясь, произносит она и замолкает. Смотрит на его руку и на пакетик со льдом, в котором уже образовалось приличное количество воды. Потом переводит взгляд в сторону, и он останавливается на невыброшенном шприце, лежащем на столе. Поджимает губы, хмурится и, вздыхая, произносит:
-Кстати, мне завтра-послезавтра это тоже предстоит.
-В смысле? - теперь уже хмурится он, пытаясь найти пространство для юмора. - Ты пчелолечение пробовать собралась? Или умирать собралась?
-Ага, а еще я дура, - усмехается она и, заметив, что он отвёл глаза, продолжает. - У Алёны на приеме была. Курс инъекций назначила. На две недели.
-Ты делала уже раньше?
-Да. Сама, всегда сама.
-А теперь?
Она не отвечает сразу, только снова в сторону отводит взгляд. Молчат оба. Он тоже смотрит на шприц. Потом на неё. Потом на её руку в своей руке. В голове - картинка: она одна, в руках шприц с открытой иглой и капелькой лекарства на острие и её нерешительность и страх. В реальности он этого не видел никогда, но предполагал, что так и было.
А она вспоминает, как стояла перед зеркалом со шприцем в пальцах и мыслью в голове “Просто сделай. Давай уже.” Как в первый раз боялась воткнуть иглу слишком глубоко или вовсе сломать её. Как боялась выронить шприц с лекарством. Как боялась предстоящей боли от его введения. И как каждый раз думала: “Когда же я уже перестану бояться?”. А потом… Просто брала и колола. И пусть так. Зато никто не видел её слабой и уязвимой.
-Теперь, - говорит она тише и, снова на мгновение задумавшись, продолжает. - Не знаю, вероятно тоже.
Они продолжают сидеть и молчать. Где-то в доме во сне Саша что-то бормочет. Не хватало только, чтобы он проснулся сейчас. Хоть бы обошлось.
Она смотрит на укус. А все-таки он, правда, молодец, пошел туда, хоть и боялся сам. И с Сашей год назад не растерялся. Все-таки это лучше, чем даже самые лучшие слова без действий.
“А я к нему, с его грубостью, хамством, без конца к нему с этими дурацкими намеками пристаю” – думает она. Дыхание учащается, в щеках становится жарче, взгляд опускается вместе с головой. - “Как же хочется сказать “Извини”. Как это сказать и не расплакаться? За то, что не верила и не видела. За то, что считала его толстокожим хамом. А он просто пытался выдержать. За эти измерения, будь они неладны. А вдруг он просто отвернется? А вдруг просто скажет “Да ладно. Забей”?”
Она молчит и просто смотрит в пол. Он видит, что она что-то хочет, но не может. Пальцы дрожат, колени сжимает. Плечи напряжены, как будто ждут удара. Он понимает, что она ждет, чтобы он сказал первый.
“Блин, как же это все не вовремя. Что мне делать?” - думает он, открывая рот, чтобы начать говорить, но тут же закрывая его. Слова как будто застревают. Или голос выключается. В голове всплывают слова его матери “Ты такой же агрессивный, как и твой отец!” Жестоко и обличающе.
“А отец был агрессивный… Был ли? Или так защищался этим? Или хотел что-то этим доказать или получить? Зачем я об этом думаю сейчас?”
Он закрывает глаза. Вздыхает и сглатывает. Дышать становится труднее, но это не аллергия.
“Зря я назвал её дурой. Мало вообще слежу за словами. Да и не только за ними. И претензиями по сексу к ней зря. Понятно, что она устает и не до этого. Хотя, действительно, когда в последний раз было нормально? Полгода назад? Год? Ни в спешке, ни между делом? Ни когда один уснет, а другой думает, будить ли или нет? Да и понятно, кто уснет, а кто думает. Когда мы в последний раз…просто были? Понятно, что ей нелегко. Мы оба устали. Но что я еще могу сделать? Если бы она еще что-то понимала…”
-Никит? - тихо и неуверенно произносит она.
-Мм? - вздрагивает он и поднимает открытые глаза.
Их взгляды встречаются. Несколько секунд молчат оба. Она вздыхает, он видит, как тяжело поднимаются её ключицы. Потом она спрашивает просто и буднично:
-Ты… нормально себя чувствуешь?
Он молчит и продолжает на неё смотреть. Она опускает глаза.
“Понятно, что это не про укус.” - думает он. - “Она же видит, что со мной все более-менее. Вопрос ради вопроса.”
-Да вроде… ничего, - отвечает он. - Болит, конечно. Но было бы странно, если б иначе было.
Она медленно кивает.
“Ну вот, я тоже… ответил ради ответа. Но надо не ради. Блин, если б я умел это говорить. Одна мысль произнести это слово сжимает глотку так, что не сказать и не вздохнуть. И все слова забываются. Но надо как-то сказать… Я хочу и не могу… Но в то же время… я же обещал… В шутку, что ли перевести? Да ну, бред…”
Она еще раз кивает. Снова их взгляды встречаются. Она пытается улыбнуться короткой, едва заметной улыбкой, даже не улыбкой, а вздрагиванием губ. Снова отводит глаза и, кажется, готовится перевести тему. Так обычно бывает. Но в этот раз он не даёт.
-Жень, - с трудом начинает он, плохо подбирая слова и в то же время, стараясь сказать это побыстрее. - Я не про руку… Просто… Короче, извини… За дуру. За то, что наорал. Днём нахамил. Я просто… устал… И испугался. В общем… прости.
Она выдыхает и с выдохом даёт выход слезам. Крупным и тихим, без всхлипов. Наконец, станет чуть легче. Он и сейчас не отвернулся. Снова сделал все за неё.
“Блин, может я зря затеял этот разговор.” - думает он. - “Она хотя бы не плакала. А тут снова ковырнул больное.”
-Жень, ну не плачь… Пожалуйста…
Она быстро качает головой, а слезы продолжают течь по щекам.
-Никит, я не из-за этого, - быстро говорит она.
-Что тогда?
-Я…, - начинает она, обеими ладонями смахивая слёзы. - На самом деле я хочу сказать тоже самое. Я не замечаю тебя, а должна. Хочу от тебя какой-то особой заботы, поддержки, нежных слов. Постоянно что-то жду. - она замолкает, снова стирает слёзы, сглатывает. - А ты не говоришь, но делаешь… А я… Прости … Как бы мы сегодня справились, если бы не ты. Да, и прости, что я без конца про эти…половые органы говорю, что ты меряешься ими.
Он смеётся и тоже выдыхает.
-Дурочка...
Но без злобы. А с каким-то облегчением, с чем-то новым. Хотя в голову ему пришло другое слово. Но тоже без злобы. И кажется, сейчас Саша во сне повторил именно его.
-Слышал? – улыбается она
-Слышал, - отвечает он.
Он тянется к ней. Не обнимает. Просто кладет руку ей на колено, словно проверяя, можно ли. Она не отстраняется, накрывает его руку своей ладонью. Теперь две руки. На одной укус, отек, боль. На другой дрожь, усталость и слезы. И между ними молчание. В котором “мы еще здесь”.
-Да Жень…, - он чуть отстраняется и проводит ладонью по лицу. - На чердаке есть нечто любопытное. Я обратил внимание, когда еще первый раз там был.
-Что там еще? Змеи?
-Да нет, Пока не так мрачно. Не знаю. То ли коробка, то ли сундук. Разглядывать не мог, сама понимаешь, что я там делал. Но почему-то мне кажется, надо посмотреть. А вдруг клад. Шучу, конечно. Посмотрим завтра?
-Не знаю даже. Зачем нам это?
-Ну интересно же.
-Да уж, первые сорок лет детства мужчины самые трудные. А тебе и до сорока еще ого-го.
-Ну пусть так это называется, но надо посмотреть все равно, - говорит он, широко зевая и пытаясь побороть сон. - Давай, наверное, спать, меня от укола в сон клонит неимоверно.
-Ага, а сам философствует при этом. Еще меня ругает за это.
Он пытается встать, но не особо получается. Слишком уставший. Рука все еще горит.
-Подожди, - говорит она. - Тебе нельзя просто так лечь и заснуть. Давай еще посидим.
-Да ладно, - отвечает он. - Острой реакции же нет. Вряд ли уже теперь появится. Ну и не умру я от одного шершня.
-Кто тебя знает? Ты не можешь объективно оценивать ситуацию. Сядь.
-Жень…
-Сядь.
Он садится. Не сопротивляется. Даже удивительно.
Она меняет пакетик на новый. Снова холод, снова неприятно, но он не отстраняется. Даже не морщится. Только закрывает глаза.
-Спасибо,-шепчет он.
Она не отвечает. Просто касается его, как бы проверяя “Ты здесь. Я здесь. Мы все еще - мы.”
Минут через пятнадцать он засыпает Она продолжает сидеть рядом. Прислушивается. В соседней комнате ворочается Саша. Потом тихо говорит:
-Мама…овца..
-Да, сынок, -улыбается она.
-Папа..овца…
-Ну ладно, так тоже можно, - уже смеется она.
Она снова плачет. Тихо. Без усилий сдерживать. Теперь она отчетливо понимает, почему когда-то в той книге было написано: «Хорошо, когда женщина плачет. Ей нужно плакать. Плохо, когда у женщины нет слёз». Теперь она знает. Все так. И пусть так и будет.
Глава 5. Что-то для нас. Если нет - станет нашим.
Утро. Он сидит за ноутбуком и напряженно смотрит на экран и что-то печатает. Иногда потирает виски. Лоб горячее обычного. Отек остается - куда ему деться за ночь. Рука, хоть и не как вчера, но продолжает болеть, особенно если касаться укуса. Но он молчит. Надо сделать задание.
Саша в песочнице рисует палочкой на песке. Хаотично, ничего осмысленного, ни кругов, ни линий, больше какие-то спирали. Ну ладно, ему так комфортно. Она готовит завтрак.
-Ты йогурт или яичницу будешь?-спрашивает она.
-Не знаю, - хмурится он и пожимает плечами. - Что-нибудь сделай, что проще. И кофе налей, пожалуйста.
-Ты уже работаешь так рано?
-Ага, как видишь. Срочный баг исправить надо.
-Я твой сленг, наверное, никогда не выучу. И что, прямо так срочно?
-Да. Не сделаю до обеда - в угол на горох поставят. Но вроде тут быстро.
Она подходит к нему. Смотрит на его руку.
-Ты как сейчас?
-Болит, но печатать можно. Ну и так состояние паршивое слегка, как лихорадит, как будто. И голова тяжелая. Но терпимо. Сейчас я все сделаю, потом поговорим, ладно?
Она трогает его лоб. Больше, чем просто тепло. Не жар, но точно не прохлада. Субфебрильная, но есть.
-Никит, только давай в героев играть не будем. Если до обеда станет хуже или не станет лучше, едем к доктору, окей?
-Жень, куда мы поедем?
-Посмотрим, что ближайшее.
-Да нормальная реакция.
-Никит, дай хотя бы укус сфотографирую, Алене отправлю, ну подруге моей. Она же врач. Пусть хотя бы она что-то скажет.
-Ладно. Фотографируй. Не отвлекай меня сейчас только, плиз.
-Отвлеку. Градусник возьми. Температуру измерь. Чтобы я все ей показала.
Он вздыхает, но берет градусник. Хотел выразиться неприлично, но промолчал. Градусник в подмышке, глаза прищурены, пальцы всё ещё бегают по клавиатуре, хотя движения замедлились. Через 10 минут достает.
-Ну что?
Он смотрит, морщится.
-37,2
-Дай, сама посмотрю.
Она берет градусник. Да, действительно не обманул.
-А хорошо держал?
-Женя, ты все видела.
-Ладно, вроде некритично. Но Алене пишу все равно.
Она выходит в сад, идет в беседку, открывает чат с подругой врачом. Пишет коротко, без лишнего накала.
“Никиту шершень укусил вчера. Укол сделала по схеме, что у меня была на случай аллергии, ты ее видела. Температура 37.2 сейчас. Отек сохраняется. Фото прилагаю. Что делать дальше?”
Прикрепляет фото укуса.
Примерно через десять минут получает ответ.
“Женя, привет! Наберу?”
Она решает позвонить сама.
-Да, Алена, привет!
-Привет, ну вы даёте! Это вчера случилось?
-Да, вечером поняли, что на чердаке гнездо с шершнями. Зная возможную Сашину реакцию, Никита решил не ждать.
-Дышит нормально, на лице отека нет?
-Нет, с этим нормально.
-Ну ребят, конечно, рискованно. А если бы не один укусил, а если куда-нибудь в лицо или шею? Он хоть как-то себя защитил?
-Да, маску взял в магазине специальную, в перчатках был. Но вот в запястье укусил, видимо, не все изолировал.
-Дозировку вчера не перепутала?
-Нет, все точно. Проверяла.
-Ну что тебе скажу, -голос Алёны становится мягче. - Это стандартная местная реакция. У кого-то сильнее, у кого-то слабее. Небольшое повышение температуры возможно. Главное, нет анафилактического шока. Сейчас - симптоматика, антигистаминные, включая местные, обезболивающие. Наблюдай. Если до завтра лучше не станет - к врачу все же идите. А так - пусть воду пьет больше и не утомляется. Пока все правильно сделали, молодец, что не теряешься. Пусть поправляется быстрее. И ему скажи, что он молодец, не каждый так решится. Хотя... больше так не делайте. Или готовьтесь к такому лучше.
-Спасибо,-шепчет она.-Спасибо, что ответила.
-Да ладно. Все свои. Если что, звони. Даже ночью.
Она завершает разговор. Сидит. Просто держит телефон. Экран гаснет. И приходит странное ощущение. Не радости и не покоя. Как будто бы какое-то освобождение.
“Как же хорошо, что есть нужные люди рядом. Даже если не рядом физически.” - думает она.
Она возвращается к нему и садится рядом.
-Алена, сказала, что не страшно. Давай сейчас таблетки выпей и будем наблюдать. Но если ты почувствуешь что-то не то, пожалуйста, не скрывай, не обманывай меня. Это не ерунда. Тогда - к врачу и без вариантов, хорошо?
Он смотрит, на неё с усталостью и облегчением.
-Ну слава Богу. А то потащила бы меня в клинику. Я тебя знаю.
-Никит, не смешно. Пообещай, что если хуже себя почувствуешь, скажешь сразу.
-Ну что мне, на крови поклясться?
-Никит....
-Ладно, шучу. Я уже закончил. Давайте уже завтракать. И лекарства дай.
-Ага, сейчас принесу. Сашу только из песочницы позову сейчас. Это может быть непросто.
-Давай я. Подышу немного заодно.
Он встает неуверенно, слегка покачиваясь, и идет в сад к песочнице. Садится рядом, смотрит на Сашины спирали. Саша не реагирует на него и продолжает выводить свои абстракции. Он берет палочку и рисует человечка.
-Саша, кто это?
-Дядя.
-Ну не знаю. Может быть, и тетя, - улыбается.-Давай вместе.
Берет руку Саши в свою. И начинает, проговаривая.
-Смотри, вот круг - это голова. Видишь? Что это?
-Круг.
-Теперь - овал. Это туловище. Что это?
-Овал.
-Молодец. Теперь. Палочка. Еще палочка. Что это будет?
-Ручки.
-Супер! Дай пять!
Подставляет ладонь здоровой руки. Саша шлепает по ней.
-А ножки сам нарисуешь? Давай, попробуй сам, - отпускает Сашину руку.
Саша снова беспорядочно начинает рисовать спирали. Палочка скользит по песку. Никакой связи с человечком, просто ритм, понятный только ему. Отец не настаивает. Сидит рядом и просто смотрит.
“Хоть бы когда-нибудь, но что-нибудь.” - думает он, и тут же в голову приходит другая, жестокая мысль, на которую нет ответа, но от которой сжимается горло. - “А если никогда ничего не будет? Если всегда будут, только спирали?”
-Вы что там так долго? - слышен из дома крик Евгении.
-Да, сейчас уже идем. Саша, идем завтракать.
-Нет.
-Ну я знаю, что ты умеешь “Нет” говорить. Но надо. Пошли. А потом пазл соберем, хочешь?
-Хочешь, - опять эхом.
Никита не поправляет. Для него это уже привычно. Главное, не “Нет”, и все друг друга понимают.
-Тогда идем.
-Нет, не хочешь…
Да что ж делать теперь? Только бы истерики не случилось.
-Саша, надо. Пойдем позавтракаем, соберем пазл. С чем хочешь? С Маугли или с Котом в сапогах?
-Котом в сапогах, - снова эхом отвечает Саша. Его не интересуют сказки, не интересуют сюжеты. Для него это просто картинки, какие-то фрагменты. А сейчас ему комфортно здесь и никуда не надо, даже завтракать.
-Ну пошли.
Берет сына за руку. Саша нехотя поднимается, но бурной реакции нет. Фух, пронесло на сей раз. Удалось договориться, кажется.
Они возвращаются. Женя уже все приготовила, для себя и Никиты кофе, для Саши какао, он его всегда пьет с удовольствием. Яичница с беконом и Сашина каша уже успели слегка подостыть.
-Господи, остынет же все, - она ставит чашку перед мужем и вопросительно смотрит на него. - Что вы там так долго делали?
-Рисовали. Дядю или тетю. Я сам не решил, кто это. Ну в общем кого-то.
-И Саша рисовал?
-Ну как мог. Ну и пусть. У него нет целостной картины в голове мне, кажется. Линии отдельно, круги отдельно, человечек отдельно.
-Ну так и есть, он мыслит фрагментарно. Мне говорила об этом одна из его педагогов. Не знаю, может быть, пытаться на ходу что-то придумывать и импровизировать. Пытаться вызывать в его голове какие-то образы. Типа он круг нарисовал, закорючку подрисовали, типа яблоко получилось. Кстати, Саша, яблоко хочешь?
-Яблоко хочешь,-снова эхом отвечает Саша.
-А меня что не спрашиваешь? И я хочу, - добавляет Никита.
-Ну вот, что делать с этой эхолалией? Сколько ни бейся, а она есть. Ладно, я сейчас яблоки принесу.
А за окном светит солнце. В песочнице следы от палочек, спирали, один человечек и другой человечек без ног. И тишина. И никто не торопит. Ну относительно хотя бы. Ему все равно работать приходится. Слава Богу, с интернетом в этом доме повезло.
Она тем временем режет яблоко на кухне. Не идеально, одна долька ломается. Неважно. Этого достаточно, на вкус не повлияет. Кладет дольки на три блюдечка и приносит в гостиную.
Ставит блюдечко перед Сашей. И спрашивает у него, в надежде получить правильный ответ.
-Саша, сколько здесь кусочков?
-Один, два, три, четыре…
-Стоп. Где четыре? Давай еще раз вместе.
Берет указательный палец Саши и, показывая им на каждую дольку, начинает считать.
-Один, два, три. Видишь, здесь, три кусочка.
-Жень, - прерывает он её. - Давайте просто поедим. А то обещала яблоко, а сама в итоге занятие устраиваешь.
-Тут ты неправ, - слегка укоризненно смотрит на него она после небольшого замешательства. - В быту же тоже нужно учить его. Иначе, зачем ему все это. Он так и не поймет, зачем ему считать. Просто счет палочек - для него такая же абстракция, как для нас формула Бине Коши, особенно для меня. Или как она там называлась? Ты мне рассказывал, что в институте была у тебя формула с доказательством на восемь листов А4. Я правильно назвала её?
-Да. Именно она.
-И что ты из неё помнишь?
-Название помню, - улыбается он. - И только его. Ну и факт доказательства на восемь листов А4. Все! Удивительно, что ты помнишь, по моим рассказам.
Он замолкает. Смотрит на неё, потом на Сашу. Берет дольку яблока.
-Ну потом как-нибудь. - добавляет он. - Обязательно. Давайте только сейчас без занятий. Просто спокойно поедим. Жень, ты мне таблетки, кстати не дала.
-А сам чего не взял?
-Ну дай, пожалуйста.
Она приносит ему таблетки и воду. Они продолжают завтракать. А за окном по прежнему солнце и только птицы нарушают долгожданную и какую-то по особому неповторимую тишину. Ту самую тишину, которую они заслужили вчера.
-Никит, - прерывает молчание Женя.
-Да?
-Ты что-то вчера про какой-то сундук говорил.
-Да, помню.
-Ну и что, энтузиазм не прошел?
-Конечно, нет. Только утоплю гнездо это в кипятке, будь оно неладно. И вместе посмотрим.
-Да иди ты на фиг со своим сундуком, делать мне нечего. Что тебя он вообще так интересует?
-Не знаю. Не могу объяснить. Но чувствую, что надо. Мне кажется, все не случайно. Может быть…Там что-то для нас, если нет - станет нашим.
-О Господи…
-Ну интересно мне.
-Ладно.
-Я только сейчас поработаю немного, вдруг что-то еще поломается. Ты Сашей займись пока, я ему пазл обещал, пособирайте. Да, и ведро с кипятком подготовь, плиз.
-О, какой ты благородный, дал слово - держишь. Почти сам. Думаешь, Саша помнит?
-Я не знаю. Ну а вдруг помнит? Ему тем более нельзя давать ложных обещаний. Фиг ты потом его чем замотивируешь.
-Ну тоже верно. Ладно, завтрак закончен. Саша, давай тарелочки соберем и отнесем на кухню. Помоги мне.
Саша продолжает сидеть, взгляд напряженный, но вполне осознанный.
-Саша, давай вместе…
-Печеньку, -выдает Саша.
Она вздрагивает.
“Нет, только не это и не сейчас. Я забыла эти его печенья, чем я дома мотивировала его есть кашу. Он, благодаря им, ест её быстро, научился так. Как же теперь ему объяснить?”
-Печеньку, - повторяет Саша. Голос ровный, но в нём уже звенит ожидание.
-Никит… Я идиотка. Я только сейчас поняла, что забыла дома на столе его печенья. Ну ту самую мотивацию к каше. К обеду и ужину другое, а вот здесь только это. Что теперь будет?
-Блин, Жень… Ну не знаю, давай попробуем объяснить и пообещать позже. Ну или другое предложить.
Она наклоняется ближе к Саше, берет его за руку и пытается смотреть ему в глаза. Он снова их отводит.
-Саша, - начинает она. - Так получилось. Сейчас печений нет. Закончились. Но я обязательно их куплю. А сейчас…банан хочешь?
-Не хочешь! - вскрикивает Саша. - Печеньку!
-Саша, но нет их! - Женя тоже повышает голос, срываясь на тон, который она сама боится. - Что хочешь вместо, банан, яблоко еще?
-Печеньку!!!
-По ходу, моря крови не миновать, - тихо говорит Никита без юмора и с констатацией.
-Саша! - резко сказала Женя. - Сейчас никаких печений. Мы собираем тарелочки и относим их на кухню. Давай руку.
-Не хочешь!!! - продолжает кричать Саша.
Истерика. Не каприз. Слом. Женя резко берет Сашу за руку, чтобы он встал. Саша пытается оттолкнуть её. Взмах руки — и её волосы оказываются в его кулаке. Рывок.
-Ай…- резко вскрикивает она.
В эту же секунду зубы впиваются в предплечье. Рефлекторно она отдёргивает руку. Клок волос остаётся в его пальцах. Он уже тянется к ней снова, рычит, бьёт ногами по полу. Никита резко срывается и пытает его схватить, но Саша сильный, даже в свои шесть лет. Он отпихивает его и хватает обеими руками Женю за кисть. Никита обхватывает его так, чтобы руки оказались не свободны. Не сжимает, не душит, просто фиксирует. Только голова и рот, с попыткой укусить и ногами пытается пинаться.
-Ай… Вы оба, что ли совсем? Вы мне ноготь нарощенный оторвали. Блин, больно!
Никита слышит, но до конца не понимает. Он пытается увести сопротивляющегося Сашу. А это непросто, он кричит, вырывается и пытается укусить его. Но Никита держит его крепко.
“Только бы меня не укусил поверх шершня. Как-то совсем тяжко будет.”
-Саша, не ори! - рявкает Никита. - Сейчас по жопе дам.
Саша замер и замолчал.
“Зачем я так? Я же не собирался. И не делал этого никогда. И она тоже, наверное. Хотя в такие моменты... Да и вряд ли он понял, о чем я. Просто моего крика испугался. Господи, как же сложно все это. ”.
Заводит его в его комнату. Саша стоит. Не кусается, не дерется. Лицо мокрое от слез. От всхлипов содрогается. Никита не присаживается к нему, просто наклоняется.
-Сиди здесь!
Ждет, пока он хоть немного успокоится. И возвращается к ней. Она сидит за столом, закрыв лицо руками, плечи дрожат от слёз. С мизинца левой руки свисает оторванный ноготь, кончик пальца алый от крови. Он подходит к ней, не зная, что сказать или спросить.
-Я увел его в его комнату. Вроде тихо.
Она не отвечает.
“Сколько же может это продолжаться. Я его носила, рожала, кормила, не спала ночами, занимаюсь с ним, лечу, пытаюсь как-то его вытянуть. И что? Чтобы ходить покусанная, без волос, без ногтя.”
- Жень…
-Да отвали ты от меня!
-А я тут причем? Это я тебя укусил? Я вот увел его, я пытался что-то сделать. Ты зачем вообще эти ногти нарастила сюда? Кого тут очаровывать собралась?
Она поднимает теперь уже свое мокрое и красное от слез лицо на него. Глаза полны злобы и горечи, все это смешано в один плотный ком.
-А я хоть на что-то в этой жизни имею права? Я что, уже не женщина? Я себя этими ногтями уже порадовать не могу? Я постоянно хожу по этим занятиям, выслушиваю очень “оптимистичные” прогнозы. Ты уходишь в свою работу и тебе классно там, а я в этом всем постоянно.
-Мне классно?
-Да. Тебе! Не мне же. Ты хоть раз задумывался о том, что я чувствую? Как я устаю? Как я все время балансирую между его стабильностью и вот этим? Думаешь, порисовал с ним человечка в песочнице и все уже, молодец?
-Зачем ты вообще эти печенья придумала?
-Да а как мне нужно было научить его есть эту кашу?
-Да я то откуда знаю? Она ему сдалась вообще эта каша? Другое на завтрак ничего придумать не смогла?
-Конечно, ты же у нас программист крутой такой, умный. Это я дура такая, с кашей разобраться не могу. И вообще, дура, ты вчера правильно сказал. Только у тебя ни в голове, ни в жопе не укладывается, как его учить самым элементарным вещам. Сам же сказал “я откуда знаю.”
-Все верно, Жень. Ты права на все двести. У меня ничего нет, ни там, ни там. И я ни хрена не сделал для вас.
Он замолкает.
“Блин, я не знаю, сказать ей об этом или нет. Но сколько можно уже молчать и делать вид, что так и надо?”
Он молчит. Тяжело дышит. Сглатывает. У него увлажняются глаза.
-Жень, а помнишь, что у меня была почти написана диссертация, что я преподавал в универе, что меня звали “Никита Андреевич”, что я лекции читал и чувствовал себя на своём месте? А потом все это бросил, потому что резко стали нужны деньги, когда выяснилось, что с Сашей что-то не так. И сижу теперь над этими кодами. Зашибись, как классно.
Она смотрит на него широко открытыми глазами. Непонятно, что в них. Обида? Удивление? Смущение? Вина?
“Блин, зачем я это сказал вслух.? Это же был все таки мой выбор. А если она сейчас психанет?”
-А что, я по твоему не отказалась от карьеры?
-А я?
-Опять ты меришься…
-Стоп, - перебил он её. - Ты вчера за что извинялась?
-Вот как? - громко говорит она. - Тогда я забираю свои слова обратно.
-А… Вот оно что. - с усмешкой говорит он. - Тогда я…
Он замолкает.
“Стоп. Кто-то же в истории должен быть взрослым. Видимо, кроме меня, некому.”
-А я не отказываюсь от своих.
Она замирает.
“Ого, неожиданно как. Я думала, он скажет, что тоже забирает. Но он по прежнему не понимает ничего. Мне претензии выставил за ногти и за печенья.”
-А я тебя не прощаю, - холодно заявляет она.
Он секунду молчит.
“Ну что ж, её право…”
-Ну и не прощай, если так решила.
Они оба молчат.
“Господи, правда, зачем я с ним так? Я думала, он выбрал работу. А он выбрал нас.”
“Зря я ей про это сказал. Очень зря. Она теперь будет думать об этом. Да даже сейчас выпендривается с этим непрощением, наверняка, из-за этого. Ведь так проще. Держал бы это в себе. Блин, она стоит со своим окровавленным пальцем, а я тут выясняю что-то…”
Он выходит. Она остается одна. В голове куча мыслей.
“Ну все, я его, конечно, сильно обидела сейчас. Отказалась от вчерашних извинений, а он - нет. Унизила его тем, что сказала, что не прощаю. Но он меня сейчас оставил здесь сейчас одну с ногтем, с укусом. Да, и с выдранными волосами.”
Он возвращается. В руках ножницы, перекись, пластырь и охлаждающий пакет уже разбитый.
-Отрежь ноготь. Что на него смотреть теперь? Тебе помочь?
-Я сама, спасибо.
-Как скажешь.
Она обреченно берет ножницы, пытается аккуратно срезать ноготь, висящий на куске кожи. Больно все равно. И перекись печет сильно, хотя обычно нет. Но тут и ранка посерьезнее. Она морщится, сжимает зубы.
-Блин, я конечно, представляю, если бы мне так оторвали. Свой то цел, покажи?
Она показывает ему руку. Родной ноготь тоже частично оторван. Он прикрывает ладонью глаза.
-Звездец…
-Согласна.
-А с укусом что? - берет её руку. Там большое красное и уже с синевой пятно со следами зубов и небольшой кровоподтек. - Блин, это… Я даже не знаю, что сказать.
-Так всегда.
-Да я знаю. Сама обработаешь? Или помочь все же?
-Я все сделаю.
-Хорошо. Палец заклей. А я пошёл.
-Куда? Ты же работать собирался.
-За печеньками.
-Никит…
-Что?
Она молчит. Сглатывает.
-У тебя сигарет нет?
Он вздрагивает.
-Чего у меня нет?
-Да я знаю, что ты куришь втихаря. Я тоже хочу сейчас.
У него нервный смех.
“Вот он, момент истины. Мне всегда было интересно, в какой момент кто-то из нас спалится явно и как это будет выглядеть. Ну ладно.”
-Да я про тебя то же самое знаю.
-Ну я так, балуюсь.
-Считай, что я тоже. Вот как мы друг от друга прячемся и друг друга бережем. В плохом смысле.
-Ну так есть?
-Сейчас нет, - отвечает он и, помолчав несколько секунд спокойно добавляет. - Но вообще, Жень, я бы не хотел, чтоб ты курила. Не потому что я такой правильный, тут сам отказаться не могу из-за всех этих нервов. Но мы так и не можем выяснить, что у тебя со здоровьем, тоже ведь проблемы есть, Алена же тебе эти уколы не из садизма назначает. Сейчас куплю, но одну-две только дам тебе, поняла? Без обид.
-Ладно.
-И это… Может все-таки простишь?
-Никит… Я ж это так сказала. По глупости.
-Ну окей. А то так умру непрощённым.
-Ну прекрати.
-Ладно. Иди к ребенку. Я быстро. И потом займись им основательно, мне, правда, поработать надо будет.
Он уже стоит в дверях, чтобы выйти.
-Никит…
-Ну что еще?
-Никит. Я… Я забираю назад не вчерашние слова. А сегодняшние.
Он молчит. Улыбается. Посылает ей в воздух поцелуй.
Глава 6. С сигаретой, которую я не закурю при тебе.
Он возвращается. В руках пакет. В пакете печенья. Разные. Одни для Саши. Другие - для неё. Он помнит, какие она любит. Две пачки сигарет. Одна новая, вскрытая. Другая - его старая, слегка помятая, там всего две. От пальцев тянет дымом.
Она сидит за столом. Глаза опущены. На руке огромное пятно. Пока еще не совсем синее. Саша в своей комнате, тихо шуршит пазлом.
Он ставит пакет на стол и ничего не говорит. Открывает ноутбук. Проверяет рабочие письма.
-Ты курил? - спрашивает она.
Не резко. Не с обвинением. Пусть просто скажет.
Он замирает. Смотрит на свои пальцы. Слегка улыбается. Без оправданий:
-А как ты думаешь?
Она кивает. Без осуждения.
“Он тоже выживает, как может. И цепляется за что-то.”
Он молча достает помятую пачку с двумя сигаретами и отдаёт ей.
-Держи. Если поможет. Но немного. Ты помнишь, о чем мы договаривались. Я не хочу, чтобы ты была правильной, сильной, вкусно пахла и прочее. Я хочу, чтобы ты была жива. Меня самого тошнит от этих правильных мальчиков спортсменов. Не про это речь. Просто мне нужны твои здоровье и жизнь. Ты меня понимаешь?
-Да. Спасибо. Саша там пазлом занят. Я отойду. Не хочу при тебе.
-Я понял. Пока поработаю. Не торопись.
Она выходит. Садится на скамейку. Закуривает не сразу. Смотрит на песочницу. на спирали, на человечка без ног. Потом зажигает сигарету. Достаёт зажигалку. Щелчок. Затягивается глубоко. Как будто это не дым, а воздух после ныряния.
Он стоит у окна и смотрит. Потом отворачивается. Садится за ноутбук. Не хочет, чтобы она заметила, как будто он подсматривает.
“Что же это такое… Я знал, что будет тяжело, но чтобы именно так…Что мы будем по разные стороны стекла, а я смотреть, как она цепляется за дым, потому что больше не за что.
Я курил по дороге. Не одну. Две. Третью потушил почти у дома. Да, я тоже не выдерживаю. Внутри все давит. И это не снять ничем, ни работой, ни сексом, которого все равно по сути нет, ни тем, что я выговорил все, что копилось.
Но… Сейчас я понимаю, что, если я начну курить при ней, это будет… звездец. Потому что каждый раз, когда я буду доставать сигарету, она будет тоже хотеть, чувствовать себя слабой, просить меня, сдаваться. А я не хочу так. Ей нельзя. На ней много всего. Это я могу уйти типа поговорить по работе. Сказать - мне надо. А она нет. Пусть курит одна. И мало. Только когда совсем невыносимо. А я при ней - нет. Даже если сам задыхаться буду.”
Он продолжает смотреть письма. Видит письмо от руководителя. Что там?
“Никита, ты супер! Вовремя пофиксил баг. Спас проект. Спасибо. Премию гарантирую. Предлагаю в пятницу вечером выбраться командой попить пива.”
Он улыбается. Ну хоть что-то хорошее за сегодня. Да и премия не лишней будет. Пишет ответ.
“Супер, стараюсь. За предложение спасибо. И за премию тоже. Но не смогу. Я далеко. У меня тут свои…дела.”
Улыбается еще раз. Свои дела - это теперь: печеньки, сигареты, овцы, шершни, уколы, человеческие укусы и женщина, которая курит в саду, потому что ей надо отдохнуть от жизни.
Тем временем она сидит на скамейке. Пепел падает на песок. Она смотрит на песочницу, на спирали, на человечка без ног.
“Я же обещала забрать свои слова обратно. Но все равно чувствую себя не так. Он ушел за этими печеньями. Не сказал: “Иди разбирайся сама”. Нет, понятно, что он шел не только за ними, а еще чтобы покурить, но все равно. А что я? Я упрекнула. Я кричала. Говорила. что он выбрал работу. А он бросил то, что было важно для него. Он любил это. Его уважали студенты. Я видела, как он готовился к своим лекциям, делал задания для практик. И он отказался от этого. Ради меня. Ради Саши. А я с ним так, как будто он предатель.
Да, и с этими ногтями. Понятно, что для меня это красиво. Хоть что-то необычное в этом сплошном дне сурка. Мне так нравится. Я думала, что ему тоже. Хотела, чтобы он посмотрел и оценил. Но я превратила это в войну. Из-за какой-то фигни получился повод для большой ссоры.
А потом он вернулся с ножницами, с перекисью, с пластырями и прочим. Он не сказал, что я сама виновата. Он спросил, нужна ли мне помощь. А я отказалась. Потому что, гордая. Привыкла сама. Как будто, если я покажу, что я сама, я стану сильнее.
А он… Сказал, Что бросил диссертацию. Что был Никита Андреевич. Что он читал лекции. Что это была его жизнь. А теперь - коды. Видимо, в которых он чувствует себя безликим.
И я молчала. Смотрела, как все рушилось. Думала, он выбрал работу. Хотя… не думала. Хотела, так думать, наверное. Так удобнее. А он выбирал нас. Годами. Молча.
А я… Я отняла у него даже право на горечь. Когда он сказал “Я ни хрена для вас не сделал”, я должна была сказать “Ты сделал всё”. Но я начала мериться болью. Как будто, любовь - это конкурс на страдание.
Я сказала, что не прощу его. А он не отказался от своих слов. Да, я потом сказала, что это было по глупости. Да, я потом забрала свои сегодняшние слова назад, а не вчерашние Но все равно…Я как будто подвела. Я как будто ударила по тому, кто протянул руку.
А теперь. Он в доме. Стоит у окна. Хотя уже не стоит, наверное. Не осуждает. Дал мне эти сигареты. Потому что, это было мне нужно. Но при этом он сделал ограничение, потому что он заботится. Ему не нужно, чтобы я была правильной, ему нужно, чтобы я была жива.
А я… Я ухожу, чтобы он не видел, как я курю. Даже не знаю, почему. То ли стесняюсь, то ли его соблазнять не хочу. Он и так на грани. Его и так вчера шершень укусил, даже боюсь представить, как это. И он еще пытается работать сегодня. И еще за печеньями ходил. Ну и хрен с ним, за сигаретами тоже. А я… просто сижу и курю. И совесть грызет ешё хуже, чем Саша.
А ведь я люблю его. Несмотря на все это. Во всех этих ссорах. Во всем, что мы друг другу говорим и о чем мы молчим. И именно сейчас это хуже некуда, он делает все, а я только могу ранить его.”
Она тушит сигарету. Сидит еще немного.
“Что мне делать теперь? Что я могу ему сказать? Говорить опять “Прости” уже смешно. Я уже извинялась. И ни к чему это не привело. Я сама с этим не справилась. Забрала свои слова обратно, потом еще раз забрала. Ну правда, овца, по другому не скажешь. Саша очень правильно сказал это слово. Ладно. Надо идти. Ситуация покажет, что сказать.”
Она возвращается. Он сидит за ноутбуком. Саша в соседней комнате по прежнему занят пазлами. Она идет на кухню. Наливает себе воды. Пьет. Руки дрожат. От холода. От мыслей. От сигареты.
Он не смотрит на неё. Пытается сосредоточиться на рабочих письмах, но строки перед глазами - просто строки. Она подходит к нему. Садится рядом.
-Ты в порядке? - спрашивает он.
-Да.
“Я ничего не могу ему сказать сейчас А наверное, нужно. Но не могу.”
Она берет его руку. Осматривает укус. Отек еще не полностью спал, но явно лучше, чем было. Он не сопротивляется, но напрягается. Она наклоняется. И целует его руку. Поверх укуса. Долго. Тихо. Как будто хочет вдохнуть его боль и, может быть, забрать её.
-Жень…
Она молчит. Не реагирует. Продолжает целовать. Потом прижимается щекой к его запястью.
-Жень, что ты делаешь? -срывается голос у него.
-Никита, я не знаю как и что сказать, - шепчет она.- Но мне очень плохо от того, что я говорила сегодня. Я не знаю, что ты сам об этом думаешь. Может быть, ничего. Но я думаю об этом. Ты отказался от много. А мне проще было это не заметить. Хотя я все понимаю.
Он закрывает глаза.
“Господи, зачем я ей это выложил? Я хотел, чтобы она просто поняла, а не чтобы чувствовала вину. А теперь что? Как ей объяснить?”
-Жень… Прекрати.
-Никит… Просто скажи, что все нормально. Что ты не злишься. И вообще…
“Ну как сказать? Я не могу врать. Но надо это закончить как-то. Хотя бы сейчас.”
-Жень… Все. Успокойся. Я не сержусь.
Она не отрывает щеки от его руки.
-Ну скажи еще что-нибудь.
-Ну ты же знаешь, что я не мастер говорить. Перестань. Давай не сейчас.
-Никит…
-Что?
-Ну прости, ну я не знаю, как сказать тебе это. Ну пожалуйста.
-Ты уже вчера извинялась.
-А потом снова сорвалась.
“Блин, как мне это прекратить. Не готов я сейчас. Но ей плохо. Я вижу.”
Он берет её руку с пластырем на мизинце. Неловко целует пальцы.
-Жень… Все нормально. Я тоже неидеальный.
-Что я могу для тебя сделать?
-Давай потом.
Он смотрит на неё. Его давно так не спрашивали. Вопрос не “Что тебе нужно?”, а “Что я могу для тебя сделать?”.
-Жень, - начинает он и останавливается. Держит её руку. С пластырем. С укусом Саши. -Я не знаю. Я не хочу ничего особенного. Ни обещаний. Ни красивых слов. Просто…чтобы ты видела меня. Не просто как того, кто работает, держится и выживает. А как мужа. Как того, которому тоже тяжело. Кто тоже боится чего-то. Кто хочет, чтобы его тоже заметили.
Она молчит. Смотрит в пол. Потом на него. Глаза полны слез.
-Я вижу тебя.-шепчет она. - Сейчас. Я вижу. Твой укус. Твою руку. Твою работу. Твою диссертацию. Твои лекции. Твоих студентов. Твой молчаливый выбор. Я видела это раньше. Но не понимала это до конца. И мне…сейчас плохо от этого.
Он ничего не может ответить. Только кивает.
“Плохо, что она чувствует себя себя виноватой. Но мне важно было это услышать. Спасибо, Жень, что сказала. Даже, если я не скажу это вслух. Теперь мне надо как-то её успокоить”
Он осторожно целует её руку поверх укуса Саши.
-Все хорошо, Жень. Смотри, мы с тобой оба покусанные. Один-один.
-О да, - смеется она. - Семья.
-Ну а чего, все так. Я шершнем, ты сыном.
-И мужем, - усмехается она.
-Что?
-Нет, ничего, - улыбается она. – Мы с тобой одинаковые.
Он молчит. Смотрит на неё.
-Что там Саша насобирал, пойдем посмотрим. Я же ему обещал. А ты знаешь, что будет, если нарушить обещание.
-Будет море крови.
-Вот именно. А мне испытаний на сегодня хватит. Думаю,тебе тоже.
-Это точно. Пойдем.
Они заходят в комнату к Саше. Он сидит за столом. Перед ним уже собранный пазл. Не Кот в сапогах. А Маугли. С Багирой.
-Ого! - подходит к нему Женя. - Все собрал сам. Саша, какой ты молодец! А кто тут есть? Кто это? - она указывает на пантеру.
-Кошка, - отвечает Саша.
-Ну можно и так сказать. А это.кто?
Она показывает на Маугли. Что скажет? Он вообще пока не понимает, где мальчик, а где девочка. Что в этот раз будет?
-Мальчик… В памперсах.
Тишина. Они оба замирают на секунду. Потом срываются в громкий, нервный, но такой нужный смех.
-Блин, Жень, -давится он, вытирая выступившие слёзы. - Это гениально. Еще круче овцы.
-Да.
-Ну правда, а за что эту его набедренную повязку можно принять? - говорит он, смеясь уже тише. - Саша, ну ты красавчик.
-Может быть, он думает, что все мальчики в памперсах ходят, - говорит она. - У нас же так было.
-Ну слава Богу, сейчас не так. Еще бы про печеньки не забывать, вообще жизнь удастся, - дразнит он.
-Да прекрати уже, - она кидает в него мягкого зайца, Сашину игрушку. - Я и так этот день буду долго помнить.
Он замолкает, улыбка сходит с лица.
-Ладно, прости, - тихо говорит он.
Потом молчит. Потом снова срывается в смех.
-Что такое? - спрашивает она.
Он не говорит. Продолжает смеяться. Снова до слез.
-Да ну тебя. Давай говори уже.
-Слушай, Жень,- говорит он, вытирая глаза. - Нет, я не могу, это очень смешно. Я придумал, как отучить его кусаться. Точнее… показать, что это плохо.
-Ну?
-Я придумал, - продолжает смеяться он. - Я придумал.
-Ну блин, давай уже.
-Звездец я придумал, - он перестает смеяться.
-Говори.
-Короче, давай я тебя кусать буду, ты будешь плакать, а я потом извиняться. Можешь мне даже по жопе давать.
-Ты придурок.
-Я знаю. Еще чудак на четырнадцатую букву алфавита, - усмехается он. - Я знаю, как ты всегда сдерживаешься, чтобы это не сказать. Можем, кстати, ролями меняться.
-Я тебе и так бы надавала, - говорит она и тоже уже смеётся.
-Ну попробуй, - улыбается он. - Только без игрушек. Это же Сашин заяц.
-Да я понимаю.
Тишина. Они смотрят на пазл. На пантеру. На Маугли. На Сашу, который водит пальцем по пазлу, словно проверяя, все ли на месте.
-Слушай, - говорит она. - А в этом что-то есть.
-В чем?
-Ну в том, что ты придумал.
-Ты серьезно?
-Да. А почему бы и нет. Саша ведь не понимает абстрактно, что больно. Мы можем показать. Если покажем, что когда кусают, плакать хочется? Что это обидно? Что потом надо просить прощения?
Он смотрит на неё. В глазах удивление. Она не отвергает его безумную идею. Видит в ней смысл.
-Ты хочешь, чтобы я тебя укусил? - спрашивает он.
-Нет, конечно.
-Ага, а потом скажешь, что я сам предложил.
-Я хочу, чтобы мы ему показали. Как театр. Не по-настоящему. Без реальных укусов. Ты говоришь “Смотри, Саша, вот так делать нельзя. Папа кусает маму, маме больно, она плачет. А потом папа сказал “Извини””.
-И получил по жопе,- добавляет он.
-Папа - обязательно.
-Блин, - смеётся он. - А ведь может сработать.
-Может.
-Только давай без настоящих укусов.
-Без.
-И без настоящих слез.
-Обойдемся.
-И без настоящего физического воздействия.
-А вот это не обещаю.
Он улыбается. Смотрит на неё, не как на мать. Не как, на жену. А как на человека, с которым можно дурачиться и выглядеть смешно и глупо - и не бояться, что осудят.
-Вот видишь, как все весело закончилось. А между тем, я это чертово гнездо, наверное, сегодня так и не утоплю. Кипяток остыл же раз двадцать. Надо заново кипятить. Зажги огонь, плиз. Я пока почту проверю по работе.
-Никит, ты уверен, что тебе надо сегодня идти туда? Вдруг там кто-то еще остался. И тебя опять укусят на старые дрожжи?
Он замирает. Да, не хотелось бы. Но и не придется, наверное.
-Ну ты же вчера не растерялась, сегодня, значит еще быстрее получится, - усмехается он, но потом добавляет. - Не думаю, не должно. Они уже мертвые, мне кажется. Да и я уже более подготовленный. Не волнуйся. Так же оденусь, постараюсь все изолировать.
-Никит, может не надо? Кто его знает, какая реакция может быть в этот раз.
-Жень, утопить его надо по любому. Ради чего все это было? И я говорю тебе: с большой вероятностью, там все нормально. А на крайний случай… у меня есть ты. Я и вчера знал, что ты есть. Поэтому и пошел.
“У него есть я. Давно он так не рассуждал. Давно я этого не слышала.”
-Ты… правда так думаешь?
-Да.
-Хорошо. Я пошла греть воду.
Она уходит на кухню. Ставит чайник. Неизвестно, в который раз по счету. Слушает, как начинает шуметь вода. Белый легкий пар, как чье-то дыхание.
Он проверяет, все ли у него есть из защиты. Маска. Перчатки. Куртка. Все на месте. Но дай Бог, чтобы сегодня не пригодилось. Он заглядывает в ноутбук и смотрит еще раз письма и свои задачи. Пока ничего нового. Ну и прекрасно. Смотрит на свою пачку сигарет. Не открывает. Не сейчас. Потом. Под какой-нибудь уважительной причиной.
Он подходит к ней. Молчит. Словно ждет чего-то. Потом просто шепчет.
-Я готов.
-А я еще нет. Точнее, кипяток еще нет.
-Разве? Смотри, какие клубы пара.
-Я не знаю. Никит, давай вместе. Ну ты же сам говоришь, что маловероятно, что там кто-то остался.
-Жень, нет. Да маловероятно. Но полпроцента - тоже вероятность. А на тебе никакой защиты. Вначале будет утоплено гнездо. А потом мы вместе туда пойдем. Окей?
-И что же мне делать?
-Ничего. Просто ждать меня здесь. Или я сам тебя позову, когда пойму, что можно.
-Обещаешь?
-Ага.
-Как Саше пазл?
-Почти. Только тут без памперсов.
Её губы дрогнули в подобии улыбки. Но только на секунду.
-Никит… А можно я все таки хотя бы рядом стоять буду?
Он прикрывает глаза и качает головой.
-А потом мы что-то от Саши хотим. Чтобы он понимал слово “Нет”. Видимо, ему есть, в кого не понимать.
Она не отвечает. Продолжает смотреть на чайник. Видимо, уже пора. А то опять кипяток остынет.
-Никит... Я ненавижу это чувство.
-Какое?
-Что я ничего не могу сделать. Что ты там один. А я должна сидеть здесь и ждать. И ничего не делать. И никак не помочь тебе и не защитить.
“О Господи…Только не хватало, чтобы меня, взрослого дяденьку, защищала женщина, которая сама непонятно, на каком свете сейчас”.
Он кладет руки ей на плечи. Несколько секунд внимательно смотрит ей в глаза.
-Жень, - начинает он. - Ну как “ничего”? А как бы я вчера? Разве ты не помогла мне? Да, я умею колоть, могу и сам себе. Но вряд ли я вчера, с этим отеком, растущим на глазах, на стрессе сориентировался бы. Вообще было не до того. А если бы пошло хуже? Если бы правда врач потребовался? Разве не ты бы позаботилась об этом? Поэтому оставайся здесь. Ты должна быть здесь и в безопасности. Это самое важное, что ты можешь для меня сделать. Ждать. И быть готовой. Поняла?
Она кивает.
“Как же я хочу, чтобы он меня сейчас поцеловал в лоб. Я бы почувствовала себя защищенной. Но блин, он не догадается. А я стесняюсь попросить.”
-Все. Давай чайник.
Он отводит взгляд. Не может больше смотреть ей в глаза. Потому что, если продолжит - скажет что-то лишнее. Или сделает то, чего боится. Или сломается.
Она молча берет чайник, наливает воду в ведро. Теперь уже пар над ведром. Он тем временем надевает маску, перчатки, куртку, проверяет манжеты, воротник - не осталось ли открытых мест.
-Все. Я иду. Все будет быстро.
-Хорошо. Я жду тебя здесь. С печеньками. С лекарствами. И с сигаретой, которую не закурю при тебе.
Он улыбается. Выходит. Идет на чердак. Туда, где пыль, туда где шершневое гнездо. И сундук, где, может быть, есть что-то для них.
Глава 7. Спасибо, что не сказала “заколебал”
Он наверху. Она садится за стол. Саша бегает рядом и выстраивает мягкие игрушки в ряд: зайца, мишку, слона, еще зайца, потом овцу. Опять овца, везде овца. Выстраивает ни по росту, ни по смыслу. По какому-то своему известному только ему порядку. Ничего нового. Один из вариантов его стереотипного поведения. Что бы это ни значило, Саша не расскажет. Ну и ладно, главное ему это комфортно.
Смотрит на мятую пачку, в которой осталась одна сигарета. На свою зажигалку. Берет их в руки. Может, выйти в сад? Саша пусть в песочнице посидит, а она на скамейке? Дым в легкие. Тишина в голову. А если она Никите будет нужна? Если он крикнет? Если что-то пойдет не так? Если шершни не погибли? Нет. Нужно просто ждать.
И время медленно идёт. Что там с ним? Пойти что ли к нему? Но нет, он же сказал - ждать. Хоть бы маякнул как-нибудь. Остаётся только считать время.
Потом шаги. Тяжелые. Неторопливые. Ну вот, сейчас все станет на свои места.
И вот он здесь. Без маски. Без перчаток. Со шрамом от укуса. С усталым лицом, но с облегчением в глазах.
-Все! Готово! - говорит. - Гнездо утоплено. Никто не выжил. Теперь безопасно.
Она встает. Не сразу. Подходит к нему. Смотрит ему в глаза. Потом на руки.
-Ты в порядке?
-Более чем! Отек спадает. Голова уже ясная. И…Я не курил. Не потому, что не хотел. А потому, что знал, что ты ждала здесь. И не стала.
Она кивает. Глаза блестят.
-А сейчас хочешь? - она снова берет эту мятую пачку.
-Хочу. Но давай - нет. Поверь, еще поводов много будет. И я тоже не буду это делать при тебе.
-Почему?
-Да просто. Сейчас мы справились. И мы молодцы.
Он молчит. Потом продолжает.
-Но… Если тебе, конечно, прямо очень надо, можешь идти. Я не буду смотреть. Ругаться тоже не буду, я сам в этом вопросе далек до идеала. Но ты помнишь, о чем мы договаривались. Это твой лимит. Больше я тебе сегодня точно не дам. Помнишь, без обид.
Она замирает.
“Он не осуждает. Не учит. Не наказывает. Он просто напоминает. И он реально заботится.”
-Помню, - шепчет она. - Не пойду. Подожду. Хотя бы сегодня.
Он смотрит на неё усталыми, но светлыми глазами. Кивает.
К ним подходит Саша. И ставит овцу между ними на пол. Как будто ставит точку. Что мир провозглашен.
-А овца снова в деле, - смеётся Никита.
-Всегда была. И теперь, видимо будет.
-Ну чего, идем смотреть, что в сундуке?
-Заколебал ты своим сундуком, честно. Хватит уже подвигов на сегодня. Ну или вечером, если тебе уж невмоготу. А сейчас давайте обедать. А потом чай с печеньками. Кстати, спасибо, что принес мои любимые. Я видела.
Она встает на цыпочки и легко целует его в щеку.
-Это просто печенья. - улыбается он.
-Ну не совсем.
-У тебя на обед для Саши все мотивашки есть?
-Никит. Ну мог бы не говорить об этом. Ты как упрекаешь меня за утро.
-Нет. Я просто спросил.
-Кстати. Можешь все-таки мне объяснить, зачем тебе тот сундук так сдался?
Он молчит. Неловко улыбается. Смущенно смотрит в пол. Потом начинает.
-Не знаю, Жень. Я, когда его в первый раз увидел, историю одну вспомнил. Это было еще в те времена, когда казалось, что все хорошо. Когда Саше не было еще года, и мы и представить себе не могли, что ждет нас. У меня тогда один студент принес на пары старинную шкатулку, ну чтобы друзьям показать. Я невольно заинтересовался тоже. Спросил его. Он сказал, что это шкатулка его бабушки, а там какие-то письма. Но он не хочет их читать и смотреть. Будто-то бы боится чего-то узнать. Я тогда не понял, в чем проблема. Но… почему-то вспомнил это сейчас.
Он проводит пальцем по столу.
-Смесь какая-то. И ностальгия по прошлому. И страх перед будущим. И много вопросов без ответов. И этот сундук стоит… как немой укор. Ну вообщем, я ничего не понимаю. Но посмотреть хочу.
Она слушает его внимательно. Не до конца понимая. Но чувствует одно - он ищет смысл. Хоть в чем-то. Хоть в каких-то знаках. Хоть в каком-то старом сундуке. Это не банальное любопытство. Не ребячество. Что-то большее. А как бы она сама хотела получить хоть какой-то знак. От кого или чего угодно. Лишь бы понять, что они не одни.
-А ты, - спрашивает она. - Ты бы открыл эту шкатулку, если бы она была твоя? Ну ту, что у студента.
Он задумывается. Вздыхает.
-Не знаю. Может, у него были причины бояться. Возможно, правда была такой, что её лучше не знать. Либо иные обстоятельства. Но здесь…, я не думаю, что что-то может изменить нашу и без того сложную жизнь в худшую сторону. В конце концов, здесь же не наши предки. Возможно, и нет ничего полезного. Но, если там что-то для тех, кто придёт после? Что кто-то оставил свой след, чтобы кто-то другой не чувствовал себя одиноким? Может быть, я сам смог бы оставить что-то взамен?
Она молчит.
“А может, он и прав. Может быть, именно такие вещи и помогают выживать. Я все равно до конца не понимаю. Но посмотрим вместе. В конце концов, ничего не теряем.”
-Давай вечером. А сейчас обедать и чай.
Он кивает.
-Хорошо. Спасибо, что не сказала “заколебал”
Она улыбается.
-А тебе, что рассказал. А не просто - “мне интересно”.
Глава 8. Господи, если Ты есть… Господи, если Ты слышишь
Вечер. Саша спит. Перед ними две чашки с недопитым чаем. Печенья съедены. Не Сашины, её. Он встает из-за стола.
-Я иду. Ты со мной?
Она молчит. Днем она собиралась идти с ним. А сейчас уже не готова. Вряд ли там что-то нужное им. Скорее всего, чей-то старый хлам. И не надо искать ни в чем сакральные знаки. Но пусть он идет, если ему так нужно.
-Никит… Мне не очень хочется, честно. Я устала за сегодня. Но если тебе так это важно, иди. Может, найдешь что-то. Или убедишься, что там ничего нет. Кстати, а что ты днем не посмотрел?
-Я хотел вместе. Но давай один схожу. Просто посмотрю.
-Иди. Я здесь. Если что, зови.
-Хорошо.
Он уходит. Она остается. До конца все пройдет равно не понимает, зачем ему это. Но пусть идет. Пусть ищет смысл. Там, где его, скорее всего, нет.
“Господи, где бы мне найти этот смысл? В чем? Зачем? Почему так? Почему я плачу каждый Сашин день рождения вместо того, чтобы радоваться? Почему реву в день матери? Почему, когда он говорит, что мы молодцы, становится еще хуже? Почему, когда он молчит, кажется, что ему все равно?
Как бы хотелось верить, что где-то есть ответы. Что есть книга или что-то где написано, что делать, если ребенок не говорит в шесть лет, что делать, если муж замолчал и как при этом самой в дурдоме конвертики клеить не начать. Но такой книги нет. Либо я о ней не знаю.
Есть я. Есть он. Есть Саша. Есть чай, который остывает в двадцатый раз. И какая-то большая пропасть. А зачем всё это? Умру я, умрет Никита, как Саша будет без нас? Сможем мы его хоть как-то подготовить к жизни? Ну а потом и его не станет. Он не женится, у него не будет своих детей, моих внуков. И к чему был этот ад?
Но пока я есть. И есть мужчина, который идет на чердак, потому что боится: если не посмотрит - упустит что-то важное.”
Он наверху. Сейчас там безопасно. Пыль стоит столбом, щекочет ноздри. Хочется чихнуть, но он сдерживается. Рука все ещё ноет, хоть и не так, как утром. Прохладный воздух поднимается с пола. Половицы скрипят под каждым шагом. Он включает фонарик. Луч выхватывает из темноты старые ящики, свёрнутые одеяла, и в углу — тот самый сундук. Старый. Железный, местами ржавый. Он опускается на колени. Не сразу открывает. Кладет ладонь на крышку, как бы спрашивая разрешения.
Он давно не молился. Даже, когда мама в детстве заставляла перед сном складывать руки, он старался молчать, чувствуя фальшь этого ритуала. Ну или произносил нужные слова, чтобы от него просто отстали. Верил ли он вообще? Вряд ли. Считал это чем-то далёким и ненастоящим. Или не хотел верить, воспринимая это чем-то враждебным. Или просто злился - на Бога, на родителей, а потом и на мир, где Саше нет места. Но сейчас… Сейчас он просто устал нести всё это один. Он хочет, чтобы кто-то его услышал. Не чтобы ответил голосом с неба. А просто, чтобы как будто кивнул. Чтобы укус, срыв, сигареты, её слёзы, этот дом и вся их жизнь -всё это не было случайностью, а за всем этим стоял какой-то смысл. Чтобы хоть как-то можно было объяснить эту череду дней, ставшей одним бесконечным выживанием ради ничего.
Он закрывает глаза. Губы шевелятся. Слово застревает.
-Господи… — шёпот срывается, неловкий, как спотыкание на ровном месте. Он тут же морщится и резко качает головой. «Ну вот. Прямо как мать. "Господи, помоги", а сама…». Но останавливаться поздно.
-Если Ты… есть. И если Тебе не всё равно…
Он открывает один глаз. Пыль кружится в луче фонарика. Никого. Только тишина.
-Я не умею так, - шепчет он, чувствуя, как горят щёки. - Я не верю. Или… не знаю. Но если Ты слышишь этот бред… - он сглатывает. Ком в горле. Пальцы вцепились в край крышки. - Пусть я буду здесь неслучайно. Покажи мне, зачем я здесь. Дай ответы на вопросы, от которых уже годы просто разрывается голова. Не про работу. Не про деньги. Про то, почему все так. Почему я не умею быть рядом, а только делаю. Почему она капризничает иногда, как маленькая. Почему Саша…
Он замолкает. Дышит тяжело, сердцебиение учащается. Голова снова тяжёлая.
-Я не прошу чуда. Но мне важно знать, что мы не одни. Что кто-то выживал здесь до нас. И может быть… выжил.
Тишина. Фонарик мигает. Он открывает глаза. Руки слегка дрожат. Поддевает крышку. Скрежет старых петель. Пыль взлетает. Он отворачивается и кашляет. Смотрит внутрь и наклоняется ближе. Пыль медленно оседает.
Первое, что бросается в глаза — фотография. Он берёт её. Чёрно-белая. Края пожелтели, уголок надорван, по диагонали большая трещина и россыпь мелких по всему изображению. Молодая женщина с мальчиком сидят на полу рядом с новогодней ёлкой. Она прижимает его к себе, видно, что крепко, пальцы почти впиваются в свитер. Он держит её за кисть. Неловко. Без улыбки. Впрочем, и у неё на лице только её подобие.
Взгляд мальчика... Пустой. Стеклянный. Как будто он смотрит не в объектив, а сквозь него. Как будто он здесь и не здесь одновременно.
По спине ползёт холод. Рука дёргается. Хочется отложить, но он продолжает рассматривать. Он помнит, что когда-то читал про викторианские посмертные снимки — жуть, когда мёртвых усаживали как кукол. Но нет. Мальчик живой. Просто…Глаза… отсутствующие. Как у Саши. На всех фотографиях. Тот же мир где-то далеко.
“Боже… Неужели я не ошибся? И неужели, чтобы настолько?”
Он переворачивает карточку. Надпись карандашом, почти стёртая, но удаётся прочитать: “Я и Лёва. Рождество.”
Лёва… Не Саша. Он выдыхает. Плечи чуть расслабляются. Какой год - непонятно.
Он смотрит, что там еще. Два пластиковых квадрата. Дискеты. 3,5 дюйма. С потускневшими этикетками. Надписи почти стерлись, не разобрать, от букв только намёк, что они там были. Он берёт одну и проводит пальцем по краю. Пыль прилипает к коже. В последний раз такое видел в школе. Сейчас даже посмотреть их содержимое проблематично будет.
“Вот же хрень. Где теперь дисковод такой взять?”
Под дискетами - книга. Тяжёлая. В потёртом переплёте. Один из нижних уголков потерт больше, как будто его кто-то погрыз. Библия. С закладкой.
“Нет… я не готов… Зачем я об этом подумал? Я не хочу…”
На торчащей части - выцветшие слова “Будьте, как дети”. Немного колеблется, хмурит брови, сжимает губы. Но все же открывает. Бумага шуршит. Характерный запах. Сырости и как будто клея.
На странице – Евангелие от Матфея. Восемнадцатая глава. Карандашом неровно подчеркнуто "И сказал: истинно говорю вам, если вы не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное.'"
Он перечитывает это дважды. В памяти короткими вспышками проносятся обрывки. Без предупреждения. Да, он помнит и эти слова. Воскресная школа. Там стихи учить заставляли. И еще что-то… За что-то… наклейки. Или значки. Может быть, и то, и другое. Это он уже смутно помнит. Помнит только гонку: у кого больше, кто лучше старается, кто “перед Богом молодец”. Совсем маленьким он искренне старался. А потом… Он вспоминает, как бормочет выученное с пониманием того, что ему все равно. Лишь бы просто отстали. И не доставали с этим “Верь”, “молись”, “слушайся родителей”.
“Блин, мне до сих пор тошно… В воскреске лили в уши одно, а дома и в жизни было… Совсем иначе… И что это дало? И даст ли еще? Не знаю.”
Он закрывает глаза. Дыхание сбивается.
“Все может быть. Как дети…А смогу ли я? Если я уже знаю слишком много.”
Он открывает глаза. На закладке, ниже выцветших букв, виднеются еще несколько строчек - тоже простым карандашом. Он направляет фонарик на них. Строчки неровные, как будто кто-то хотел записать наспех.
“Я тоже хотела быть, как дети. Плакать, когда больно. Смеяться, когда хорошо. Не думать, как объяснить, почему у меня такой сын. Не думать, как мне учить его говорить, когда я сама уже не знаю, что сказать. Но я не могу. У меня нет на это права. Я мать. Я должна быть сильной. Или мне только это кажется. Господь, не отвернись от меня. Научи доверять Тебе.”
Он замирает. Пальцы на обложке стали липкими и холодными. Он закрывает Библию. Откладывает в сторону. Он больше не может это читать. Глаза жжёт, но слёзы не текут. Они как будто застыли под веками и царапают изнутри. В горле боль от кома. Он не плачет. Просто дышит глубоко, глотая пыль. И нетерпимо острую боль узнавания.
“Как мне учить его говорить, когда я сама уже не знаю, что сказать…”
Да, он был прав. И даже не знает, хорошо это или плохо. Куда бы теперь деться от этого? Мысли мечутся, ищут выход. Чем заглушить это давление?
“Где мне найти уважительную причину, чтобы покурить уйти? Еще что ли за печеньками сходить для Жени? Они как раз закончились. Как же на меня все давит! ”
Но он не уходит. В сундуке есть что-то ещё. Тетрадь. Обычная. Школьная. Толстая. Он берёт её. Обложка потрепанная, однотонная синяя, но на ней есть выцветшая наклейка, на которой написано крупным почерком: “Если ты читаешь это, просто знай, что я была. И он тоже был.”
“Кто он? Лёва? Или муж? Непонятно. Потом разберусь… наверное.”
Пальцы скользят по шершавому краю обложки. Он открывает тетрадь. Листает. Часть страниц пожелтела, местами они слиплись от сырости. Бумага тонкая, в крупную клетку. И почерк… не сплошной текст. Пропуски. Широкие поля. Между записями - большие интервалы. Как будто, кто-то хотел что-то написать, но не смог.
На первой странице - запись. Опять похоже на молитву. Как будто её личная. Но и молитвой это тоже сложно назвать. Скорее - выдох. Попытка избавления от невидимого груза.
“Господи, если Ты меня слышишь…Дай мне сил просто пережить этот день. Не прося о любви, надежде, вере. Я не знаю, заслуживаю ли я это. Просто скажи “Хватит. Ты сделала достаточно. Ты не плохая мать. Ты выжила” И даже, если после этого ничего не будет, пусть будет этого достаточно.”
Он закрывает глаза. Пальцы непроизвольно сжимаются. Он хочет глубоко вдохнуть, но не получается.
“Зачем я здесь? Зачем мне все это? Я не готов… Но… Почему меня задевают эти слова? Почему мне они кажутся знакомыми?
Вчера. В дороге. Женя сказала почти то же самое. Точно не вспомню, как. Но это было. Как и была эта женщина.
Почему я сюда не взял сигареты и зажигалку? Прямо здесь бы закурил. Выветрилось бы.
Ладно. Надо идти к ней.”
Он аккуратно складывает: тетрадь, фото и закладку. Библию трогать не будет. Пока рано. Может быть, потом. И дискеты пусть тоже остаются. Пока их все равно не на чем смотреть.
Он выключает фонарик. В темноте на секунду становится глуше. Хотя и до этого была ташина. Пора вниз.
Спускается. В гостиной её нет. Но он видит её в окне.
“Вот красавица, все-таки не выдержала. Ладно, я тоже не выдерживаю. Сделаю вид, что не заметил, как всегда. Ну и ей придется так же”
Она сидит на скамейке. На коленях мятая пачка. В руке горящая сигарета. Рядом зажигалка. Как будто убегает из реальности на несколько затяжек.
Он отворачивается. Кладет на стол тетрадь, фото и закладку. Садится рядом. Закрывает ладонью глаза. Ждет, когда она придет сама.
Она заходит через пару минут. Взгляд опущен. В руке - зажигалка. Она останавливается у стола и замирает.
-Что-то нашел?
-Более чем.
-И что же там?
-Такое чувство, что мы. Посмотри сама. А я пока…отойду.
-Куда? – слабо улыбается она. – За печеньками?
Он кивает.
-Ага. Именно за ними.
Нервно смеётся. Берет свою пачку и зажигалку. Выходит.
Она садится за стол. Руки пахнут дымом, пальцы слегка дрожат. Берёт фотографию первой. Это самое интересное. На первый взгляд – милая идиллия. Мама с сыном у новогодней ёлки. Она обнимает его, он держит за руку её. Теплое, старое фото. Таких много. Но что-то цепляет. Она не понимает, что именно. Откладывает снимок.
Берет закладку. Старая бумага, выцветшие буквы простым карандашом. Привлекает надпись “Будьте как дети”. Слова знакомые, но откуда - не помнит. Читает слова ниже:
“…Не думать, как объяснить, почему у меня такой сын. Не думать, как мне учить его говорить, когда я сама уже не знаю, что сказать…”
Внутри холодеет. Дыхание перехватывает. Она перечитывает это. Потом ещё раз.
Медленно поднимает взгляд и снова берёт фотографию. Смотрит внимательно, особенно на мальчика. Понимает. Глаза ребёнка… Тот же взгляд мимо. Или насквозь. Пустой и как будто холодный. Как у Саши на всех снимках.
“Нет… ” - бьёт в голову мысль до физической дрожи - “Я не верю. Это не может быть с нами.”
Она судорожно открывает тетрадь на первой странице. Читает.
“Что происходит? Кто это все писал? Это же мои мысли. Вчера.”
Резко переворачивает фотографию.
“Я и Лёва. Рождество”
“Мальчика зовут Лёва, получается. И с ним… нечто похожее.”
Он возвращается. С запахом сигарет. Не печенек, конечно же. Садится рядом. Кладет руку ей на плечо.
-Ну ты как?
Она закрывает глаза. Молчит. Потом начинает говорить.
-Нас как будто кто-то видел… Изнутри.
Он молчит. Не знает, что сказать. Просто смотрит на её руки, держащие снимок.
-Ты тоже это видишь? - спрашивает она, не открывая глаз.
-Вижу, - отвечая он просто, без пауз, без попыток что-то смягчить или скрасить.
Она сглатывает.
-Кто она? Как её зовут?
-Без понятия. Я только первую страницу этой тетрадки прочёл. Мальчик - Лёва. Может, там дальше что-то написано будет.
-Да уж, - тихо вздыхает она. Плечи опускаются. Голова тоже. - Ты был… прав?
-В чем?
-В том, что здесь не просто хлам… А что-то для нас, - она открывает глаза и внимательно смотрит на него. - Откуда ты это знал?
-Я не знал, - шепчет он. - Я просто… надеялся.
-Никит! - слегка повышает голос она. - Точно?
-Женя, - отвечает он слегка раздраженно. -Разве я умею плести интриги?
Они оба замолкают.
-Нет… просто…
-Что?
-Да меня всю трясет от этого. Не бывает таких совпадений.
Он берёт её руку двумя своими.
-Жень, если бы та знала, как меня трясло там. Там еще кое-что было. Ты помнишь, как дискеты выглядят?
-Такие штучки квадратные?
-Ага. На них особо ничего и не запишешь, памяти мало. Только тексты в основном писали раньше. Там их две. И знаешь, какая мысль мне пришла сейчас?
-Думаешь, что она туда что-то записала?
-Да. Голос, может. Или видео очень короткое. И для неё это тоже был способ сказать “Я была”… Но…кто сейчас дискеты смотрит? Сейчас флешки по 20 гигабайт, и вообще все на облака перешли.
-Получается, это был её способ передать память. Но даже здесь, её как будто стерли.
-Именно. Сейчас мы это читаем. И даже может быть, где-то дисковод найдем. А через сто лет кто-нибудь узнает о ней?
-Хороший вопрос, не знаю, - задумчиво говорит она, кладя ладонь на обложку. - Давай посмотрим, что там дальше.
-Ты готова уже сейчас?
-Не уверена. Но давай.
Он открывает вторую страницу. Там не молитва, просто текст. Читает вслух.
“Сейчас лето. Я люблю его и ненавижу одновременно. Можно много гулять, это лучше, чем сидеть с Лёвой в четырех стенах и постоянно придумывать, чем его занять. Но этим летом много пчел, а у Лёвы аллергия на укусы. Он не понимает: схватит цветок, а там пчела сидит. А вдруг, я не успею среагировать? И всякие мысли страшные лезут, что даже писать не могу.”
Он замолкает. В голове снова обрывки, но уже четкие, так как это было вчера и сегодня. Его страх, страх за неё и Сашу, вчерашний укус, выжигающая боль, отёк, ведро с кипятком - все это, как сейчас и одновременно.
Он смотрит на неё. Она почти не дышит. Лицо бледное. Пальцы впились в край стола.
-Женя, – тихо зовёт он. - Что происходит?
-Я то же самое хочу спросить у тебя, - тихо говорит она, не отрывая взгляда от страницы. - Продолжай.
Он читает дальше. Слова теперь звучат тише и медленнее, но пронизают насквозь.
“Хотя мне уже несколько человек задают вопрос, что будет с ним, когда меня не станет. Что лучше будет, если он уйдет раньше меня. Ибо один он все равно не сможет. Да как? Как такое можно говорить матери? Про живого ребенка. Я не могу. Я не хочу. Я не хочу ни при каком раскладе увидеть его смерть. Как бы мне ни было страшно его оставлять. Что, мне убить его, а потом себя? А если бы им так сказать? Нельзя? А почему мне можно?”
Он кладёт тетрадь на стол. Бумага шуршит. Звук кажется неестественно громким.
Она закрывает глаза руками. Тихие слёзы текут сквозь пальцы. Он не плачет, но тоже прикрыл глаза ладонью.
-Никит… Это невыносимо.
-Тебе такое кто-то говорил?
-Да. И ни один раз. Почему я должна это слышать?
-Посылай к черту. Я так делаю.
-А тебе тоже?
Он кивает.
-Да. На работе умники находятся. Про их бы детей так сказал кто-нибудь.
“Ну вот…А я думала, что он в работу уходит от проблем. А нет…И там достанут.”
На следующей странице - опять молитва. Видимо, опять её личная. Читает она. Голос сначала дрожит, потом выравнивается:
“Милостивый Отче, услышь молитву мою.
Я благодарю Тебя за этот день, прожитый с моим сыном. За каждый его шаг вперёд — и за каждое его падение, потому что через них Ты показываешь мне, над чем мне ещё нужно работать.
Благодарю Тебя за то, что он растёт и развивается, несмотря ни на что. Спасибо за силы, что Ты даёшь мне — физические, духовные, эмоциональные, материальные, за возможности, которые я вижу и не вижу.
Продолжай поддерживать меня, Господь. Благослови всех, кто работает с моим сыном —
врачей, педагогов, логопедов. Пусть их руки будут Твоими руками, их слова — Твоим словом, их сердца — источником Твоей милости.”
Её голос дрожит. Он сжимает пальцы.
“Ничего себе. Эта женщина находит в себе силы, чтобы поблагодарить за что-то, а я не смог сейчас…За то, что он нашел все это, хотя просил. Хотел, но не смог. Сказал, что рано.”
Она продолжает.
“Милосердный Господь, Ты знаешь, как меня тревожит его будущее. Особенно — тот день, когда я уйду в Вечность. Я боюсь, что он останется один.
Прошу Тебя: не оставь его. Подготовь людей, которые будут о нём заботиться, когда мои руки больше не смогут его обнимать. Пусть он доживёт до отмеренного Тобой срока — в любви, в достоинстве, в покое. В Твои святые руки я передаю своего сына. И прошу Тебя — пошли мне успокоение.”
-Никит, - её голос срывается. – Я не могу дальше это читать. Только что об этом говорили. Где мне взять это успокоение? Это разрыв сердца. Между верой и отчаянием. Любовью и страхом. Кошмар. Ежедневный кошмар таких, как мы. Я не говорила так никогда. Но думаю так же. Сил больше нет. Продолжай ты.
Он вздыхает. Берет в руки тетрадь. Продолжает вместо неё.
“Но, Господь, я сама не верю в то, о чём прошу. Моё неверие кричит громче, чем надежда. Помоги моему неверию. Нет для Тебя невозможного. Сжалься надо мной. Исцели моего сына. Яви на нём Твою славу.”
Он откладывает тетрадь. Он смотрит на него широко открытыми глазами.
-Что? – спрашивает она.
-Ни фига себе. А так можно было?
-Что именно?
-Так сказать. Потому что…Потому что, это правда. Не красивая фраза. Не благочестие ради показухи. Это мужество - сказать “Я не верю, но все равно прошу.”. Может, это и есть настоящая вера. Не знаю. Моя мать любила и любит изображать смирение и праведность. Это красиво. Но я-то знаю, как на деле. Отсюда и скепсис. - он делает паузу, проводит пальцем по краю страницы. - Я продолжаю.
“Прости мне сегодняшнее раздражение. Прости мои грехи прошлого и не наказывай меня через него. Пусть его жизнь не станет моим наказанием.”
-Никит. Я хоть и не так, но тоже задаю вопрос, за что нам все это? Именно нам. И конечно же, не нахожу ответа. Да и все давят. Типа это какой-то урок. Надо его пройти.
-Ага, только мы с тобой, видимо, круглые двоечники, раз не можем. А мне кажется, что это просто у общества крыша едет. Матери, да и вообще родители, должны быть святыми. Если с детьми что-то не так, значит, они виноваты. - он качает головой. - Продолжи ты, пожалуйста.
Она дрожащими руками берет тетрадь. Продолжает, голос срывается.
“Господь, у меня нет сил сказать: "Пусть будет не моя, но Твоя воля." Мне слишком больно. Я не могу это принять. Но прошу Тебя — не отвернись от меня. Просто будь со мной. Даже если молчишь.
Даже если я не чувствую.”
Он молчит. Потом говорит тихо.
-Ну а на это я вообще ничего сказать не могу. Все так и есть. Она могла бы сказать по-другому. Но это была бы ложь. Которая никому не нужна. А здесь очень большая смелость, она признает свою беспомощность и невозможность того самого принятия, о котором все говорят. Но тем не менее просит “Просто будь”. Я ничего не могу сказать, слова закончились.
-У меня тоже. Я сама то особо не молилась никогда, ну как то не срослось с этим. Ну думаю я очень похоже. Как ты думаешь, она еще жива?
-Кто ж знает…Жень, я кое-что забыл там, на чердаке. Точнее, забыл сделать. Я быстро. Сейчас вернусь.
Он уходит наверх и снова идет к сундуку. Снова открывает его. Снова видит две дискеты, которые все равно пока не на чем смотреть. Дрожащей рукой берет Библию. Закрывает глаза. Прикладывает книгу ко лбу. Это не ритуал. Скорее попытка удержать то, что рвется наружу. Или наоборот, попытка избавиться, освободиться. Или прикосновение к тем, кто был до. К той матери из прошлого, которая писала, что тоже хотела быть, как дети, и просила Бога не отвернуться от неё.
И в этот момент он чувствует, что больше не может сдерживать то, что сдерживал годами.
-Господи, почему? - хоть и шепотом, но вырывается у него. - Если Ты есть… зачем? Зачем она? Почему Саша? Почему мы? Что мы… сделали не так?
Он замолкает. Дыхание сбивается, идёт чаще.
-Да, я не праведник. Ну а где они вообще? Разве мы хуже всех? Где справедливость?
Он сжимает книгу так сильно, словно хочет или разорвать её или сломать свои пальцы. По телу пробегает дрожь, сначала лёгкая, потом вполне ощутимая.
-Ты видел… сколько раз она плакала. Ты видел… как я боялся этих чертовых шершней? Ты видишь, что я не могу принять эту ситуацию. И сколько раз я чувствовал себя последним негодяем за это? Если Ты есть, неужели Тебе все равно? Просто скажи.
Его крик шёпотом звучит в пустоте чердака и растворяется в пыли и паутине. Он как будто ждет ответа, но слышит только собственное тяжёлое частое дыхание и стук своего сердца. А еще пульсацию в голове. Как будто в ушах летают бабочки. Он садится на корточки рядом с сундуком. Закрывает лицо ладонью, в другой руке остаётся книга. Старается дышать ровнее. Не получается. Всё внутри сжато. Несколько лет напряжения, страх, злость, бессилие — никуда не деваются. Он просто сидит в тишине со своим дыханием и стуком сердца.
Постепенно вдох становится глубже. И постепенно… уходит гнев. Нет, он не растворяется в пустоте. Просто уступает место нечто другому. Тягостному. Неясному. Робкому.
А может… Ведь… этот дом. Эти записи. Шершни, которые невольно помогли их найти. Женщина, которая писала то же самое.
“Неужели Он меня слышит?” - думает он - “Иначе… как бы я здесь оказался? Как бы я нашёл это? Как бы мы увидели свою жизнь в чужих словах? Или… мне просто хочется, чтобы так было? Не знаю… но пусть… всё же будет”
Эти мысли пробиваются сквозь остатки его злости, постепенно гася и успокаивая. По прежнему, тишина. Нет объяснения, почему все так. Но есть принятие, что он не один. До этого он, конечно, тоже понимал, что их история не уникальна, но именно сейчас возникло ощущение, что их боль была просто услышана. Потому что была пережита, записана и передана. Она часть нечто большего и пока неизвестного. Он опускает голову, его дыхание уже ровное.
-Спасибо, - почти беззвучно шепчет он. Он боится говорить вслух. В его голосе нет уже вызова. Есть усталость. И изнеможение.
Он убирает руку с лица. Смотрит на книгу. Хочет сказать еще, но слова не идут и путаются.
-Я не знаю, есть ли Ты. Я не умею. Никогда не умел. - голос глухой и прерывистый. - Но если Ты слышишь… Если это не просто так, то…спасибо. Спасибо, что она была. Спасибо, что я нашел это. Спасибо, что Женя… не одна. Спасибо, что я… Спасибо, что мы… еще здесь. Спасибо, что не оставил.
Он немного колеблется. Потом аккуратно кладёт Библию обратно. Она должна остаться здесь. Поправляет дискеты. Закрывает крышку со скрежетом. На секунду рука сама тянется ко лбу - почти забытый жест. Но пальцы замирают в воздухе. Он опускает ладонь.
“Не сейчас… Не так.”
Он встает. Оглядывается. Смотрит вверх. Хоть и вечер, но красивые лучи заката пробиваются сквозь щели и небольшое окошко. И снова еле слышно, больше для себя, часть слов остаётся без звука.
-Прости, Господи... Не за то, что не молился. А за то, что думал, что я… всё сам. Что слабость - это стыдно. Что хочу, чтобы меня тоже замечали…
Он замолкает. Слова давятся. Он опускает голову ниже, плечи сжимает. Глаза закрыты. Тоже почти забытое движение. Голос становится тише, сбивчивее.
-За то, что молчал, когда она плакала и нуждалась во мне. Что я прятался в работу. Что боялся… быть рядом. И вообще боялся.
Он открывает глаза. Снова смотрит на сундук. На пыль и тень от фонарика. Плечи немного расслабляются. В самом деле… Никто не ударит. Никто не наорет. Да и тихой сапой трехчасовых бесед об “ужасном поступке” никто не достанет. Напряжение уходит. И снова тихий шепот.
-Прости… Я ничего не понимал и не понимаю…
Он уже готов уходить, но добавляет.
-Мне далеко до веры и праведности. Я не знаю, приду ли к этому. Но если можно…Научи. Хотя бы не прятаться. И слышать. Как она.
Он все еще не может уйти. Пауза. Глотает воздух.
-Спасибо… за неё. Позаботься о ней, если…
“А вдруг… она стала нашим ангелом?”
Он уже идет по лестнице. Но снова мысли. И вот одна:
“Что я сейчас делал? Просил прощения? Я? Как? Не у Жени. Не у Саши, которого грозился шлепнуть сегодня. У кого-то, кого годами считал пустым местом на небе. Я сказал это. Не формально, как, например, вчера, и то только потому, что знал, что она так тоже скажет. Для меня это давно стало пыткой. Нет. Я, наверное, никогда не спущусь вниз”
Он разворачивается и возвращается в темноту чердака. Садится прямо на пыльный пол. Закрывает глаза ладонями.
“Я сказал это. И это было…легко. Не совсем, конечно. Не потому что вдруг стал праведником. Нет. Просто не надо было доказывать свою вину, как я её чувствую и сожалею. Не нужно было стоять с опущенной головой. Не нужно было повторять “Простите, я виноват и больше так не буду.””
Ему тогда было лет двенадцать. Был шестой класс. И была учительница по математики, строгая, но знающая своё дело. Еще и молодая. Любила сумки красивые, особенно одну, дорогую кто-то ей подарил для неё важный и значимый. Сумка, правда, была классная, с принтом, девочки даже завидовали. И был один обычный школьный день. Первый урок - урок математики. И он начался не с проверки домашнего задания. Учительница поднимает перед классом свою сумку вверх. Держит на вытянутой руке. Из сумки торчит большой гвоздь.
-Кто это сделал?
Молчание. Все молчат. Взгляд учительницы останавливается на нём. А он пока не понимает, чем все это закончится.
-Никита, встань.
Он встает. Но все равно пока ничего не понимает.
-Ты вчера зачем последним заходил в этот кабинет? Я знаю, что ты возвращался. А я была в учительской. Я вернулась, и было уже это.
Он чувствует жар в щеках. А в теле холод. Он потом еще долго помнил это состояние.
-Анна Сергеевна, это не я. Я просто тетрадь забыл. Поэтому возвращался.
-Не ври! Кроме тебя никого не было.
-Я не вру.
-Врешь. Я знаю, ты за двойку вчерашнюю мстишь мне. Привык к пятеркам.
-Я не был готов вчера, это правда. Но я не делал этого. Анна Сергеевна, честно.
И здесь голос уже дрожал. Ему не верят, все против него, и он ничего не может доказать.
Ну а на следующий день отец приходит в школу. Он помнит тот разговор с учительницей и взгляд отца, полный злобы. Как отец при выходе из школы со всей дури бьет его по лицу. Как дома продолжаются пощечины и подзатыльники.
-Он еще и врет. Нет, это ж надо было так опозорить нас? Чем мы ей это компенсируем?
-Папа, я не делал этого, - дрожащим голосом говорит он, пытаясь увернуться от ударов.
-Будешь врать – ремнем выдеру.
Мать стоит с каменным лицом. Не пытается защитить. Голос такой же каменный.
-Ты поступил отвратительно. Из-за двойки решил отомстить? Кстати, еще вопрос, почему ты задание не сделал. Мы за тобой следить должны? Но это сейчас не главное. Главное - твой гадкий поступок и то, что ты пытаешься врать. Я тебе даже видеть сейчас не хочу. И пока не извинишься перед папой и мной, с тобой никто не будет разговаривать, как раньше. И завтра ты должен извиниться перед Анной Сергеевной. Перед всем классом, понял меня? Потому что, это видели все. Скажешь “Анна Сергеевна, простите меня, этого больше не повторится никогда”. Если не сделаешь, я не буду тебя больше любить.
-Мама, я не…
-Я все сказала. Жду извинений.
Ну а потом было “Прости меня, мама”, “Прости меня, папа”. Чтобы только не били и не орали. Чтобы только перестали на него так смотреть. На следующее утро он поднимет руку на уроке и тоже самое Анне Сергеевне скажет. Дрожащим голосом и с красным лицом. А еще через неделю выяснится, что это старшеклассница какая-то сделала. Из зависти. Потому что ей родители такую сумку не купили, а она очень хотела. Он видел двух девчонок в коридоре, пока за тетрадью заходил. Но естественно, значения не придал тогда. И камер тогда нигде не было. Проще было его сделать тем самым козлом отпущения.
А мать потом, как ни в чем не бывало.
-Ну слава Богу, что это не он. Можно помолиться и попросить прощения…у Господа. Пойдем в церковь.
“Блин, а у меня? За мою боль? За мои унижения?”
С тех пор он не мог сказать слово “Прости”. Потому что это слово стало ядом. Хоть мать и продолжала требовать извинений за каждое неосторожное слово и грозилась его больше не любить и не разговаривать с ним.
“Да не любите и не разговаривайте, ну вас к чёрту” – думал он про себя тогда.
И сегодня он сказал это. Без всяких условий. Без “этого больше не повторится.” Никто не мог использовать это против него. И это было освобождением. И это было не ложью.
“Господи, а ведь действительно этого хотел. Как будто я снял рюкзак, который тащил с детства. Из обиды, злости, несправедливости. Страха, что накажут за любую слабость.
Да что ж я тут сижу? Что она обо мне подумает, почему меня так долго нет?
Теперь бы мне только попросить у неё. Нормально, не через шутку. Не между прочим. Не потому, что я знаю, что она сделает то же самое или хочет сделать. И чтобы она не сказала “Да ладно, забей”. А просто обняла. И все.”
Он медленно встает. Надо идти. Он спускается. Он торопится к ней. И так долго его не было.
Она продолжает сидеть за столом. Просто смотрит что-то в телефоне. Тетрадь отложена в сторону. Да и понятно, хватит потрясений на сегодня.
Он подходит к ней. Садится рядом. Ничего не говорит.
-Почему тебя так долго не было? – спрашивает она его.
Он молчит. Не знает, что ответить.
-Но сейчас же я здесь.
Она кивает.
-Никит, - после небольшой паузы говорит она. – Когда ты был там, я на самом деле, здесь кое-что еще прочла. Но не знаю, как сказать, чтобы ты не счёл меня сумасшедшей.
-Жень, - берет её за руку. – Я тоже хочу. И тоже боюсь, что ты подумаешь то же самое.
Она криво улыбается.
“Почему же слово “Люблю” так сложно сказать? Когда он шел на чердак к шершням, когда давал мне сигареты, чтобы я не сошла с ума, когда с Сашей рисовал человечков… Да и не сегодня и не здесь. Даже дома, в обычной жизни. Он уже сказал много раз. Миллион просто.
А я как раз таки меряюсь тем самым. В чем благополучно упрекаю его.
И почему мне так сложно рассказать ему то, что, возможно, объяснило бы многое? Я боюсь. Боюсь, что он не поймет. Да и как мне подобрать слова, чтобы объяснить ему? Все слова покажутся жалкими и ничтожными рядом с его молчаливой силой.”
Глава 9. Ты мне доверяешь?...Ты бы простил?
Утро. Она готовит завтрак. Он уже сидит за ноутбуком. Рядом лежит тетрадь. Он открывает её. Страница после вчерашней молитвы. Он читает:
“Я пишу тебе, хотя знаю, что ты это не прочитаешь. И хорошо, что ты это не прочитаешь. Не потому что боюсь. Я не хочу тревожить тебя. Я снова смотрю на Лёву и вижу в нём тебя. И внутри все сжимается так, как будто бы ты стоишь рядом.
Я смотрю на Лёву и вижу в нём тебя. Я говорю не о чертах лица, лицом как раз он на тебя не очень похож, разве что мимикой. А говорю о действиях, о его движениях. Когда он футболку надевает, я вижу, что как будто это ты.
Я вижу, как он замолкает, когда ему больно. Как он прячет руки под стол. Как он избегает взгляда. Да, он избегает его по своим причинам, но ведь ты тоже так делал иногда. Я вижу тебя в его молчании. И в каждом “нет”, которое он не всегда говорит вслух. В каждом его “Хочу” или, как он говорит “Хочешь”, которое потом превращается в истерику, потому что он не может по другому.
И каждый раз, когда я вижу это, у меня в горле боль от давящего кома. И эта боль не за него. Эта боль за нас, что мы были. Были такими и не сумели это понять.
Я до сих пор тебя люблю. И сейчас это даже больше, чем в день нашей свадьбы. Потому что я уже не та молодая женщина, для которой любовь – это счастье. Я теперь знаю, что это не всегда легко. Иногда это большая рана. А иногда, это что-то, что остается, даже когда все кончено.
Я люблю тебя за то, что ты был со мной и был настоящим. За то, что ты молчал, когда я капризничала, как девочка. За то, что ты пытался быть сильным, хотя мне казалось, что ты равнодушен, но именно в этот момент ты нуждался, чтобы тебя кто-то обнял и хотел, чтобы это была я. А я тогда не смогла это понять. И списывала это просто на твой эгоизм.
Я люблю тебя за то, что ты научил меня видеть боль через сарказм и грубость. Я многое понимаю теперь. За то, что ты дал мне сына, который учит меня терпению. Но как же сложно ему научиться.
Но больше всего я чувствую вину. За то, что не сохранила. За то, что не увидела. За то, что не спросила “Как ты?”, когда ты во мне нуждался. Когда ты уходил с друзьями пить пиво, я думала ты уходишь от меня и страшно обижалась. Какой ерундой мне кажется это сейчас. И тогда я еще больше капризничала.
А на самом деле ты уходил от себя. От своих переживаний. От своих травм. От своего детства полного равнодушия.
А что я? Я перенесла свои собственные раны на тебя. В детстве много чего было того, что сейчас бы не тронуло. А тогда могло стать фатальным. Я перенесла на тебя опыт с первым мужчиной. И хоть я понимала, что ты – не он, я все равно не смогла справиться. Хоть ты и не тот, кто сделал мою первую близость испытанием, кто переложил свой страх на меня, будто я уже тогда должна была быть сильнее и все вытерпеть одна. Ты не сделал первую близость болью, которую я должна была терпеть одна и молча. А я? Я не справилась. И в другом тоже. Я перенесла на тебя обиду на родителей, свою неуверенность во всех аспектах, моральных и физических. И называла это любовью.
Я требовала от тебя, чтобы ты был другим. Сильнее, заботливее, нежнее, больше говорил. И при этом я сама не разобралась в себе. Но начала разбираться в тебе.
Я не сержусь на тебя. Ни за что. Ни за то, что ты ушел. Ни за то, что не смог остаться. Ни за то, что у тебя теперь другая семья. Ты не сбежал. Ты просто не знал, как быть со мной. А я не знала, как быть с тобой. Я ведь тоже уходила, потому что ревновала тебя. Не только к женщинам, но и к абсурдным ситуациям.
Я прощаю тебя. Не формально. Не для того, чтобы мне самой стало легче. Но потому что, если я не прощу, я не смогу смотреть на Лёву без боли. Он не виноват, он наша связь. Он – ты. Он – я. Он наша любовь в прошлом и наши ошибки.
Я прощаю тебя не за то, что ты не был тем, кем я хотела, а за то, что ты был таким, какой ты есть. Но наверное, никогда не смогу простить себя за то, что не поняла этого.
И прости меня. За то, что я не была той, что тогда тебе была очень нужна. За то, что не сдерживалась. За то, что уходила, даже когда очень хотелось остаться. За то, что ты не смог меня удержать. За то, что я тебя не удерживала. За то, что не спрашивала. За то, что не обнимала. За то, что не говорила раньше. За то, что ревновала к тому, к чему не надо было ревновать.
Прости меня.
Некоторые люди остаются в сердце навсегда, даже когда покинули дом. И это – ты.
С тобой, но без тебя. Навсегда.”
Он откладывает тетрадку в сторону. Вздыхает.
“Как мне тут после такого работать? Слава Богу, сейчас задач нет. И опять - про нас. Господи, кто эта женщина? Неужели, правда, наш ангел? Сколько мы с Женькой были на грани разрыва. А я вчера хотел наконец извиниться перед ней нормально. Да и она, видимо, прочла это и тоже что-то хотела сказать. Но мы не смогли вчера. Может быть, пора.”
Он идет на кухню. Она продолжает готовить. Руки дрожат. Почему так сильно?
-Жень?
Она оборачивается. Очень бледная. Что с ней?
-Да, что?
И дышит тяжело. Коротко, поверхностно, будто боится глубоко вдохнуть.
-Жень…Что такое?
-Что именно?
-Что с тобой? Я вижу, что тебе нехорошо.
-Все нормально, - отвечает она. - Я просто не выспалась.
Он подходит. Замечает, что она держится одной рукой за стол, как будто ей трудно стоять.
-Жень… Тебе плохо? Почему ты мне ничего не говоришь?
-Говорю же, нормально, - раздражается она. - Я устала просто. Как тут можно не устать?
Он молчит. Вспоминает их разговор. Врач. Алена. Курс инъекций - две недели. Тогда ему было не до этого, он сам был укушен шершнем. Сейчас след еще остался, но без последствий. Но теперь… она. Дрожащие руки. Бледность. Дыхание. Пазл складывается.
-Звездочка моя, - говорит он тихо. - Ты те уколы себе делать начала?
Она замирает. Ложка падает в кастрюлю с кашей.
-Откуда ты знаешь?
-Ты сама говорила. Забыла? Когда меня шершень укусил. Ну… начала?
-Нет пока.
-А почему?
-Потому что они очень болезненные. Я полгода назад уже делала. Еле вытерпела. Потом сидеть, не знаю, сколько не могла.
-Почему я об этом не знал?
-А почему я должна была об этом говорить?
-Серьёзно, Жень... Я твой муж вообше то.
“И правда. Почему я не знал? Почему она все время молчит, и я, если и знаю, то только о плохих анализах?”
-И что ты вообще делать не собираешься?
-Нет, почему? Просто решиться начать не могу.
-Жень, ты обо мне подумала? Ладно, хрен со мной, о Саше. А если станет хуже?
-Не станет. Я все контролирую, но…
-Что “но”? Ты чего ждешь? Что станет хуже? Что в больнице окажешься? Что умрешь? Что? Я знаю, какой у тебя гемоглобин, я видел бланк, где были онкомаркеры. Что ты ждешь?
-Откуда ты это видел?
-Из сумки у тебя торчали листы.
-С онкомаркерами все в норме.
-Слава Богу. И что?
-Ты сейчас будешь меня ругать? - её голос дрожит. - За то, что мне страшно? за то, что больно? За то, что я заколебалась быть уже сильной? Что устала всё тащить сама?
Он молчит.
“Блин, что мне с этим делать? И пришел я сюда не за этим. Но наступаю на те же грабли.”
-Сигарету дай, - просит она.
-Ага. А по жопе тебе на дать?
-Отвали, - она отворачивается к плите. - Со своими шуточками.
Он молчит.
“Правда, сейчас это неуместно. Сейчас по максимуму надо быть деликатным. Блин, а я не умею. Как мне быть? Я не хочу, чтобы она боялась. Но и не хочу, чтобы она была больна.”
-Жень, - кладет руку ей на плечо. - Ну какие сигареты сейчас? Ты сама слышишь, как ты дышишь? Как я могу это дать тебе? И ругаю я тебя не за страх. А за то, что молчишь. Делаешь вид, что так и надо. Я должен догадаться? Но я не экстрасенс. Я понимаю, что тебе не хочется, что ты боишься. Но ведь ты сама даже не подпускаешь меня. Не даёшь помочь. И ничего не говоришь.
-А что ты хочешь, чтобы я сказала? “Никит, помоги, мне страшно?”, “Подержи за руку, пока я себе не воткну в попу иглу”. Чтоб ты смеялся? Ага, я вижу, уже ржешь.
-Жень, ты дура?
-Да. Или как?
Он молчит.
“Блин, все-таки задело. И извинения тогда не помогли. Значит, все впереди. Каяться снова сейчас бессмысленно. Надо просто с этими уколами разобраться как-то”
-Жень, иди сюда. - он раскрывает руки.
Она не сопротивляется. Он прижимает её к себе Подбородком касается макушки.
-Я не засмеюсь. Я, если и усмехнулся сейчас, то только потому, что ты это смешно сказала. Но на самом деле - нет. Я сделаю все, что ты скажешь. Подержу за руку, пока ты не воткнешь себе эту чертову иглу. Ты знаешь, я тоже могу. Но ты же сама не разрешаешь.
Она молчит. Отворачивается, но не вырывается из объятий. Он тоже молчит. Просто держит.
-Жень, - тихо начинает он. - Давай уже сейчас сделаем этот укол.
Она вздрагивает. Оборачивается на него.
-Я сама.
-Как скажешь. Только давай сейчас, не оттягивай.
Она открывает ящик стола. Достает ампулы, шприц, салфетки.
-Выйди. Я сама, не хочу, чтобы ты смотрел.
-Ладно, как скажешь. Но я здесь, если что.
-Иди уже.
Он выходит. Садится перед ноутбуком. Но вообше не до задач. Закрывает глаза руками.
“Что происходит? Почему она так боится и не хочет, чтобы я был рядом. Я, конечно, догадываюсь. Только не знаю, сказать ли ей. Вдруг она еще больше закроется. Сегодняшнее письмо. Детские травмы. Видимо, это. Но она не может сказать. Я помню, как она всю беременность тряслась перед врачами А перед родами. И не боли боялась. А чего-то другого.
Да блин, у меня эти травмы тоже есть. Но я уже подростком был и мог хотя бы про себя послать всех, куда подальше. Что потом и сделал. Даже не про себя.
А она… Неужели, она стесняется? Бред, не может быть. Что, я её голой не видел? Но… в постели - это одно. А в момент боли и беспомощности - совсем другое.
А если не только это. Если я когда-то что-то не то сказал? Про шрамы после тех же родов? Про что-то ещё?”
Она держит держит ампулу и салфетку. Смотрит на шприц.
“Как же я устала. Я всегда привыкла это сама. Чтобы никто не видел. Ни в боли. Ни в слабости. Он вроде бы может. Но я не могу. Доверие - это риск А риск - это снова боль.”
Он сидит. Прислушивается. Тишина. Слышит щелчок. Её сдавленный вскрик. Всхлипывание. Звук бьющегося стекла. Он встает.
“Она не зовет. Но я должен идти. Что бы ни было.”
Он идет на кухню. Медленно открывает дверь.
-Жень…
-Отстань от меня.
Он смотрит. В углу валяется разбитая ампула в луже лекарства. Она сидит на корточках и дует на указательный палец. С него капает кровь.
-Порезалась? Пока ампулу ломала?
-Да. А ты не видишь? - сквозь слёзы раздражённо отвечает она.
Он не отвечает. Берет чистую салфетку со стола.
-Дай руку.
-Я сама.
-Дай.
Он берет её ладонь. Аккуратно прижимает салфетку к порезу.
-Больно?
-Нет.
-Врешь.
Она не отвечает. Слёзы текут без звука.
-Ты ведь сейчас не из-за пореза. Так?
Она кивает, но не смотрит на него.
-А из-за чего?
-Из-за того, что я не смогла. Из-за того, что я плачу. И я не хочу, чтобы ты это видел.
-А что случится, если я увижу?
Она задумывается. Молчит. Потом сглатывает.
-Ничего. - шепчет она. - Просто не хочу. Не хочу, чтобы ты видел меня не такой, какой я должна быть.
Он смотрит на её руку. На салфетку, пропитанную кровью. На разбитую ампулу и лужу лекарства.
“Блин, ну точно, что-то издалека. Из раннего. Я должен как-то мягко. А я не умею. И как говорить, чтобы не ранить еще больше?
Помню, когда-то в универе мне дали принимать экзамен по предмету, который я вообще не знал. И сказали: “Как-нибудь”. И я сообразил в начале поспрашивать отличников, чтобы самому разобраться. И вник. К концу экзамена был уже в теме. Но тут так не выйдет. Тут нельзя просто “вникнуть”.”
-А какой я должен быть? - тихо спрашивает он.
-Никит…Ты о чем?
-А ты?
Она не отвечает. Он обрызгивает руки антисептиком. Берет новую ампулу, ломает её.
-Что ты делаешь? - хмурится она.
-То, что ты боишься и не хочешь делать одна.
-Нет. - вскрикивает она. - Я сама!
-Жень, - он на секунду замолкает, набирая раствор. - Я не буду тебя колоть насильно. Как ты это вообще себе представляешь? Я просто подготовлю. Если захочешь - сделаешь сама. Если нет - скажешь “Сделай ты”. И я сделаю. Без всяких “жоп”, “поп”, “не напрягай жопу”, “терпи”, “ты не маленькая”, “мама расстроится, если ты плакать будешь” и прочего. Надо будет, буду делать и потом. И не буду тебе с утра перед вечерним уколом выносить мозг. Да, и рассказывать об этом тоже никому не буду.
Она замирает. Смотрит на шприц.
-Откуда ты это знаешь все?
-Да потому что все это испытал на своей пятой точке. - он откладывает шприц на стол.
-Тебе тоже кто-то так говорил?
Он кивает.
“Тоже кто-то так говорил… Значит, я был прав. Значит, надо быть предельно нежным. Как я не умею.”
-Мне лет шестнадцать было. Бронхит был острый. Врач уколы назначил. Я уж не знаю, насколько они были нужны на самом деле. Ну у меня тетка медсестра, ты же знаешь. Мать сама делать не умела. Ну и я тогда тоже. Вот тетка и делала. Ужас. Мало того, что больно. Да еще со всеми этими словами. Интересно, она своим пациентам так же говорила? И еще мать заходила в самый ответственный момент, хотя я её просил выходить. Либо тетка причитать и сюсюкать начинала наигранно “Какой у нас мальчик храбрый, терпеливый”. Хотя мне уже шестнадцать лет было. Да твою ж мать…А потом еще маман с подругами обсуждала это по телефону, так чтоб я это слышал.
Она молчит. Смотрит на него широко открытыми глазами. В них - его боль.
Он смотрит на неё. Слегка кивает.
-Я угадал? Было так?
Она молчит, но кивает.
-Ты, наверное, ещё маленькая была?
Снова слезы. Снова отворачивается от него.
-Никит, - выдавливает она из себя. – Я не… не…
-Девочка моя, - тихо говорит он, - Я не настаиваю. Ты не обязана рассказывать.
“Девочка моя… Блин, как это странно звучит. Когда я в последний раз так говорил? И говорил ли вообще? Но сейчас так нужно. Да и так и есть. Не зря же я перед этим прочитал сегодня эту страницу в тетради. Надо говорить, пока слышит.”
-Жень, - он кивает на шприц на столе. - Хочешь, я выйду?
-Нет, - отвечает она. - Сделай ты… Пожалуйста.
Он замирает. В этих словах - всё: доверие, усталость и одновременно какая-то отчаянная сила.
-Хорошо, - тихо говорит он. - Что ты хочешь, чтобы я еще сделал?
-Не знаю. Просто будь. Поцелуй меня в лоб. Обними, Я не знаю, что еще…
Он крепко прижимает её к себе. Гладит по волосам, чувствуя мелкую дрожь. Не торопит. Целует в лоб. Долго.
“Как мне еще её поддержать? Что мне сказать? Как мне говорить? Как мне не разрушить это доверие?”
-Жень, тебе страшно?
-Да.
-Ты мне доверяешь?
-Да.
-Хочешь, чтобы я что-то говорил? Или лучше молчать?
-Не знаю…
-Если будет очень больно, не сдерживайся. Плачь. кричи. Я буду рядом. Я не обижу.
-Матом можно?
-Да, только не очень громко. Саша испугается.
Они молчат.
-Жень, ты готова?
-Нет, - вздыхает она. Но делай.
-Повернись, пожалуйста.
Она сглатывает. Закрывает глаза. Потом медленно поворачивается к нему спиной. Каждое движение дается с трудом.
Он берет шприц и салфетку. Стучит пальцем по цилиндру, выпуская пузырьки.
“Блин, как же я сам боюсь. Можно я лучше еще раз к шершням схожу? Пусть меня еще какая-нибудь дрянь укусит. Только бы не было этих страданий. Моральных в первую очередь. Я не буду спрашивать, готова она или нет. Глупый вопрос, понятно, что она никогда не будет готова.”
Он обрабатывает кожу салфеткой. Она замирает.
“Никит, я доверяю тебе. Боюсь, но доверяю. ” - его мысль, или её безмолвный отклик? Неважно. Он чувствует.
Он быстро вводит иглу и начинает медленно вводить лекарство. Видит, как она сжимает пальцы, слышит её напряженное дыхание.
“Блин, что делать? Не спрашивать же - больно или нет? Тупой вопрос, понятно, что больно. Ну а как?”
-Маленькая моя…Я люблю тебя…
“Странные обстоятельства для таких слов. Лучше бы при других, конечно. Ну а чего стесняться?. Это же правда. И в данный момент – единственная правда”
Она вздрагивает. Но не от боли. От его слов.
-Не надо, - шепчет. – Не сейчас.
Он вынимает иглу и прижимает салфетку. Она продолжает тяжело дышать. Он быстро закрывает иглу колпачком и откладывает пустой шприц в сторону.
-Почему? – спрашивает он. – Почему не сейчас? А когда? Ты ведь тоже читала ту страницу, ну ту после вчерашней молитвы. Она писала это бывшему мужу. А почему я не могу говорить то же, когда я рядом? Почему нужно этого бояться?
Она поворачивается к нему. Лицо мокрое от слёз.
-Потому, - тяжело говорит она, - Что я это не сказала раньше. И даже сейчас не знаю, смогу ли ответить.
Он молчит. Смотрит на неё. Ждет.
“Я понимаю, что это не отказ. И понятно, что она меня тоже любит. Просто долго молчала. Как и я. Хотя, немного обидно, конечно. Но ничего, не такое переживали.”
-А я сказал, не для того, чтобы ты ответила. – наконец начинает он. – Я сказал это, потому что ты должна это услышать.
-А раньше почему не говорил? Надо обязательно было уколов дождаться? Или письмо прочитать?
-Жень…
Он не знает, с чего начать. Он нес в себе это долго.
-Давай я потом это объясню. А сейчас уже надо к Саше идти. Что-то у него там больно тихо. Даже подозрительно. И мне поработать нужно. И, я так понимаю, каша подгорела.
-Я новую сварю.
-Окей.
Он выходит. Возвращается в гостиную.
“Блин, а так хотелось сказать… Но это так сложно - и объяснить, и произнести. Ладно, соберусь. Сформулирую. Не зря ж, я хоть чуть-чуть, но препод.”
В гостиной - Саша. Стоит у ноутбука. Нажимает кнопки. У Никиты холод внутри.
“Блин…Нет…Только не это. Это ж мой проект, мой код. Мне за него премию обещали. А если он в базу еще влез?
Он бросается к ноутбуку.
-Саша! – кричит он.
Мальчик вздрагивает. Смотрит на отца широко открытыми глазами, но, как и прежде, пустым отсутствующим взглядом. Строки кода подчеркнуты красными волнистыми линиями. Конфиг исчез. И всплывающее окно мессенджера от руководителя “Никита, с тобой все в порядке? Что ты мне какую-то хрень шлешь?”
Он резко хватает Сашу за плечи.
-Что ты сделал? – в гневе кричит он. – Я тебе говорил: нельзя трогать! Это не игрушка.
Саша пугается. Не кричит, не плачет. Просто замирает. Не понимает слов. Но чувствует: папа сердится, папа кричит. И он уже уходит внутрь. В свою оболочку. В комнату вбегает Женя.
-Никита, что здесь происходит?
-Он стёр код, над которым я работал. Но это полбеды. Еще и файл один удалил. Этот файл – это деньги. Это его занятия. Это возможность отдохнуть. И еще послание шефу написал. Меня шеф уроет, что ноут без присмотра оставляю.
-Никит, ты чего на него орешь? – её голос дрожит, она делает шаг вперёд. – Он же не понимает. Он просто играл. Он их трогал ради прикосновений, ощущений, ради звуков.
-Ага, - кричит он с красным лицом. –Как кусаться - он понимает? Как волосы тебе выдирать - тоже? Как овец в ряд выставлять - понимает? А здесь – нет. Говорил же – нельзя. Это не песочница, Жень. Это моя работа. Которую я ненавижу. Но это наши деньги.
Саша стоит. Не двигается. Он уже где-то далеко. В своем коконе. Где его не достанут папины крики. Где они - просто фоновый гул.
Он опускается на стул. Закрывает глаза руками. Внутри как будто все разрушено. Все, что только что возникло, доверие, нежность, то самое “Люблю”, которое он наконец сказал… – все рассыпалось и стало напрасным.
-Никит, для него это ничего, - продолжает она, пытаясь говорить спокойно. - Просто свет, просто возможность прикоснуться, просто щелчки. Ты хочешь, чтобы он тебя боялся?
Она присаживается на корточки напротив Саши. Снова пытается смотреть ему в глаза.
-Саша. – тихо и мягко говорит она. – Папа не злой. Папа тебя любит. Но это ноутбук. Он - папин. Его трогать нельзя. Папа устал. Папа обиделся. Но он тебя любит. Пойдем собирать Маугли.
Берет Сашу за руку и уводит в его комнату.
Он остается сидеть с закрытым руками лицом. В голове - снова то, что он вспоминал вчера. Как отец бьет его по лицу без всякой вины с его стороны. А мать потом еще извиняться заставляет. Жестоко. Бредово. И сейчас то же самое. Только вины нет и у Саши. Это он сам оставил ноутбук открытым и не заблокировал. Его оплошность полностью. И он выместил это сейчас на ребёнке, который не понимает, что такое нельзя, что такое работа, что такое деньги. Который не может ответить, объяснить. Не может попросить прощения.
-Никит, - её голос из коридора.
“Господи, что же я теперь могу сказать?”
-Я не хотел... Я знаю, что он не виноват. Я просто…
Он замолкает. Голос дрогнул.
-Я просто устал. Я устал быть тем, кто все держит. Я устал молчать, когда мне плохо. Я устал быть сильным. И вот сегодня, когда я наконец, смог сказать, что люблю тебя, все оказалось перечеркнуто. За пять минут легким движением пальцев.
Она подходит. Обнимает его сзади. Целует в макушку. Он берет её руки в свои.
-Никита, - тихо говорит она. – Ничего не перечеркнуто. Ты просто мой. Ты гнездо разносил, нам всё обеспечиваешь, мои бзики прощаешь, курить разрешаешь, ну и не разрешаешь, не куришь при мне. Уколы делаешь. Всё тянешь. Любишь. И… я люблю тебя. Да, со всем этим адом.
Он замирает. В уголках глаз появляются слезы. Немного. Но есть. Не от горечи, а от освобождения.
-Я…Я не хотел кричать на него. Я знаю, что он не понимает. И здесь, по сути, только моя вина. Я оставил ноутбук открытым. Это было неправильно. Но блин… когда я увидел эти красные подчёркивания, я сразу подумал о днях работы, которые пропали. И я снова теряю все. И страх, и гнев - я же по сути на самого себя злился, выместил на нём. Помнишь, та женщина писала, что перенесла свою боль на мужа? Вот. А я сейчас - на ребенка. А это еще хуже.
-Перестань. Ты не робот. Ты устаешь. Тебя тоже можно понять. Я его успокоила, он пазлом снова занят. Может быть, как то можно это восстановить? Ты слово какое-то говорил, что у вас где-то все хранится?
Он не смотрит на неё. Глаза мокрые. Кивает.
-Жень, мне надо десять минут. Я отойду. Потом вернусь. Потом попробую восстановить файл. Ну начальнику попробую объяснить. Ну получу по шапке, конечно. Но думаю, не смертельно.
Пишет сообщение в чат шефу: “Лёх, извини, лоханулся. Оставил ноут открытым. Кот на клавиатуре потоптался. Больше не повторится”
“Блин у нас нет кота. Ну и ладно, никто не знает об этом.”
Он встает и идет к двери. Она смотрит ему в спину
“Я понимаю, зачем он уходит. Пусть идет. Пусть побудет один. Ему нужно это сейчас. Пусть даже закурит. А я при нем - нет. Потом как-нибудь. Но блин, как же трудно.
Понятно, что он устал. Как и я. Мы оба не выдерживаем. И оба это знаем.
И хоть я сказала, что люблю его, но это было, как бы между делом. А надо говорить. Говорить нормально. Пока слышит, пока дышит. Чтобы не было, как у неё. У этой женщины из тетрадки. Да и вообще - говорить. Не только “Люблю” и “Прости”. Не молчать.
Мне еще не даёт покоя одна мысль с этой страницы. Про первого мужчину. Про первую близость. Никита не знает, но у меня ведь это тоже было страшно. Я такой боли даже в родах не испытывала. Мне и с этим тоже тяжело. Тело помнит. Хоть это было… страшно подумать, когда.
А сейчас еще и постоянная боль из-за Саши. Другая боль и усталость. И я не знаю, как ему это рассказать. И надо ли? Не сделаю ли я этим только хуже? Но он обижается. Ладно, пусть он побудет один сейчас.”
Он сидит на той же скамейке, что и она сидела и курила. Теперь зажигает сигарету сам. Глубоко затягивается. Потом глубоко выдыхает, словно хочет выпустить еще что-то.
Ветер. Птицы. Песочница, в которой уже не осталось следов от спиралей и человечков, за ночь их смыл дождь. Он закрывает глаза и видит перед собой лицо Саши. Его широко открытые, пустые глаза.
“Я, наверное, такими же глазами смотрел на родителей, когда меня обвинили в том, что это я испортил ту чёртову сумку.”
Он вспоминал это уже вчера. Крики отца, пощечины. Мать с её бесконечным “Извинись”. Его не слышали. Ему не верили. Его осудили.
“Да, Саша может не понимать слов. Но вдруг понимает смысл? И просто не может сказать? Вдруг он чувствует больше, чем мы представить можем? И если сейчас я испугал его серьезно? Стал для него источником страха, а должен быть защитой…”
Он задыхается. Не от сигареты. Он понимает, что практически повторил то, что сделали с ним. Да, иначе. Да, не так остро. Но повторил. Он стал тем, кого боялся. И наорал на сына, который не может ответить, не может объяснить. А тут еще неизвестно, что хуже. Физическая боль или бессилие перед криком того, кого любишь.
“Опять должен… Да что ж я всем должен? Но правда, должен. Ей. Ему. Себе в конце концов. Я не хочу, чтобы было так. Вчера на чердаке казалось: вот он, освобождение. Сегодня, когда она дала сделать этот укол, тоже думал - начинается доверие, какой-то мир. И теперь вот так вот. Видимо, так еще будет не раз. Но надо же голову включать и понимать. И я…буду!”
Он делает последнюю затяжку. Потом осторожно тушит сигарету. Закапывает её в песке. Надо идти. Встает не сразу. Через несколько секунд. Потом поднимает глаза к небу. Не как к пустому пространству. Но как к тому, кто, возможно, может услышать. На секунду опускает глаза на свою ладонь, только что державшую сигарету. Потом снова смотрит вверх. Не закрывает глаза и ничего не говорит. Всё в мыслях.
“Я не знаю, как это называется. И не знаю, можно ли так… после всего этого. Но если Ты слышишь… просто не дай мне стать им. Не дай сорваться снова. Пусть они знают… что я их люблю. Даже когда всё рушится.”
Несколько секунд он еще просто стоит.
“Спасибо. Теперь я сам.”
Он возвращается. Она раскладывает кашу по тарелкам. Наконец уже удалось её нормально сварить, ничего не подгорело. На столе три чашки. Две с чаем, одна - будто бы с кофе.
-Никит, -оборачивается она. – Я сделала тебе, как ты любишь. Чай с молоком и солью. Никогда не понимала такую экзотику, но тебе же нравится.
Он застывает в дверях.
“Ничего себе. Она помнит. Я даже сам себе давно его не делал. А она сделала. Специально. Она меня слушает. Она слышит. И заботится, пока я курю втихаря, как подросток.”
Он медленно подходит. Криво и виновато улыбается. Садится. Берет чашку. Горячая.
-Спасибо,-шепчет он.
-Я сейчас Сашу позову.
-Жень, - со вздохом говорит он. – Я должен с ним поговорить. Сейчас.
-Зачем? – удивляется она. – И что ты хочешь ему сказать?
-То, что нужно.
-Ты думаешь, он поймет? Он уже забыл, наверное. Давай просто поедим. А то сегодня вообще не позавтракаем. И тебе свои файлы восстанавливать надо.
-Я не знаю, поймет он или нет. Я не знаю, помнит он или нет. Но…если он все понимает? Но не может это выразить из-за своих особенностей. То как быть? И нужно это сейчас до завтрака, пока он действительно может помнить. Не как с ребенком, которого надо успокоить. А как с человеком, который…может слышать.
Замолкает. Потом добавляет.
-Я сам его приведу.
-Давай только быстрее, все остынет.
-Да.
Он идет к Саше. Тихо приоткрывает дверь. Саша сидит за столом, перед ним - пазл с Маугли. С мальчиком в памперсах, как тут по-другому сказать. Рядом с пазлом - плюшевая овца. Все та же овца. Рядом с Багирой.
Он подходит к Саше, который никак не реагирует на него. Медленно садится на корточки и легко кладет руку на коленку сына.
-Саша… - начинает он, выдерживая паузу. – Я испугал тебя?
Саша молчит. Водит пальцем по пазлу. Потом поворачивает голову. Смотрит на отца, но не в глаза.
-Когда я кричал, когда ругал тебя за ноутбук, - его голос дрожит. – Я был злой. Но ты… Ты не виноват. Я не хотел, чтобы тебе было страшно. Просто страшно стало мне.
Небольшая пауза. Саша сидит неподвижно. Вряд ли что-то понимает.
-Прости меня, сын. Я не хочу, чтобы ты меня боялся. Я постараюсь так больше не делать. Взрослые тоже ошибаются.
Он протягивает сыну руку ладонью вверх. Саша смотрит на него. Взгляд не стеклянный. На мгновение Никите кажется — в нём мелькает что-то знакомое. Или желаемое. Доверие?
Саша берет со стола овцу и кладет её в протянутую ладонь отца. Тот закрывает глаза и уже не прячет слез. Не сдерживает и не стыдится.
И вдруг - голос мальчика. Тихий и неровный, с трудом подбирающий форму:
-Папа…прости.
Он вздрагивает.
“Что? Что он сказал? Мне показалось? Нет, не может быть. Это не похоже на эхолалию.”
-Саша…Что ты сказал? Повтори.
Мальчик тихо повторяет. Еще раз и медленнее.
-Папа… прости.
“Нет, это не было галлюцинацией. Он услышал, он понял, он ответил. Он сказал “папа”. Сказал “прости”. Но… как? Блин, я только успокоиться пытался, сейчас опять слезы подступают. Нет…Чёрт…”
-Ну вы скоро там? - появляется в дверях Женя.
-Жень, - он сглатывает и пытается смахнуть слезы. - Жень, он сказал…
-Я слышала.
Она улыбается и продолжает стоять в дверях.
-Но как? - и тут он оглядывается и смотрит на неё с внезапным подозрением. - Это ты его научила? Так сказать?
Она качает головой.
-Нет. Я только сказала, что папа очень расстроен, когда отвела его сюда.
-Но как? Он же не может чувствовать себя виноватым. Да и он не виноват на самом деле.
Она пожимает плечами.
-Не знаю. Может, он и не чувствовал вины. Что скорее всего. Может быть, просто уловил твою боль… И хотел её как то убрать. Или понял, что ты пытаешься убрать его страх за свой крик. Сопоставил это как-то. И решил сказать то же, что и ты. Я не знаю. Правды мы, наверное, не узнаем. В голову к нему не залезем. Но предположу, что вышло, как в той песне. Про девочку-видение.
-В смысле?
-Ну, “я оглянулся посмотреть, не оглянулась ли она, чтоб посмотреть не оглянулся ли я”. Неужели не помнишь?
-А… ну да, конечно, - улыбается он с еще мокрыми глазами. - Да, похоже. Как ты и говоришь.
-Да. Ну так ты чего, простил его?
Он удивленно смотрит на неё. Несколько секунд молчит.
-Жень, - тихо говорит он. - Ты сейчас издеваешься?
-Ни в коем случае.
-А мне есть за что его прощать? Да даже если бы и было, разве у меня были бы варианты?
-А если бы это была я?
Он смотрит на неё. Она продолжает стоять в дверях. Не двигается, не приближается.
-Я не понял, Жень.
-Если бы это была я, - тихо повторяет она. - Если бы это я кричала на Сашу. Если бы это я хватала его за плечи. Если бы говорила тебе “Как ты меня достал”. Если бы называла… непарламентскими выражениями. Если бы уходила. А потом вернулась бы и сказала “Прости”, ты бы простил?
Он замирает. В голове - не ответ. Воспоминания. Её слезы впервые за долгое время. Её усталость, её претензии, её крики. Её слезы по ночам в начале их пути жизни с особенным ребенком, когда стало точно понятно, что он особенный, и как он притворялся, что спит и не слышит. Его грубость. Как он говорит “Дура” и “Не до лирики”. Их ссоры, где они мерялись болью. Последнюю ссору, после которой он пошёл за печеньками. Давал ей сигареты, но сам не курил при ней. Письмо той женщины из прошлого. Её “Люблю”, “Прости”, и “Я не смогу простить саму себя”. Она не могла, потому что было уже слишком поздно и необратимо.
-Я не знаю, - наконец выдыхает он.
Она вздрагивает. Этого больше всего она боялась услышать.
Однако он продолжает:
-Я не знаю, - и снова пауза. - Что ты должна сделать, чтобы я поступил иначе.
Он берет на руки Сашу и прижимает к себе.Мальчик неожиданно кладет голову ему на плечо. Он крайне редко так делает. Никита утыкается лицом в детскую шею.
Она продолжает стоять в дверях и наблюдать за ними. Просто отец и сын. Никто не превосходит другого. Они равные.
Он оборачивается к ней.
-Жень, я должен тебе сказать…
-Потом. - перебивает она. - Пойдемте завтракать уже. Сколько можно? Поедим мы эту кашу когда-нибудь уже или нет? Да и тебе надо устранять последствия.
“Что ж, опять не получается. Ну ладно. Подожду лучшего момента.”
Глава 10. Зачем я это читаю?.. Хорошо, что я это читаю…
Он сидит за ноутбуком. Женя в соседней комнате пытается учить Сашу говорить правильно “Да” и “Нет”. Показывает игрушки, картинки, задает вопросы, подразумевающие выбор одного из двух. Она уже долго бьется над этим и все равно пока мало правильных ответов. И все понимают: это еще долгий путь.
Он пытается восстановить последствия того, что он оставил ноутбук открытым и незаблокированным. Лицо серьезное, даже хмурое, потирает виски.
“Блин, что ж я вчера не выложил это в репозиторий? Должен же был сразу. Это вообще грубая оплошность, так нельзя. Ну думал, мелочь, успею еще. Она права была, у меня, правда, ничего нет. Ни в голове. Ни еще кое-где. В репозитории файлы до обновления. Но хоть там есть этот конфиг, правда, тоже старый. Буду восстанавливать по памяти.”
На столе лежит та самая тетрадь. Он на секунду отвлекается от монитора и смотрит на неё.
“А ведь действительно, как важно все делать вовремя. Не только с программным кодом. Жизнь тоже требует автоматического бэкапа. Сделать бы такой.”
В соседней комнате Женя показывает Саше картинку с кошкой.
-Это собака?
-Нет.
-Умница. Правильно. Это мышь?
-Нет.
-Отлично. Это корова?
-Да.
-Саша, блин. Убью. Сколько можно? Кто это?
-Кошка.
-Ну. Знаешь же. Еще раз, это корова?
-Нет.
-Ну а почему сразу нельзя было сказать?
-Сразу нельзя было сказать, - эхом отвечает Саша.
-Понятно. Это кошка?
-Нет.
-Саша!!!
-Да.
-Я с ума сойду с тобой, наверное. Еще раз, кто это?
-Кошка.
-Так. Значит, это лягушка?
-Нет.
-Так. Это кошка?
-Да.
-Фух… Наконец то. Молодец.
Ставит перед ним ту самую плюшевую овцу.
-Это овца?
-Да!!! - с восторгом отвечает Саша.
-Ну здорово. Красавчик! Дай пять!
Протягивает ему ладонь, Саша хлопает по ней.
“Ну хотя бы так. Хотя бы на этой овце.”
-Давай отдохнем. Сходим к папе, узнаем, как у него дела?
-Хорошо. - отвечает Саша, словно у него спросили, как у него дела. Он всегда так отвечает, в независимости от действительности. Такое вот универсальное слово, которое закрывает диалог и не требует конфликта.
-Да не у тебя, Саш, а у папы. Хорошо бы если б так и было. Я, правда, не уверена. Пойдем. Бери все игрушки.
Они идут в гостиную. Он продолжает работать, стараясь не отвлекаться. Она подходит к нему. Саша тут же усаживается на пол снова начинает выстраивать игрушки в ряд.
-Никит… Ну ты как? Восстановил?
Он не отрывается от клавиатуры.
-Угу. Почти.
-Сложно было.
-Тебе честно? Полный п…
Он резко замолкает. Бьет себя по губам. Она смотрит на него круглыми глазами. Саша рядом.
-Полный…белый пушистый зверек, - улыбаясь, говорит он сквозь свою усталость.
-Белый пушистый зверек, - эхом повторяет Саша.
Он закрывает лицо руками, но уже не чтобы плакать. Чтобы смеяться. Или плакать от смеха. Смеется первый раз за день. Не громко, но достаточно.
-Да, сынок, - говорит он. - Именно так.
А она смеётся громко. И тоже первый раз за день.
-Ну все, - говорит она, давясь от смеха. - Теперь у нас в доме новое правило. Никаких матерных слов. Только белые пушистые зверьки.
Он смотрит на Сашу. Улыбается.
-Спасибо, Саша, что не сказал “Овца”.
-Овца!!! - громко и радостно кричит Саша.
Они оба заливаются смехом. Они оба устали, оба на грани. Но они здесь. И Саша здесь. И белые пушистые зверьки тоже.
-Сейчас момент истины. Попытаюсь сборку обновить с восстановленным файлом.
Пересобирает. Не проходит. Три ошибки.
-Бля…
И снова замолкает. Снова бьет себя по губам.
Она смотрит на него, хитро улыбаясь.
-Что, Никит? Белый пушистый зверек?
Он смеется. Глаза мокрые от смеха.
-Ага. Жень, идите поиграйте еще. А то я так не смогу. Мне как то надо все это восстановить. С помощью какой-нибудь матери.
-Какой матери? Чьей?
-Жень, ты что, не поняла?
Она замолкает на секунду. Потом догадывается. Потом снова заливается смехом.
-Ты, - она вытирает глаза от смеха. - Ты…невозможен.
Он смотрит на неё. Потом взгляд останавливается на тетради на столе. Несколько секунд молчит.
-Нет, шутки шутками, но я бы…, наверное, хотел, чтобы мата стало меньше. Понимаю, что сразу так не избавлюсь. Но хотя бы постепенно. Без крайней необходимости. Через тех же белых пушистых зверьков. Поможешь?
Она удивляется. Но не спрашивает, что и почему. Просто кивает.
-Саша, бери игрушки, пошли в комнату. Будем дальше заниматься.
Она берет со стола тетрадь.
-Я возьму? - спрашивает она. - Думаю, тебе сейчас все равно не понадобится.
-Да, да, бери, - кивает он.
Саша собирает в охапку своих животных и они уходят в комнату. Он продолжает восстанавливать.
Они заходят в комнату Саши. Он бежит к своему столу, словно уже готов продолжать заниматься “Да” и “Нет” дальше. Но она спрашивает.
-Саш, порисовать хочешь?
-Хочешь.
“Как бы я была рада, если бы он сказал просто слово “Да”. Но или хотя бы “Хочу” в нужном лице. Но… что имеем”.
Она дает мальчику раскраску и карандаши. Обычно они раскрашивают вместе, потому что все приходится проговаривать. Но сейчас она все делегирует Саше на его усмотрение. Даже если он раскрасит солнце в черный цвет, потому что это его любимый. Почему так? Знает только Саша.
Она присаживается на кровать. Открывает тетрадь на той самой странице. Письмо. Снова режут глаза эти строки.
“Я перенесла на тебя опыт с первым мужчиной. И хоть я понимала, что ты – не он, я все равно не смогла справиться. Хоть ты и не тот, кто сделал мою первую близость испытанием, кто переложил свой страх на меня, будто я уже тогда должна была быть сильнее и все вытерпеть одна. Ты не сделал первую близость болью, которую я должна была терпеть одна и молча.”
Она поднимает к потолку глаза, в которых уже успело защипать.
“Зачем я это читаю?
Я с десятого класса несу это в себе. С того самого дня, когда я решилась... Когда родители Вити на дачу уехали. Была такая любовь, как тогда казалось. Нет, я понимала, чем все кончится. Ещё когда в гости к нему шла. Он за две недели до того уже говорил мне, пока мы в парке целовались, как он хочет меня всю. Как он каждую ночь прижимает к себе одеяло и представляет, что это я.
Как я тогда боялась. Я знала, что будет больно, но представить не могла - как.
И установки эти… От родственниц. Той же двоюродной бабушки, сделавшей чертову тучу абортов, потому что в их время это был чуть ли не единственный способ контрацепции. Установки, что секс - это что-то непотребное. Что надо это только мужчинам. Что они вообще любить не умеют. Им только это надо.
А а я то Витю любила. Или мне так казалось тогда. Значит, должна была доставить ему удовольствие.
Но какой ценой это вышло. Как же мне было страшно. Я так стеснялась, так он снимал с меня одежду. Сам он разделся потом.
Чувствовала вину перед мамой. Будто преступление совершаю какое-то.
А что он? Испугался возможной крови на простыне. Типа его родители узнают. Сел на стул. И попросил меня сесть сверху. В какой-то культуре, где-то я слышала, девушки перед свадьбой так на деревянную статую садились. Я, если честно, не знаю, что хуже. Но для меня это был ад. Темнело в глазах от боли. Он шептал: “Не кричи.” А я и заорать не могла. Он делал вид, что так и надо. Крови, кстати, не было. И Витя еще предъявил мне, что я не была девочкой. Пару раз еще у нас было. Я от боли каждый раз корчилась. А потом Витя понял, что не любит меня. Вот так вот. Офигеть.
И потом… всегда было больно. Был еще один парень, а потом уже Никита. И до сих пор больно.
Первое время с Никитой на страсти и влюбленности как-то получалось. Пыталась абстрагироваться. Но сейчас то уже какая страсть? Постоянная усталость, постоянные мысли о Саше. И все вот это.
Он обижается, что я в постели не такая. А я ему не рассказывала. И не знаю даже, как заговорить об этом. В связи с чем? Типа “Никит, хочешь расскажу, как у меня в первый раз было?” Бред.
Но наверное, как то нужно.”
Она откладывает тетрадь в сторону. Саша продолжает раскрашивать. В руке, естественно, черный карандаш. Она еще несколько секунд сидит и смотрит перед собой.
“А может, и хорошо, что я читаю это. И даже шершни не зря оказались. Без них бы мы точно этого не нашли. Молодец она все-таки, писала об этом. Жаль, мы её имени не знаем. И даже не знаем, жива ли она, жив ли её сын, что с ними сейчас. Но все же, спасибо тебе, мама Лёвы. Спасибо, что написала.”
Она подходит к Саше. Ну конечно: черное солнце, черные цветы, черный дом. Она забирает у него раскраску.
-Саша, какого цвета солнце?
-Жёлтое.
-Ну а почему ты тогда черным раскрасил?
Молчание. Понятно, что он не ответит. Ну…пусть так будет.
-Ладно. Давай возьмем другую картинку и вместе раскрасим. Только выберем, что попроще.
Она открывает страницу, на которой два человечка держатся за руки. Один побольше - скорее всего, тетенька. Другой поменьше - мальчик.
-Вот, Саша, смотри. Пусть это будем мы. Это мама, а это Саша. Давай их раскрасим. Кого выберешь?
Саша показывает пальцем на большого человечка.
“Скорее всего, для него это просто контур. Он не сможет так абстрагироваться. Мама же здесь сидит, рядом с ним, как она может быть на бумаге, да еще так странно выглядеть. Ну… и пусть. Буду все равно считать, что он выбрал меня.”
-Спасибо, Саш, - грустно улыбается она. - Раскрась маме платьице синим.
И Саша берёт синий карандаш. И они сидят вместе. Он раскрашивает, она подсказывает. Просто мама и сын. Просто двое рядом.
-Молодец, - шепчет она, - Какое красивое платье у мамы получается…
Он заходит в комнату. Смотрит, как они рисуют. Переводит взгляд на неё.
-Жень, - начинает он. - Ты как себя чувствуешь?
Она оборачивается на него. Слегка улыбается, как будто сквозь усталость.
-Да ничего.
-Точно?
Она кивает. Он смотрит внимательно, слушает. Лицо не бледное, дышит не тяжело.
-Голова не кружится? Ничего не болит?
-Только место укола.
-Ну Жень… Ну я ж не специально…
-Да ты то тут причем? Так и должно было быть. Завтра сделаешь следующий?
Он молча кивает.
-Спасибо. А своё восстановил всё?
-Да. Даже еще одну небольшую задачку успел сделать новую. Знаешь, Жень, что я подумал... Только не смейся, пожалуйста.
Она встает. Смотрит ему в глаза. Не с вызовом, не с усталостью, а с интересом. Что на этот раз?
-Говори.
-Ну короче. Я тут начальнику в качестве отмазки написал, что это кот походил по клавиатуре. Он не знает, что у нас нет кота. Ну вот я и подумал…
Она удивленно смотрит на него.
“Он шутит? Очередной прикол? Или…? Да неужели. Нет, конечно, возникали мысли Взять кого-то. Но как-то они всегда уходили. И я не думала, что ему могло бы быть это интересно.”
-Ты…Ты хочешь сказать…
-Да. И тогда я смогу сказать, не выдумывая ничего, что у меня тут ходит кот. И это он пишет шефу всякую фигню. Такой вот сфинкс. Инопланетное существо. А сфинксу можно многое простить. И даже его хозяину открытый ноутбук.
“Я ничего не понимаю. Неужели он реально хочет сфинкса?”
-Ты? Ты серьезно хочешь сфинкса?
Он смущенно кивает. Улыбается. Смотрит в пол. Потом на неё.
-Да, - говорит тихо. - Такого лысого. С большими ушами. И недовольной мордой. Они, говорят, умные. И необычные. Прямо, как мы. Давно хотел. Но ты же вроде эту породу не любишь.
Она молча смотрит на него.
“Сколько лет мы вместе и сколько я про него не знаю. Почему так получается? Почему мы оба молчим и каждый в своем коконе? Про сфинкса я бы вообще никогда не подумала. Сфинксы… Ну да, мне они как-то не очень. Кот должен быть пушистым. Но, с другой стороны…”
-Ну давай подумаем об этом. Ты правда это хочешь?
Он кивает.
-Честно-честно? Или очередной твой прикол?
-Честно. Они, говорят, горячие на ощупь. Вот греться о него будем. Вот так держать и греться. А он о нас. Потом бы он грелся о батарею. А потом на полу лежал бы, как амеба. Да и Саше полезно было. Чтобы друг такой был.
-Да, про Сашу я тоже думала. На кошек у него аллергии нет к счастью. Ну ладно, давай попозже обсудим это.
Он кивает. Улыбается как-то странно, будто виновато.
“Пока не сказала ни да, ни нет. Но удивительно, что не сказала, что я придурок. Правда, желание странное. Но мне хочется.”
-Давайте пообедаем, - говорит она. - И как-нибудь доживем этот день… желательно без потрясений. А сфинкс…будет.
Глава 11. То, что нельзя было сказать вслух
Вечер. Она укладывает Сашу спать. Он в последний раз проверяет рабочую почту. Тетрадь лежит рядом с ноутбуком.
“Прочитать сегодня еще что-то? Или старое перечитать? Сильное впечатление произвело письмо бывшему мужу. Эти слова “Прости”, “Люблю”, “Я не смогу простить себя”. А также, что она писала: он не прочитает это и хорошо, что не прочитает. Что она чувствовала. когда писала это? А ей то в итоге говорил кто-то, что любит её? Слава Богу, мы с Женькой не успели еще глупостей наделать. Чтобы потом не бросать эти слова в пустоту. Так…надо почту досмотреть.”
Она подходит к нему. Садится рядом. Берет в руки тетрадь.
“Господи, как тяжело…Может быть, сейчас рассказать. А как? С чего начать? Прямо вот так сразу? Или придумать сказочку в третьих лицах? Или показать эти строки и спросить, что он думает? Сможет ли он принять это без осуждения? Или хуже того, без жалости?”
Он закрывает ноутбук. Смотрит на неё. В её руках тетрадь. Она смотрит куда-то мимо.
-Саша спит?
-Да. Хорошо заснул в этот раз тоже. Он хорошо здесь спит, видимо, воздух свежий влияет.
Он смотрит на неё и понимает, что она говорит, просто чтобы что-то сказать.
-Жень…- начинает он. - Ты о чем думаешь?
-Никит…Я не знаю, как сказать. С чего начать.
Он проводит рукой ей по волосам. Она вздрагивает.
-Ну скажи.
-Никит, помнишь это письмо? Её письмо бывшему мужу?
-Конечно.
-Она писала, что перенесла свои травмы на него.
-Да. Но с уколами мы же вроде разобрались уже.
-Да. И я тебе благодарна, что ты сегодня мне рассказал про своё. И как ты вообще это сделал без лишних слов. Но тут не только это. Прочти это еще раз.
Она показывает нужные строчки. Он читает. Потом поднимает глаза на неё. В них удивление, недоумение и что-то еще.
-Ты…хочешь сказать?
-Да. Тут не только про неё. Тут про меня.
-Жень, - он кладет руку ей на колено. - Что с тобой было? Почему я не знаю об этом?
-А в честь чего бы я тебе это рассказала?
-Не “в честь чего”. Жень, расскажи сейчас. Пожалуйста. Мне нужно это знать.
Она молчит. Сглатывает.
-Ну вообщем. Ты же сам знаешь, с чем у нас проблемы. Но это не потому, что я тебя не люблю. Я просто… очень устаю. И помню… Как у меня впервые было…С Витей. Это мой одноклассник. Его родители уехали на дачу. Я думала, что это любовь. А теперь, я так понимаю, это была попытка быть нормальной… Как все.
Она делает глубокий вдох.
-Жень, все в порядке? Тебе не хуже, чем утром?
-Нет. Мне просто трудно говорить.
Она замолкает. Потом продолжает.
-Я знала, что будет больно. Но не знала, насколько. А он…испугался крови на простыне. Что родители узнают. И попросил меня сесть сверху. На стуле. Как будто я должна взять все на себя, всю боль и весь страх. А он - просто смотреть.
Он смотрит на неё. Глаза полны ужаса и недоумения.
-Жень,-шепчет он. - Милая моя. Я, конечно, не могу себе это представить. Но… И ты, правда, на это решилась?
Она горько смеётся.
-Решиться? Никита, ты о чем? Я же думала, так и надо. Если любишь, то должна вытерпеть. Если ты девочка, то должна доставить удовольствие. И если ты не плачешь, значит, ты сильная.
Она замолкает. Не плачет. Слез нет. Хотя и внутри всё сдавливает.
-Мне было шестнадцать лет. А он сказал “Не кричи, а то услышат”. Не знаю, кто. Соседи, наверное. Я и не кричала. Я просто…темнело в глазах. Было больно так, что кричать не хотелось. А потом он сказал, что я не была девочкой. Потому что той самой крови, которой он так боялся, не было. Ну почти не было. Так… какая-то сукровица. И через пару месяцев он меня бросил. И с тех пор мне было больно всегда.
Он закрывает глаза.
“Почему я узнаю об этом только сейчас? Почему я не знал об этом раньше? Можно же было как-то по другому.”
-Жень, - наконец начинает он. - А я каждый раз думал, что это я что-то не так делаю. Что это ты холодна ко мне. Что ты не хочешь меня. Что я тебя не возбуждаю. И, если честно, обижался. А у тебя.. просто вот так…
Она кивает.
Он берет её руку.
-Жень…Мне тоже трудно говорить. Я не знаю, что сказать. Я не знаю, почему ты раньше это не говорила. Но хорошо, что ты сейчас это сказала. Теперь я знаю. И мне жаль… Что я это не видел.
-Никит, - тихо говорит она. - Ну как ты мог это видеть? Как ты мог знать? Я же сама молчала. И даже думала, что это нормально.
-Что нормально, Жень? Что? Нормально - это когда тебе не больно. Когда ты тоже готова. И хочешь.
Он замолкает.
“Блин, а я? Я даже не спрашивал. Даже не подумал. Не погуглил, почему так может быть и что с этим делать.”
-Никит, - начинает она. - Ты теперь все знаешь. Я не знаю, что с этим делать. Поможешь мне?
Он смотрит на неё.
“Я бы рад. Но не знаю, как. Как бы не сделать хуже? Но как-то надо. Значит, как умею. Или как не умею.”
-Обещаю, - кивает он. - Что ты хочешь, чтобы я делал?
-Пожалуйста, не торопи. Не сравнивай. Просто будь рядом. Обнимай и держи меня крепко.
Он смотрит ей в глаза. Рука на её колене. Кивает.
-Хорошо. Только ты не молчи, пожалуйста. И вообще… больше не молчи. Из того письма четко понятно, что надо не замалчивать. Надо говорить. И не только “Люблю” и “Прости”. Если больно - говори. Если страшно - говори. Если хочешь, чтобы я ничего делал, тоже говори. Обещаешь?
Она прикрывает глаза и медленно кивает. В уголках глаз появляются слезы.
Он резко встает и обхватывает её за плечи сзади, целует в затылок.
-Ты невероятно сильная, - шепчет. - Но ты не обязана ей быть.
Слезы идут сильнее. Очищающие, тихие слёзы. Она молча кивает. Он просто стоит рядом и держит. Не торопит, ждет.
-Никит, - наконец успокоившись, говорит она. - Почитаем еще что-нибудь сегодня?
-Я бы хотел, конечно. Но нереально устал за сегодня. Эти записки нам очень нужны. Но и тяжелы они так, что словами не выразить. Давай уже завтра, хорошо?
-Окей.
Он садится рядом и потирает глаза. Взгляд тяжёлый.
-Ты спать хочешь?
-Ну есть такое.
-Ну так иди.
-А ты?
-Я еще посижу. Мне еще кое-что в телефоне посмотреть надо, погуглить.
-Может, вместе пойдем все же? Обниму тебя, просто рядом побудем. Ничего не будет, если не захочешь.
-Никит…Я сейчас не к этому. Мне правда кое-что надо сделать.
-Опять какие-то тайны?
-Нет. Не совсем. Скоро узнаешь. Обещаю.
-Жень, ну что за детский сад?
-Ну ты же сказал сегодня “Маленькая моя”. Ну вот позволь мне этот детский сад, значит.
-Ладно, - говорит он. - Ребенок. Пойду я, правда, спать. У меня даже сил на душ нет, прости. Умоюсь, зубы почищу только. Долго не сиди.
Потом улыбается и добавляет.
-Про шершней только не читай. А то мне приснится опять что-то с ними. Да и… про уколы тоже не читай. Ну серьёзно, не накручивай себя с вечера.
-Хорошо, - улыбается она. - Только про котов.
Он снова улыбается, наклоняется к ней и целует её в лоб.
-Люблю тебя. Тогда… Сейчас… И всегда.
Она хочет ответить, но он уже выходит.
Она остается в гостиной. По прежнему сидит за столом. Но открывает уже не тетрадь, а браузер в телефоне. Вводит в поисковой строке “Котенок сфинкс купить”. Открывает страницу питомника. Смотрит на фотографии. Лысые. Морщинистые. С ушами такими огромными, что, кажется, можно летать.
“Да уж, конечно, они странные. Но какие-то все…свои. А пальчики какие выразительные. И ручки, как настоящие. Такие вот инопланетяне. Какого бы выбрать? Вот того черного? Или пятнистого? О…они еще и полосатые бывают.
Он со мной рядом. И сегодня, и всегда. Несмотря на то, что часто молчит. А я? я тоже рядом должна быть. Но не только, когда больно и страшно. А еще когда хочется чего-то глупого и странного. А может, и не глупого вовсе. Когда хочется чего-то пушистого. А может, и лысого.
Он рассказал о своей мечте. А я даже не знала, что она у него есть. Пусть даже такая странная на первый взгляд. Ну а что? Он имеет право хотеть не только выживать, но…еще и греться о кота.
Может быть, этот котенок станет тем, кто научит нас не бояться странностей. Потому что он сам странный. Может, будет заставлять нас смеяться. Может быть, станет лучшим другом Саше. И первым, кого он назовет по имени. А может… просто будет ласковым и теплым.
Я не знаю, получится ли у нас. Но надо попробовать. Какого бы только выбрать?”
Пальцы скользят по экрану и останавливаются на одном фото. Черный котенок лежит на боку, свернувшись клубком. Глаза открыты. Они уже не голубые, но еще и не жёлтые. Что-то среднее.
“У него такой взгляд…Как будто он… в шоке. Ну впрочем… мы все там. Так, получается… мальчик, полтора месяца. Написано, что любит тепло и руки.”
Несколько секунд она еще думает. Нажимает кнопку “Забронировать”.
Пишет сообщение: “Здравствуйте. Интересует этот котенок. Когда можно будет его забрать? Предоплату готова внести сейчас. Меня зовут Евгения. Мой муж мечтает о сфинксе.”
Отправляет. Выдыхает.
“Пусть у нас будет сфинкс.”
Глава 12. Легко разбить флакон, но еще легче любимую душу.
Утро. Солнце пробивается сквозь шторы. Она уже не спит. Проснулась первая. Спит еще Саша, хотя дома он обычно просыпается раньше всех. Никита тоже не спешит просыпаться.
Она уже успела сделать ему тот самый чай с молоком и солью. Ставит чашку на тумбочку. Смотрит на него.
“Какой же он милый, когда спит. Ну ладно… не только тогда.”
Проводит ладонью по волосам. Он спросонья пытается уклониться. Целует его в щеку.
-Никит, - шепчет она. - Просыпайся.
-Нет, - бормочет он, не открывая глаз.
-Просыпайся. Новость есть.
-Какая? - он нехотя открывает глаза. Потягивается.
Она хитро на него смотрит.
-Ну не знаю, обрадует тебя это или огорчит…
Он приподнимается на локтях. Хмурится.
-Что случилось? Опять шершни? Или Саша натворил что-то?
-Хуже, - говорит она. Но не может сдержать улыбку.
-Жень, что такое?
-Деньги твои разбазариваю. Котенка забронировала.
Он замирает. Глаза широко распахиваются. На лице смесь шока, недоверия и чего-то еще.
-Ты…что сделала?
-То, чего ты хотел. Забронировала сфинкса. Мальчик. Черненький. Глаза между голубым и жёлтым. С такими ушками. С такими пальчиками. Через месяц будет с нами, пока от мамки рано отрывать. Хочешь на него посмотреть?
Он всё ещё не верит. Берет с тумбочки чашку, делает глоток, ставит обратно.
-Никит, - озабоченно говорит она. - Ты что, не рад? Можно отменить. Но я думала…
-Нет, - перебивает он, хватая её за запястье. - Только не отменяй. Пожалуйста.
Притягивает к себе. Обнимает крепко, почти до дрожи, пряча лицо у неё в волосах.
-Жень, - шепчет он сдавленно. - Ты правда? Для меня?
-Да. Потому что ты - всё для нас. Работаешь. Мои срывы терпишь. К шершням пошёл, хоть и боишься их. Ты с пониманием относишься к моей боли. Уколы мне делаешь… Кстати, блин, пора бы, но ладно. Ты не уходишь. Вчера не сказал “Разбирайся сама”. Просто… был рядом. Тогда почему я не могу сделать для тебя что-то? Пусть глупое, странное, лысое. Чтобы ты мог честно писать в рабочем чате “Это не я. Это мой кот.” Хочешь посмотреть, какой он классный?
Он медленно выпускает её из объятий. Кивает молча, голоса нет.
Она протягивает телефон. Экран светится. Черный котенок свернулся клубком. Лысый, в складочках. С ушами, как у летучей мыши. С выразительными пальцами, как у человека.
-Вот он, - шепчет она. Наш инопланетянин.
Он смотрит на фото. Долго. Потом отрывается от экрана и ищет её взгляд.
-Спасибо, - хрипло говорит он. - Не только за кота. А за то, что… заметила. Не побоялась быть смешной. За то, что остаешься. Несмотря ни на что.
-Люблю тебя. - шепчет она. - Тогда…Сейчас…И всегда.
Она прижимается к нему. Потом лицо становится серьезным. Добавляет:
-А теперь…давай прикинем, что ему купить надо. В благодарность, так сказать.
Он грустно усмехается. Целует её в лоб.
-Лучше бы, конечно, не с расходов начинать. Но, слушаюсь, командир.
В тот день казалось, что он начался с надежды. На то, что наконец что-то начинает выравниваться. Но он и начался с улыбок, объятий, признания, благодарности, ожидания. Но потом…
День. Погода за окном сменилась с солнечной на пасмурную. Дождя нет, но тучи на небе большие, серые и какие-то злые. Он сидит за ноутбуком, пытается сделать новую задачу. Но не получается, и он не понимает, в чем дело. Она в соседней комнате занимается с Сашей.
-Да, чтоб тебя! - шепчет он в экран. - Почему все время такой результат выдается? Должен быть другой.
В чате сообщение от начальника “Скоро будет готово? Пора уже отдавать в тестирование. Мы по времени ограничены, заказчику надо срочно.”
“Что ж так не вовремя всё?” - думает он. - “Только показалось, что наступает что-то хотя бы нормальное. Только я немного обрадовался. Выдохнул. И тут это теперь. И что мне ему ответить?”
Он пишет сообщение: “Лёх, дай время ещё, плиз.”
Ответ приходит мгновенно: “Сколько тебе времени надо?”
“Да если б я знал, сколько. Как же вы меня достали своими дедлайнами. И не только ими. Как свалится что-то, так вынь да положь моментом.” - нервничает он про себя.
Пишет ответ: “Ну пару часов еще точно.”
Ответ: “А что так много? Может, другому отдать? Никита, что с тобой? Ты с тем багом хорошо справился, не подвел тогда. Я тебе и премию обещал. И зарплату хотел повысить. Тебе же вроде нужно.”
Эти слова врезаются ножом.
“Интересно, а кому не нужно? Что, если у меня с ребенком сложности, на меня надо деньгами давит? Если у меня у жены со здоровьем непонятно что - тоже?”
Внутри все сжимается от унижения. Но резко ответить - не вариант. Только хуже будет.
Печатает: “Делай, как считаешь нужным.” Секунду думает, потом отправляет. Закрывает ноутбук. Больше не может смотреть на этот экран.
В гостиную заходит она. В руках та самая тетрадь, взгляд в пол. Просто садится рядом.
-Что-то сегодня вообще не получается заниматься, - тихо говорит она. - Он как ушел в себя, так и не возвращается. И вялый какой-то, хоть и температуры нет. И ничего другого не замечаю. Может, болит что-то? Но он же не скажет. Только сидит и покачивается.
Он не смотрит на неё. Ноутбук закрыт. Трёт виски.
-Никит, - тихо говорит она. - Что-то не так? Голова болит?
“Да, блин, что ж со всех сторон то? Тут шеф со своими хотелками, тут Саша не занимается, тут она… Саша, конечно, не скажет. Да и я вряд ли скажу. Или, что хуже, опять сорвусь. Главное, с шефом я сдерживаюсь, а с ней почему-то считаю, что можно. Ну или раньше считал.”
Он молчит. Внутри страх, что он недостаточно хорош, что не может выполнить сейчас задание. Гнев, что мир не даёт никакой передышки, а только дразнит иллюзиями вроде утра с котенком, превращая все в боль.
-Никит…
-Да, блин, не болит у меня голова! - вырывается у него. Голос грубый, усталый, с металлическим звоном. И тут же осекается.
“Ну теперь точно все зря”
-Извини. - тихо говорит, не поднимая глаз. - Я не на тебя. Я просто… не знаю, как это сказать.
-Ну как есть, - спокойно отвечает она. - Даже если неловко. Мы же вчера разговаривали. И мне тоже было трудно рассказывать. Но мы договаривались. Если больно, говори. Если страшно, говори. Это ж твои слова.
-Ну Жень, только этим меня не клюй, пожалуйста. Ну ладно…У меня задача не идёт. Шеф написал, что может отдать её другому. Что я тяну. Что помнит, как я раньше справлялся. И премию обещал. И повышение зарплаты. А деньги… да, это важно. Без них ни жить, ни отдохнуть, ни Сашу развить, ни даже…котенка купить.
Она молчит. Слушает, не перебивая. Понимает, что дело не только в задаче.
Он продолжает:
-А потом ты приходишь и говоришь, что Саша не занимается сегодня. Ты сидишь с ним, стараешься, а он не реагирует. И я ничего сделать не могу, потому что сам сейчас закапываюсь вот с этим. И помогать не умею. И везде все ломаю. Вчера с кодом и файлом лоханулся. Сегодня уже шеф мне не доверяет. А завтра что будет? А потом ты спрашиваешь: “Голова болит?”. И хочется заорать: “Да, блин, всё болит! Вся жизнь!” Но не могу. Я вот и так зачем то тебе про работу рассказываю, хотя не хочу, чтоб ты еще об этом думала. И в итоге опять срываюсь всё равно на тебе. И ты… выдерживаешь. Единственная, кто выдержит.
У него звонит телефон. На экране: “Алексей. Начальник”.
“Ну теперь еще этот выскажется, что я из чата вышел”
Он не снимает. Смотрит на экран и крепко сжимает телефон. Как будто сжимает сам страх осуждения. Саму возможность быть осужденным.
-Ответь, - тихо говорит она. - Пусть говорит, что хочет. Я здесь.
Он кивает, вдыхает глубоко и принимает вызов.
-Да, Лёх, - говорит он уставшим голосом. - Слушаю.
-Ты куда пропал? Я жду результат, ты молчишь, потом пишешь, что надо еще время, потом вообще из чата пропадаешь. Никита, что происходит?
-Алексей, происходит то, - отвечает он, - что я не робот. У меня сын, которому тяжело каждый день. И полный мрак с его будущим. У меня жена, у которой проблемы со здоровьем и морально она держится из последних сил, неся все на себе. У меня ответственность за них. И я… тоже устаю.
Да, у меня сейчас не получается эта задача. Но от того, что ты будешь на меня давить сроками и тем более деньгами, она лучше не получится. Быстрее - тоже. Считаешь, что другой справится лучше - отдай другому. Считаешь, что я недостоин зарплаты выше или премии - не выбивай их. Но не дави на меня этим.
-Ты…Серьезно мне сейчас это говоришь? - спрашивает Алексей, покашливая. - Ты на работе вообще-то, пусть и удаленно.
-Я все знаю. С задачей поступай на своё усмотрение.
Длинная пауза.
-Так…Давай заканчивай валять дурака. Три часа тебе еще даю. Бери себя в руки и делай. Всё. Пока!
Он кладет трубку. Рука дрожит. Открывает ноутбук.
-Ну все, - тихо говорит. - Не он высказался, а я. Теперь точно все испорчено. Можно считать - окончательно.
Она берет его за руку. Целует поверх запястья, где раньше был укус шершня, а сейчас остался небольшой шрам.
-А если не испорчено? - говорит она. - Может, он услышал тебя и понял. А даже если нет… ты сказал правду. Был настоящим. А не просто сильным. И мне кажется, это еще сильнее.
-Угу.
Он снова смотрит в код. Снова пытается понять, в чем дело.
-Ты сама то что такая грустная? Из-за занятий сегодня?
-Не только.
-Что-то еще?
-Ты сейчас сказал про полный мрак с его будущим. А знаешь, я все время думаю про маму Лёвы. У меня не идут из головы её молитвы. Особенно та, где она боится за его будущее.
Он замирает.
“Вот только этого мне сейчас не хватало!”
Она продолжает.
-Я уже запомнила этот текст наизусть. “Подготовь людей, которые будут о нём заботиться, когда мои руки больше не смогут его обнимать. Пусть он доживёт до отмеренного Тобой срока — в любви, в достоинстве, в покое. В Твои святые руки я передаю своего сына. И прошу Тебя — пошли мне успокоение.” Где взять это успокоение? Где взять этих людей? Что с ним будет, Никита? Я и так об этом думала постоянно. Но теперь особенно.
Его руки на клавиатуре. Взгляд в экран, но код он не видит. Он тоже помнит эти слова. И каждое из них, как удар. На секунду он пожалел, что вообще нашёл эту тетрадь.
“Нет, они меня сегодня все, наверное, закопают. И шеф, и Саша, и Женя, и эта тетка со своими посланиями. Блин, я ведь тоже этого боюсь. Только не говорю ей. Но так с ума сойти можно. А нам нельзя. Как то это надо выдержать. Потому что если я не выдержу этого разговора, я не выдержу уже ничего.”
Он отводит взгляд. Берет в руки тетрадь.
-Жень, - шепчет он. - Я не знаю, что ответить.
-А я не жду ответа, - отвечает она. - Просто мне нужно было это сказать. Я не могу отпустить эти слова с момента, как прочитала эту страницу.
-Да я в общем тоже.
Он сглатывает ком в горле. Несколько секунд думает.
“Я не знаю, что делать. У меня ничего другого больше не остается сейчас.”
-А если бы ты знала, что успокоение придет? Что кто-то услышит?
Она слегка улыбается и пожимает плечами.
-Жень, мне надо отойти. Я не курить.
-А куда?
-Надо.
Он медленно встает, держа в руках тетрадь. И идёт на чердак, как будто шагает в пропасть, но уже не может остановиться.
Он там. В одной руке фонарик. В другой - тетрадь. В воздухе висит пыль. Он опускается на колени перед сундуком и открывает первую страницу в тетради. Читает про себя первую молитву. И, опираясь на неё, не слышно, едва шевеля губами произносит:
-Я больше не могу. Я сделал все, что мог, но не сдержался, сорвался, высказался. Но я остался здесь. И наверное, этого никогда не будет достаточно. Господи, если Ты слышишь, помоги мне просто пережить этот день, не прося о любви, надежде и вере. Я не знаю, заслуживаю ли я это. Но просто скажи: “Хватит. Ты сделал достаточно! Ты не плохой муж. Ты не плохой отец. Ты выжил. ” И даже если после этого ничего не будет, пусть это, правда, будет достаточно.
Слова женщины из тетради и его слова. Одно и то же.
Он откладывает в сторону тетрадь. Открывает сундук и достает ту самую Библию. Несколько секунд держит ладонь на обложке.
“Пожалуйста, дай какой-то ответ”
Открывает её. Просто наугад.
Евангелие от Матфея. Шестая глава. Взгляд останавливается на стихе двадцать пятом стихе. “Посему говорю вам: не заботьтесь для души вашей, что вам есть и что пить, ни для тела вашего, во что одеться. Душа не больше ли пищи, и тело одежды?
Он перечитывает. Потом читает дальше.
"Посмотрите на птиц небесных: они не сеют, ни жнут, ни собирают в житницы; и Отец ваш Небесный питает их. Вы не гораздо ли лучше их?”
Он закрывает глаза. Слова не кажутся чужими. Они не для святых, не для праведных. Они - для него. Для них. И как будто ждали его здесь. Как будто сама та женщина из тетради читала это и положила закладку со словами “Жди следующего. Он придет, когда ему будет трудно. Ему это нужно.”
“Понятно, что я в момент от этого не успокоюсь. Но ведь я же хотел, чтобы кто-то так сказал.”
Он перелистывает несколько страниц. И вот уже одиннадцатая глава того же Евангелия. Подчеркнутые карандашом строки: “Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас…”
Он закрывает книгу. Замирает с ней в руках. В голове одна мысль:
“Пожалуйста…, успокой. Только это.”
Внутри что-то меняется. Что-то ломается, а что-то строится.
“Если Ты есть и слышишь. Если эти слова не просто слова. Помоги мне. Помоги ей. Помоги ему. Чтобы мы не просто выживали. Нам нужно что-то большее. Я не знаю, что будет. Я не знаю, справлюсь ли я. Но…”
Дальше он уже не может ни думать, ни беззвучно шептать. Рука снова поднимается — к тому самому жесту, что застыл несколько дней назад. Но теперь он не тянется ко лбу. Просто опускает ладонь на книгу. И тихо, едва касаясь губами потёртого переплёта, замирает. Потом аккуратно кладёт её в сундук. Закрывает крышку. Ещё несколько секунд стоит в тишине. И направляется к выходу.
Она ждёт его. Не спрашивает ни о чем. Но видит, что что-то изменилось. Глаза уже не такие уставшие, в них есть какая-то тихая ясность. Он садится за ноутбук, но не говорит ни слова. Только один раз медленно кивает. Снова смотрит в код и пытается сосредоточиться.
-Ты что там делал? - наконец тихо спрашивает она.
Он не сразу отвечает. Думает. Закрывает глаза, глубоко вдыхает и выдыхает.
-Был, - отвечает он. - Просто был. С её тетрадью. С…тем, что читала она. Со своими мыслями. С поиском того самого успокоения. Читал то, на что глаз упал.
Он открывает глаза и смотрит на неё.
-И знаешь…, мне стало легче. Не знаю, почему. Может, потому что никто ничего не требовал. Может, потому что позволил себе не быть сильным. Может, от того, что я просто прочел то, что где-то в глубине давно хотел прочесть. Я потом тебе покажу это. Но сейчас…как будто кто-то сказал “Ты сделал достаточно. Отдохни”.
-Может быть, так и есть, - тихо говорит она.
-Возможно, - говорит он. - И то же самое я сейчас говорю тебе. Я знаю, что ты чувствуешь,
Она молча кивает. Он улыбается не широко, только уголками губ. Но эта улыбка - настоящая.
-Ну а теперь я снова могу работать.
Он поворачивается к экрану. Снова смотрит код, в котором все логично. Смотрит конфигурационные файлы. И через минуту в одном из них находит ошибку. Указан адрес на устаревший источник. Просто. Тривиально. Но непреодолимо до данного момента.
-Ну вот, - улыбается он уже шире. - Все оказалось гораздо проще, чем я думал.
Исправляет, пересобирает, запускает. Никаких красных строк. Ожидаемый результат. Облегченно выдыхает. Переносит все в хранилище и пишет в чат начальнику одно слово “Готово!”
Через минуту ответ: “Отлично! Спасибо! Вовремя укладываемся.”
А еще через минуту звонок от того же Алексея. Берет телефон уже спокойно и уверенно, но небольшое недоумение все же есть.
“Что опять не так? Что он сейчас от меня хочет?”
Принимает вызов.
-Алло.
-Никита, привет еще раз. Спасибо, что задачу закрыл . И… Извини, что я так сегодня. Некорректно с моей стороны это было. Просто сам понимаешь, я же тоже не самый главный. И надо мной руководство есть. Чихвостят меня с этим проектом вторую неделю. И с этой сегодняшней темой тоже срочно надо было. А ты хорошо, что сказал все.
Он облегченно вздыхает и грустно улыбается.
“Ну вот все, как всегда и везде. Все переносят друг на друга свою боль и свои проблемы.”
-Да ладно, Лёх, забыли. Спасибо, что набрал сейчас, сказал это.
-Тебе спасибо.
Разговор заканчивается. Она сидит рядом.
-Ну вот видишь, - тихо говорит она. - Ты справился. Ты молодец.
-Ты тоже.
-А я-то почему? Не я же сейчас что-то исправляла.
-Все равно. Просто так.
-Знаешь, - неуверенно начинает она. - Я прочитала следующие страницы в этой тетради. Даже не знаю, стоит ли тебе это читать. Но там опять… про нас. И мне снова есть, что сказать об этом. Это после письма мужу идёт.
-Я прочту. Давай. Все равно сейчас задачу сделал, больше пока нет ничего.
-Смотри сам. Я пойду к Саше. Попробую еще раз как-то заниматься замотивировать.
-Да, хорошо. Но сильно, наверное, его грузить не надо сегодня. Если не идёт никак. Все равно продуктивно не получится.
-Посмотрим. Я попробую.
Она уходит к Саше. Он остается с ноутбуком и тетрадью, снова открывает её. Начинает читать.
“Сегодня я его почти ненавидела.
Он бегал по комнате. Неизвестно зачем, неизвестно куда пытался бежать. Просто бегал, как и всегда. И неудачно оказался возле прикроватной тумбочки. А на ней стояли мои духи. Когда-то он подарил мне такие на день рождения. А потом я купила сама такие незадолго до его ухода. Как же я берегла этот флакон и не расходовала зря. Потому что все равно считала, что это от него. От времени, когда любовь еще была возможной.
А он просто бегал. И случайно рукой смахнул этот флакон. Он упал…И треснул. Аромат вырвался наружу и был повсюду. И я снова увидела, услышала и почувствовала: его руки, которые открывали мне дверь машины, его голос “Мой любимый котик”, и его запах, который был сейчас здесь, несмотря на то, что кругом был аромат только этих духов.
А потом тишина. И небольшая лужа духов на полу. А Лёва просто стоял и смотрел. Я не знаю, понимал ли он, что произошло или нет. Наверное, понимал, но не до конца.
И я…закричала. Громко. Закричала: “Как ты мог? Ты все ломаешь, все, что у меня осталось. Почему ты не можешь быть, как все?””
Он читает это. И в голове у него снова вчерашний день. Момент, когда он кричал на Сашу за испорченный код и удалённый файл. Один в один. Перенос страха, боли, вины, неспокойной памяти - на другого. А конкретно, на ребенка, который не может ни понять, ни объяснить.
“Он не ответил, но просто замер. Потом попятился и убежал в свою комнату. Потом я услышала крики, через минуту ставшие истерикой. А я стояла и не могла зайти, чтобы успокоить его. Я понимала, что это вызвал мой крик. Я словно ударила его своей болью. И это получилось так сильно, что он не смог справиться.
Я стояла и смотрела на разбитый флакон. И вдыхала аромат прошлого. И понимала, что ругала Лёву не за духи. Я ругала себя, за то, что муж ушел, за то, что я осталась одна, за то, что не смогла его удержать. А также, за то, что боюсь, что Лёва никогда не будет никем понят, за то, что боюсь, что он останется один, когда не станет меня.”
Он сжимает кулаки. Снова та самая перманентная боль.
“Я снова перенесла все проблемы на него. Как когда-то переносила на мужа. А он… Он просто бегал. Потому что, так ему было хорошо. Так ему было нужно.
Когда он успокоился, я вошла. Он просто сидел на полу, покачивался и не смотрел на меня. Но я видела в профиль его мокрое лицо и как он тяжело дышал. Я не стала ничего ему говорить, нужно сначала было сделать другое. Я взяла тряпку, протерла пол. Собрала осколки. Вытерла последнюю каплю духов, как последнюю память, которая все равно никуда не денется.
Потом я подошла к нему и села рядом. Взяла его за руку, но он меня никак не реагировал.
-Лёва…, - говорила я. - Я сердилась не на тебя. Я сердилась на свою жизнь. На то, что папа твой теперь не с нами. На себя, что так получилось. На свою боль. И еще раз на себя, за то, что не могу защитить тебя от неё. Прости, мой мальчик. Прости, что закричала. Прости, что сделала только хуже.
Вряд ли он что-то понял. И понятно, что не ответил. Но может быть, почувствовал, потому что крепче сжал мою руку. Я прижала его к себе. Как когда-то, когда он был совсем маленьким. Когда еще было все хорошо. Когда казалось, что я со всем справлюсь.
Сегодня я почти его ненавидела. Но на самом деле, я люблю его больше, чем все, что у меня есть. Больше, чем все, что у меня осталось. Больше, чем память. Больше, чем прошлое. Даже, если эти духи уже не купить. Потому что легко разбить флакон, но еще легче - любимую душу.”
Он откладывает тетрадь в сторону. Сидит неподвижно. Он как будто прочитал сейчас собственную исповедь, написанную не им, но про него.
“Как же все сложно, но как же все это нужно. Нужно, чтобы это прочитать. Сейчас вроде новых задач нет. Пойду к ним, посмотрю, что там.”
Он идёт к ней и Саше. Саша сидит на кровати, в руках держит в овцу. Слегка покачивается. Она сидит рядом и просто смотрит перед собой.
-Ну как? - тихо спрашивает он, стоя в дверях.
Она пожимает плечами.
-Вообще никак. Ничего не хочет сегодня, ни считать, ни “Да/нет” отрабатывать. Только пазл один собрал кое-как. Не знаю, почему так. Но вроде не болеет.
Он несколько секунд молчит, и взгляд его устремлён в пол.
-Жень, - говорит он, сглатывая. - Это не может быть из-за того, что я тогда накричал?
Она снова пожимает плечами.
“Да может быть, конечно. Только не хватало мне, чтобы еще он сейчас ушел в себя из-за этого”
-Вряд ли, - отвечает она. - Не думаю, что в данный момент это именно из-за этого. Так бывает.
Она замолкает, а потом добавляет.
-Но ты прав. Такое могло быть.
Он медленно подходит и садится рядом с Сашей. Кладет ладонь ему на спину. Просто молча, просто рядом. Саша не отстраняется. Покачивания постепенно прекращаются.
-Жень, - тихо говорит он. - Я бы очень не хотел, чтобы так было.
Она смотрит на него без упрёка. С тихим пониманием.
-Я знаю. Ты прочёл тот текст? Про духи?
Он кивает.
-Да. И так же получилось у меня. Я думал, он сломал проект. Я думал про премию, деньги, шефа. Но получается, что я мог сломать его.
Она молчит.
“Даже не знаю, хорошо ли, что он именно сейчас прочитал это. Может быть, позже надо было. Ну что сделано, то сделано.”
-Знаешь, Никит, - говорит она. - Не грызи себя этим. Мама Лёвы же об этом писала. Она тоже через это проходила, как видишь. И она не была чудовищем. Я не знаю, как я бы вчера повела себя на твоём месте. Скорее всего, так же. Я и на занятиях с ним не сдерживаюсь, когда не получается что-то. Да даже сегодня прикрикнула пару раз. Меня задевают другие слова здесь.
-О том, что она почти ненавидела его в тот день?
-Да, - вздыхает она, - именно они. Потому что я не всегда чувствую, что люблю его. И все еще давят с этим. Мама, сестра, тетки, подруги. Мне иногда кажется, что я забочусь о нём и занимаюсь с ним из долга и дикого чувства вины. Что родила его таким. Что не могу вылечить. Что не могу обеспечить лучшее развитие. Что хочу большего. Ни чего-то гениального, а просто… чтобы было нормально. Как у всех. Чтобы был обычный садик, потом школа, потом выпускной, потом институт и так далее. Чтобы просто с ребенком можно было поговорить. Простой обычный диалог. Но у нас этого нет. И сделать больше, чем делаю, я тоже не могу. Не подумай, что я что-то требую от тебя, ты и так делаешь очень многое.
Он смотрит на неё и не перебивает. Просто слушает.
-И вот я чувствую, что должна любить, - продолжает она. - Но не всегда чувствую, что люблю. А потом слышу упреки от всех типа “Да как так можно?”, “Ты же мать, должна любить безусловно”. Да как же все достали с этой безусловной любовью. И самое “выдающееся” - это рекомендация “Полюби его”. Как классно звучит. Как будто от того, что мне скажут эти слова, какой-то светофор загорится и возникнет такая необыкновенная любовь, в которой никто не будет сомневаться, не будет раздражаться, и все проблемы будут решены. Да вы-то вообще про эту любовь что знаете, всегда хочется спросить. Никто не жил этой жизнью, но все такие умные и правильные. Посмотрела бы я на них, когда у них бы на руках живого места не оставалось от укусов. В эти моменты такая злость, что действительно почти ненавидишь. Но берешь себя в руки и продолжаешь… кормить, учить, лечить.
Она смотрит на Сашу. Рот слегка кривится, подбородок дрожит, глаза влажные.
-А еще, - продолжает она. - Я боюсь, что он это чувствует. Что я недостаточно люблю. Чувствует мою вину и мою усталость. Что я не такая мама, как надо. И из-за этого у нас опять все плохо получается.
Он молчит. Не знает, что сказать. Все слова, которые тут можно сказать, “все будет хорошо”, “ты хорошая мать”, “он тебя чувствует” - все это прозвучит сейчас как ложь.
“Действительно, что тут скажешь. Тут и так вина жрет просто за всё. А все действительно давят. Причем за всё сразу. Тебе плохо - давят, что не любишь ребенка. Ты пытаешься отвлечься и чему-то порадоваться - снова давят: как же они там там радуются, когда с ребенком горе такое. Посыпайся пеплом, не посыпайся - один фиг.”
Он берет её руку обеими ладонями.
-Жень, - начинает наконец он. - Если ты из-за чьего то мнения, то… а не пошли бы они все на хрен. Ну или куда-нибудь еще подальше. Ты сама сказала, что никто из них не жил нашей жизнью. Ну и зачем на них реагировать тогда?
-Да, ты правильно говоришь. Но я и без них об этом думаю.
Он кивает.
-Я тоже. Я тоже не всегда чувствую, что люблю. Я чувствую ответственность, страх. Иногда гнев. Иногда ненависть… к самому себе. К своему бессилию. К тому, что не могу вот так взять и сделать все правильно.
Но…Может быть, любовь - это не только про то, чувствуем мы что-то или нет? А еще и про то, что мы остаёмся и делаем все, что можем, в то время, когда самим хочется лечь и не вставать больше никогда. Ты каждое утро встаешь и несмотря ни на что заботишься о нем. Занимаешься с ним, хоть и сил нет. И может, это лучше, чем просто сидеть с ним, плакать, гладить его по голове и говорить “Да ты моя заинька.”, и только тогда все увидят, что ты его любишь. Может любовь - это когда ты просто остаешься, даже если хочется исчезнуть. Когда приходишь после крика. Когда собираешь осколки от духов. Когда учишь ребенка говорить “Да” и “Нет”. Когда делаешь укол, хотя руки дрожат. Когда способен испытывать вину. Когда куришь втихаря, чтобы другой не видел. Когда читаешь эту тетрадь, которая убивает и лечит одновременно.
Она молчит. В глазах снова слёзы.
-Спасибо, - тихо шепчет она. - Спасибо, что сказал это.
-Тебе спасибо. Ты была первая. И вообще… просто спасибо!
Глава 13. Спасибо, что я могу прийти снова.
Ночь. Он лежит на спине, глаза открыты. Она рядом спит крепко, дышит ровно и спокойно. Саша тоже спит давно в своей комнате, обнимая ту самую овцу. Он смотрит в потолок, но не особо замечает его. Потому что видит прошлое, свои воспоминания. Точнее, обрывки воспоминаний, штрихи…
Шершни… То самое гнездо. Жужжание. Мысль: лучше бы змеи. Детский страх. Страх идти уничтожать их в эти дни. Укус сейчас. Резкий, неожиданный, болезненный. Хотя почему неожиданный? Он был вполне ожидаем.
Эта учительская сумка с гвоздем… Несправедливые обвинения. Пощечины от отца. Требования извиниться за то, чего не было.
Тетрадь… Слова той женщины: “Господи, если Ты слышишь… Дай мне сил просто пережить этот день”. Почему его задевают эти слова? Он узнаёт себя. Сколько раз он пытался убедить себя: “Хватит. Я сделал достаточно” Но не мог сказать это даже самому себе так, чтобы в это поверить, не то, чтобы произнести это вслух. Можно же показаться слабым. Перед начальником, перед Сашей, перед Женей, перед самим собой.
Саша… Как он кричал на него из-за кода. Как ранее грозился шлепнуть. Как Саша, возможно, замкнулся из-за этого. И снова слова из тетради: легко разбить флакон, но еще легче - любимую душу.
Как сложно принять, что Саша не такой, как все.
“Да, мне тяжело. Особенно, когда коллеги рассказывают, как играют с сыновьями в футбол или те на какие-нибудь единоборства ходят. Когда я слышу от других “Мой сын забил гол”, “Поехали на соревнования”, “Сегодня первый поединок”... мне хочется исчезнуть. Но мне приходится слышать…И понимать, что у нас этого никогда не будет. Эгоистично? Да! Завистлив? Может быть. Зато честно. Я не хочу идеального ребенка. Но как я хотел, чтобы просто было нормально. Обычные дни. Разговоры. Слова “Папа, пошли гулять”.
А вдруг Саша действительно все понимает? Или чувствует каждый вздох, каждый взгляд, каждый гнев… каждое разочарование?”
И снова та страница из тетради, слова молитвы той женщины “Господь, у меня нет сил сказать “Пусть будет не моя, но Твоя воля. Мне слишком больно. Я не могу это принять.”” И ещё: “Я сама не верю в то, о чём прошу. Моё неверие кричит громче, чем надежда. Помоги моему неверию”.
Женя… Спит сейчас. Но как же ей трудно самой всегда. Она делает, все что может и не может, и все равно чувствует вину, что недостаточно любит. Или не чувствует этой любви. Как давят все и всё. И теща, и все родственницы, и подружки со своими детьми. Но в тоже время горевать нельзя. Как же, она тогда ребенка своего не любит, получается. И радоваться нельзя ничему, тоже не любит, получается. И делает она мало в понимании всех, раз Саша до сих пор не приблизился к норме. Да и в своём понимании, наверное, тоже мало.
“Да я и сам не уделял ей внимание. Все время отмахивался от разговоров, говорил, что не до лирики. Хотя бы я мог ей сказать, что она молодец. Что восхищаюсь ей. Что она всё делает правильно. Но я же как бы “сильный мужчина”, мне “не до лирики” должно быть. Но зато к ней был с претензиями в сексе. Даже никогда не спрашивал о корне проблемы, хотя она была всегда. Хорошо, хоть теперь знаю. Спасибо маме Лёвы, письмо стриггерило разговор. А она мне сфинкса забронировала сюрпризом. А я даже за столько лет брака не знаю, какие она духи любит.”
Разговор с Алексеем… Дался непросто. Разве можно показать, что он что-то не может? Он же всегда справлялся.
“Нет, я, наверное, не засну сегодня. Мне снова нужен какой-то ответ. Ну или хоть что-то. Хотя бы возможность жить со всеми этими вопросами.”
Он медленно и тихо встаёт, боясь разбудить её, но она спит крепко. Еле ступая, идёт в коридор, потом на кухню. Медленно выпивает стакан воды. Колеблется. Есть соблазн выкурить сигарету, но ответа на вопросы она не даст, как и раньше не давала, а только позволяла не задохнуться от всей этой жизни. Но сейчас ему нужно большее. И он снова идёт наверх.
Он снова на чердаке, где пыль в воздухе и сундук на том же месте. Снова открывает его. Снова Библия в руках. И снова наугад открывает.
Первое послание Иоанна 4:18. “В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх.”
“Мы же говорили про любовь. Про то, что иногда её не чувствуем. Что я могу сказать сейчас? О чем попросить? Столько мыслей, из-за которых я не могу спать. Столько вины…”
Он перечитывает. Буквы расплываются.
Совершенная любовь… изгоняет страх. Он почти усмехается. Совершенная? Ему бы сейчас просто не развалиться. Усмешка не выходит.
Он не замечает, как пальцы сжимают край страниц. Кожа чувствует обложку, а сами ладони - тяжесть книги. В груди будто что-то шевелится. То ли сердце так бьётся… то ли ему так кажется. Легче не становится. Хочется выдохнуть. Чтобы этот тяжёлый, давно подавленный выдох наконец нашел дорогу. И дал хоть какое-то освобождение. Хотя бы иллюзию его.
Он закрывает глаза. Тишина. Ночь и чердак. Пыль оседает на книге и его руках. Он не знает, как молиться. И надо ли? Вдруг это в пустоту. А вдруг… он просто не имеет права? Но больше он не может… Слова уже не удержать. Они поднимаются сами, как вода из треснувшей плотины.
-Господи, если ты слышишь. Я снова здесь… С теми же словами, но мысли - другие…
Он прикусывает губу.
“Нет… не могу. Звучит как оправдание… Страшно сказать вслух… И не вслух тоже.”
Он делает глубокий вдох. Воздух пыльный, тяжёлый. Выдох застревает. Он боится говорить. Но молчать тоже невыносимо. И если не сейчас… то когда? А если он так никогда и не решится? А если потом будет слишком поздно?
Он разжимает губы. Снова почти беззвучные слова:
-Прости меня за мою гордость Которую я выдавал за силу. Которой я… заменял любовь. Я думал: быть мужчиной - это значит, всё выдержать самому. Что любовь - это долг. Что если я скажу, что я устал, меня перестанут уважать. А если заплачу, то стану никем. И в итоге… стал никем для себя.
Он замолкает. Глубоко дышит. Оглядывается в темноте. Смотрит на сундук. Потом продолжает уже громче:
-Прости за мою слабость… Я называл её мужеством. Хотя до сих пор не имею мужества сказать ей “Прости” . Я молчал. Не помогал. Или помогал по своему… Как считал нужным. И не спрашивал, а что нужно ей. Когда она плакала по ночам… я притворялся, что сплю. Когда у Саши случались истерики…злился… Потому что не мог понять. И хотел, чтобы поняла она.
Он закашливается от пыли. Стирает пот со лба. И снова пытается говорить.
-Да и вообще по жизни… в целом. Когда мне говорили “Ты лучший” - я верил. Когда говорили “Ты хуже других” - тоже верил. Потому что во мне давно сидела мысль… что я какой-то не такой... Пытался заглушить её работой. Одобрением шефа. Гневом. Сигаретами. Но мысль все равно была. И никуда не девалась. И вот теперь я перед Тобой. И признаю - я слаб. Я не герой.
Он несколько секунд молчит. Сжимает книгу так, что пальцы белеют.
“А это? Сказать ли это? Я не смогу. Я боюсь… Я не хочу… Но… может быть…”
Бумага прогибается под нажимом. Он снова продолжает. Тише. Голос переходит в шёпот.
-Прости меня… за сомнения… Которые я принимал за разум. Я годами считал Тебя пустым местом. Или явлением. Или наказанием. Или историей для тех, кто боится жизни. Или для тех, кто хочет выглядеть красиво. Я не молился, потому что не верил. Но… не только. Больше… боялся. Что если обращусь, Ты не ответишь. И не останется для меня ничего.
“Что я говорю… Я вообще перестаю что-то понимать…”
-Я не искал Тебя. Но Ты нашел меня. Через шершней… Через эту тетрадь… Через эту женщину, её записи. Через “Люблю тебя. Тогда. Сейчас. И всегда.”, которые я, непонятно почему, сказал Жене… а она потом мне их. Через Сашино “Папа…прости”. Через этого черного сфинкса, которого мы еще не взяли, но уже ждем. Через эту книгу, которую я открыл… хоть и боялся, что она обвинит меня. И я закрою её навсегда.
Я до сих пор не знаю, есть ли Ты. Но что-то же держит нас. Что-то привело нас в этот дом. Что-то заставляет читать эту тетрадь, хоть и слова из неё режут и жгут. Что-то заставило меня поднять трубку и сказать шефу правду. Что-то привело меня сюда.”
Голос дрожит, но не срывается. Слёзы текут, но он не стирает их. Стесняться некого и нечего.
-Научи доверять Тебе… Как пыталась доверять она, даже когда не могла сказать “Пусть будет не моя, но Твоя воля”. Когда просила “Просто будь со мной. Даже если молчишь.”. Научи… признавать боль… Не бояться этого. Научи меня любить не только через действия. Научи говорить “Я нуждаюсь”... вместо “Я справлюсь”.
Если Ты слышишь… Пусть она найдет покой, даже если она уже сейчас не среди живых. Пусть будет успокоение у Жени. У меня. Пусть Саша никогда не останется один. И Лёва… тоже, где он ни был сейчас… даже если он тоже уже… не здесь.
Он еще долго сидит. Плечи, всё это время напряженные, как камень, наконец опускаются. В горле всё еще ком, но дышать стало легче. Воздух на чердаке прохладный. Он проводит ладонью по лицу, не стирая слёз. Просто касается мокрой кожи. Потом медленно целует обложку Библии, кладет её обратно и закрывает сундук. Щелчок звучит глухо, не резко. Снова поднимается пыль. И медленно оседает.
Он уже уходит, но все же останавливается. Оборачивается и шепчет.
-Спасибо…Что я смог это сказать. Даже если я не знаю, как правильно молиться. Даже если я сомневаюсь и завтра тоже буду сомневаться. Спасибо, что я могу прийти снова.
Глава 14. Сегодня - да.
Следующее утро наступает тихо. С тихого дождя, а не солнца, с серого света за окном. Саша еще спит. Она стоит у раковины, моет посуду. Про себя ругает себя: опять оставила с вечера. А еще больше за то, что за эти дни так и не купили капсулы для посудомойки. Хозяева не оставили. Забыли, наверное. Руки в воде и мыле. Порез от ампулы пощипывает - мелочь, но раздражает.
Слышит, как он вошел. Но не оглядывается.
Он подходит медленно. Ничего не говорит. Просто встаёт рядом. Так, что их плечи соприкасаются.
-Доброе утро, - не глядя на него и продолжая мыть чашку, говорит она.
-Доброе, - тихо отвечает он.
-Мне показалось, или ты ночью вставал?
Он молчит. Несколько секунд думает. Колеблется.
-Не показалось. Но Жень… я сейчас не об этом хочу поговорить.
Она оборачивается.
-А о чем?
Он снова молчит.
“Только бы приняла… Только бы не подумала, что я свихнулся. Только бы не сказала “Забей””.
-Жень, - хриплым голосом начинает он. - Я хочу… попросить прощения.
Она смотрит на него, и в её глазах не гнев, а усталость. И вопрос “Снова?”. Спустя секунду она напрягается.
“А вдруг он что-то такое сделал, чего я не знаю? Вдруг сейчас признается? Или вообще… уходит?”
-За все, - выдыхает он. - За то, что молчал. Не поддерживал, когда тебе это было нужно. За грубость. За то, что говорил “Не до лирики”, когда тебе было страшно. За то, что не видел тебя и не спрашивал ни о чем. За то, что притворялся спящим, когда ты плакала по ночам. Потому что… не знал, что сказать.
Он замолкает. Закрывает глаза и быстро качает головой. Глотает воздух.
-Словами и объятиями не вылечить боль матери… Но я всё равно мог говорить. И обнимать. Но считал что сила - чуть ли не единственное достоинство мужчины. Позволял себе срываться на тебе, думая, что ты самый близкий человек и всё вытерпишь. Даже не попытался узнать про твои травмы… А потом говорил, что давно “секса нормального не видел”.
Он опускает взгляд.
- И если бы ты сказала, что больше не хочешь меня видеть… я бы понял. И за это тоже, - он кивает на её порезанный палец. - За уколы. За то, что невольно я причиняю тебе эту боль. Cтрах. Возможно, какие-то старые воспоминания. Я знаю, что тебе больно. Знаю, что боишься. Но я не могу позволить тебе не лечиться.
Она берет полотенце и вытирает руки. Потом кладет ладони ему на плечи и пристально смотрит в глаза.
-А если бы я сказала “нет”? - спрашивает она. - Если бы я так и не попросила бы тебя делать эти уколы? Что бы ты тогда делал?
- Ждал бы. Что ты сама решишься, как и в прошлые разы. Отвернулся бы , если бы ты сказала. Вышел бы, если бы ты попросила. Но собственно, так и было. Но все равно был бы рядом, пока бы ты не сказала “Помоги”. Настаивал бы, как мог. Потому что ты нужна Саше. И ты нужна мне.
-А если…Я бы сейчас сказала “Нет”?
Он молчит.
“Не хотелось бы. Но имеет право, конечно.”
-Ждал бы. Не настаивал. Не требовал. Не упрекал. Говорил бы… ещё раз и ещё.
Она закрывает глаза. Прижимается щекой к его груди слева. Слушает, как бьется сердце.Быстро. Понятно, что волнуется, Понятно, что ему трудно говорить.
Он обнимает её одной рукой, а другую кладёт ей на голову и медленно гладит по волосам.
-И я хочу сказать тебе то, что должен говорить каждый день. Я люблю тебя. Не потому что ты моя жена. Не потому что ты мать моего сына. А потому что ты… просто ты. Потому что ты идешь через… всё это, но все равно идешь. Если бы не ты, Саша не умел бы и того, что умеет сейчас. Каждый его навык - это твои старания. Мои действия косвенны. Но ты на передовой. Ты умничка.
-Никит… Прекрати, пожалуйста. Я не хочу, чтобы ты обесценивал себя.
Он еще крепче прижимает её к себе.
-Прости меня, - шепчет. - И спасибо. За все, что не сказал раньше. И просто, что ты есть, просто что рядом.
Они стоят обнявшись. Она прижимается к нему так, словно хочет врасти в него всем своим существом. Сейчас ей снова можно быть маленькой и слабой.
-Моя Джейн, - шепчет он.
И она вздрагивает.
“Боже, я не ослышалась? Он помнит? Он же так называл меня в самом начале. Он знал, как я люблю книгу про Джейн Эйр. И называл меня так… Ну Женя - Джейн.”
-А ты мой мистер Рочестер, - тихо говорит она. - Пусть иногда и грубый, но такой…
-Какой?
-Самый лучший. И я тоже люблю тебя. Со всем…. С молчанием. А что? У тебя оно громче слов. С грубостью. С “дурой” и “не до лирики”. С шершнями, с уколами, с этими записками. С тем, что ты не куришь при мне, хотя хочешь. И с тем, что ты сказал сейчас. И с Джейн тоже.
Она замолкает на несколько секунд, но потом снова продолжает:
-Только не говори никогда больше, что твои действия косвенны. Они другие. Но такие же нужные. Разве я смогла бы все это делать без тебя?
Он не отвечает. Просто держит, просто рядом. Потом медленно разжимает объятия и берёт её за руки.
-Жень, - говорит. - А давай сегодня я с ним заниматься буду? Сегодня все равно выходной. Ты отдохнешь.
-Ты серьезно? - говорит она и смотрит на него удивленно. - Вы ж съедите друг друга.
-Ну…как-нибудь не съедим. Мне ж все равно тоже нужно это делать. Просто расскажи. Покажи, что и как.
-Я бы, конечно, не против… Но даже не представляю, как это будет выглядеть. Я сама не выдерживаю это. А как ты будешь?
-Буду выдерживать.
Она смотрит на него все ещё с недоверием. Не потому что не хочет верить. А потому что боится, что что-то пойдет не так. И снова всё рухнет. Все то хрупкое, что создалось заново и ведомое только им. И потому что надежда долго была страданием.
-Хорошо, - говорит она наконец. - Я тебе все объясню. Но будь осторожен. Если он не будет понимать, что ты от него хочешь, реакция может быть любой. Может укусить. Ты знаешь, как это бывает. Может расплакаться и сам довести себя до истерики, что потом не успокоишь. Может просто уйти в себя. Ты это тоже знаешь. Но если ты решил… флаг в руки, барабан на шею и вперед. Если станет совсем трудно…
-Не станет, - перебивает он. - Просто покажи, как начать.
-Окей. Давай он встанет, позавтракаем - и я всё покажу.
Через два часа они все втроем в комнате Саши. Саша сидит за столом. Перед ним - пластиковые геометрические фигуры.
-Вот смотри, Никита, задача такая. Отработать “Да” и “Нет”. Ну и фигуры заодно. Кладешь перед ним треугольник, спрашиваешь “Это квадрат?”. Он должен ответить “Нет”. Спрашиваешь “Это треугольник?” Он должен ответить “Да”. Потом круг берешь и спрашиваешь “Это круг”. Он должен ответить “Да”. Ну, вроде не бином Ньютона, ты должен разобраться.
-Вроде не бином.
-Так… потом берешь вот эти карточки и спрашиваешь у него, кто на них и что делает. Старайся задавать разные вопросы: сколько чего, какого цвета и так далее.
-Ага, это тоже понятно.
-Обрати еще внимание: он плохо понимает по картинкам, где мальчик, а где девочка. С этим тоже потренируйтесь. Вот еще жвачка для рук. Её можно катать в шарики, можно растягивать, а можно рвать. Вот рвать жвачку у него пока плохо получается, он видимо, это пока только на моих ногтях и волосах научился.
Она говорит это с горькой усмешкой, но он не улыбается. Просто смотрит на её руки, на синяк от укуса, на мизинец с заживающим ногтем, на порезанный указательный палец.
-Жвачка для рук, - продолжает она, - может быть полезна тебе самому. Как антистресс. Когда тебе самому рвать и метать в процессе занятия захочется.
Он улыбается.
-Надеюсь, что не пригодится.
-Это как сказать... Ладно, пока хватит с тебя.
-Понял. Я попробую.
-Если что, я здесь. Почитаю пока, как за сфинксами ухаживать. - улыбается она и подмигивает. - Да… и сильно долго не грузи его одним и тем же… если не хочешь быть наказанным. И хвали его шумно за каждый успех.
Она уходит в гостиную. Они остаются вдвоем. Он волнуется. Надо как-то начать. Саша сидит, как обычно, взгляд устремлен в одну точку. Но сейчас он сосредоточенный. Он медленно садится рядом с ним. Кладет перед ним квадрат.
-Саша, - говорит он тихо, - Это круг?
Саша молчит. Смотрит на фигуру, потом на папу. Тот не торопит. Ждет. И Саша тихо отвечает.
-Нет.
Никита замирает. Что делать? Обнять? Похвалить? Ничего не делать? Но Женя сказала: хвалить. Значит… надо хвалить.
-Супер! Молодец!
Надо продолжать.
-Это треугольник?
-Нет.
-Отлично! Это квадрат?
-Нет.
Никита снова замирает. А сейчас что делать?
“Так, Никита… Включай препода. Скучал по любимому делу? Вот, пожалуйста, получай.”
-Саша, ну как так? Посмотри внимательно. Это квадрат?
-Нет.
“Снова. Ну что же делать?”
-Саша, что это?
-Квадрат.
-Правильно. Значит, еще раз, это квадрат?
-Да.
-Ну вот.
“Надо, наверное, опять похвалить.”
-Молодец.
Он берет треугольник.
-Это круг?
-Да.
Он закрывает лицо руками.
“Ладно, ничего. Я справлюсь. И он тоже.”
Он опускает руки. Смотрит на Сашу. С усталой решимостью.
-Ладно, - говорит он тихо. - Давай попробуем по другому.
Берет карточку с изображением девочки.
-Это мальчик или девочка?
Саша не смотрит. Взял в руки тот самый треугольник и начал его вертеть и рассматривать. Никита осторожно забирает его, ждет пока Саша посмотрит на карточку. Снова повторяет вопрос.
-Это мальчик или девочка?
Саша молчит несколько секунд. Потом тихо говорит.
-Девочка.
-Ура! Дай пять!
Выставляет вперед ладонь, и Саша хлопает по ней. Надо же шумно хвалить. Потом находит в телефоне фото самого Саши и показывает ему.
-Это мальчик или девочка?
-Девочка.
“Да что ж ты будешь делать?”
-Саша, нет, ты мальчик.
-Ты мальчик, - эхом повторяет Саша.
-Ну да, я тоже… немного.
Несколько секунд молчания.
-Саша, - говорит он снова медленно и четко. - Это мальчик или девочка?
Снова показывает на фото сына. Саша смотрит сначала на него. Потом на телефон.
-Мальчик, - наконец выдает.
Никита выдыхает. Не хвалит шумно, не просит дать пять. Просто кладет руку ему на плечи.
-Правильно. Ты мальчик! Мой сын. Ты - Саша.
Через час Женя заходит в комнату с подносом с тремя чашками и блюдцем с печеньями.
-Ну? - спрашивает она, ставя поднос на стол. - Как дела?
Он оборачивается. Глаза красные, руки дрожат. На ладони - смятый кусочек жвачки для рук.
-Ну так…Он понял, что он мальчик.
-Да я все слышала. Ты молодец, что добил это! А что у тебя с глазами? Ты плакал?
-Нет. Но очень хотел. Я не знал, что это будет так трудно. Думал, моя работа - это тяжело. А это… Лезть буквально каждый день в огонь. У тебя так и получается.
Она молчит. Обнимает его со спины и прижимается щекой к его плечу.
-Теперь ты понимаешь, - говорит она. - Почему я тоже курю иногда втихаря. И почему у меня то нет слёз, то они льются ручьём. И почему я все равно продолжаю.
Он кладёт руку на её руку. Сжимает.
-Прости, - говорит он. - Я, конечно, догадывался, но до конца не понимал. Считал, что это твоя функция. Но это не так. Я тоже хочу участвовать в этом. И буду. Обещаю.
Саша берет со стола тот самый треугольник. Смотрит на него, держит. Потом говорит, как бы спрашивая самого себя:
-Это треугольник?
Спустя секунду добавляет, чуть громче.
-Да!
Они оглядываются друг на друга. Потом она смотрит на Сашу.
-Да!!! Это треугольник! Ура! Саша, молодец, - хвалит она его. Эмоционально. И абсолютно искренне.
Потом снова смотрит на Никиту.
-Слушай…, как тебе это удалось?
-Не знаю, - улыбается он. - Вероятно, не только мне.
Вечер. Саша спит. Перед ними две чашки с остатками чая на дне. Он встаёт из-за стола.
-Я иду. Ты со мной?
Она молчит несколько секунд. Потом встает и уносит чашки на кухню. Возвращается. Подходит к нему. Обнимает его за шею. Целует в щеку, потом медленно в губы. Не страстно, а даже неуверенно. словно проверяет. Словно задаёт вопрос “Ты здесь?”
-Да, - тихо говорит она. - Сегодня - да.
В спальне тишина. Редким шепотом её нарушает дождь за окном. И их дыхание. Он не торопит. Она не сопротивляется. Просто они. Просто нет больше “Не до лирики”, гнева, обид, измерения болью, тайн и молчания. Молчания, которое давило громче, чем любой крик. Просто он - тот, кто сказал сегодня “Я был груб”, “Прости”, “Я люблю тебя просто так”. И теперь целует каждый её шрам и каждый след её боли.
Просто она - та, кто позволяет себе впервые за долгое время не быть сильной и независимой. Кто пробует доверять. Это не страсть. Это покой и возвращение. К тому времени, когда еще не было слёз, непонимания, потерь самих себя, незнания, что спросить и что сказать. Когда казалось, что так будет всегда. Возвращения к ним самим - по одному и вместе. Это продолжение диалога на кухне, где прозвучали слова “Моя Джейн” и “Я тоже люблю тебя. Со всем.”
После - она прижимается к нему, головой к груди. Слушает сердце - спокойное, ровное, живое.
-Спасибо, - шепчет она.
-За что?
-За то, что понял. За то, что остался. За то, что не сдался.
Он не отвечает. Просто целует её в волосы.
Через полчаса она спит, дыхание спокойное и ровное. А он опять не может. Опять думает.
“Сейчас было лучше, чем раньше. Но все равно…
Несмотря на то, что я теперь знаю… Несмотря на слова, прощение, “Моя Джейн” - она все еще держит что-то в глубине. Понятно, что доверие так сразу не приходит. Это процесс. Понятно, что есть старая рана, которую она помнит. А может, и не одна. Может быть, еще моё невнимание раньше. То, что не придавал значения, почему так. Может, боится, что я охладею и отвернусь. Или боится потерять контроль. Не знаю, стоит ли её расспрашивать. Наверное, точно не завтра. Понятно, что все барьеры не сломать. Травмы не залечить за день или ночь. Да и не всегда - полностью. Но я буду пытаться. А там… посмотрим.”
Он кладёт руку ей на спину. Легко касается, чтобы не разбудить. И еле слышно одними губами:
-Я здесь.
Глава 15. Почему мы должны оправдываться за то, что он есть?
Очередной выходной. Погода ясная, солнце - как по заказу. Облаков почти нет. Не жарко, но тепло. Они только что закончили завтракать. Она стоит у окна и смотрит на улицу. Он допивает свой кофе. Саша играет с мягкими игрушками.
-Что-то мне надоело дома сидеть, - говорит она. - Давайте, может быть, выберемся куда-нибудь? Погуляем, мороженое поедим. Я гуглила - тут парк с озером есть, где-то в пятнадцати километрах отсюда. Судя по фоткам, там весьма живописно.
Он смотрит на неё.
“Кажется, начинается жизнь. По крайней мере, интерес к ней. Мрак сменяется надеждой. Или еще чем-то. Или просто что-то приходит новое, что позволит жить с этим.”
-А что? - отвечает он. - Давайте. Мне самому хотелось. Да и Саше на пользу будет. Все равно какое-то разнообразие нужно. И погода хорошая.
-Отлично. Мне полчаса надо привести себя в порядок, и можно ехать.
-Окей.
Через сорок минут она готова. Еще минут пять, чтобы одеть Сашу. Он сам одевается, но ему же нужно дать футболку и шорты, и проследить, чтобы все было правильно, с нужной стороны и не наизнанку. В этот раз всё делает правильно. Никита смотрит на них обоих. Молчит. Она оборачивается на него. Он продолжает молчать.
-Что? - спрашивает она.
-Да ничего, - улыбается он. - Ты такая красивая сегодня.
Она смотрит удивленно.
-А что… только сегодня?
Он снова улыбается.
“Да, слово “сегодня” оказалось лишним. Надо выкрутиться.”
-Нет, я не об этом. Просто сегодня по особому. Это платье, этот голубой цвет. Он твой. Волосы уложила так необычно с этой заколкой. И что-то еще. Не пойму пока, что.
-Накрасилась, - смеётся она. - Лёгкий мейк - ап. Все для тебя, любимый, стараюсь. Ну и для себя немного. Тебе нравится?
-Очень.
-Вот и отлично. Мы готовы.
-Поехали.
Через час они идут вдоль воды. Озеро оказалось на самом деле очень живописным. Большое. Много времени понадобится, чтобы обойти его. Но они никуда и не спешат. Саша держит в руке свою овцу, без неё ехать не хотел. Иногда останавливается, чтобы потрогать кору деревьев или посмотреть, как плывет лодка. Иногда покачивается. Повторяет слова. Или ведет какой-то диалог с самим собой. Иногда улыбается, и улыбка искренняя.
-Никит, по моему, ему нравится здесь.
-По моему тоже. Молодец, что придумала идею с этим озером. Я бы сам не догадался, наверное.
Она смотрит на него. Впервые за долгое время чувствует “Мы гуляем. Мы семья. Как все.”. Но это чувство длится недолго.
Саша постепенно привыкает к окружающей обстановке, которая ему вполне по душе и начинает то идти спокойно, то внезапно начинать бежать, размахивая руками и громко вокализируя. Прохожих много, выходной все же. На него начинают оборачиваться с недоумением. Она видит эти взгляды. Он тоже. И от этих взглядов никуда не уйти и не спрятаться. Да, конечно, это уже не в первый раз, но это не меняет того, что это ранит. И ранит каждый раз.
Проходят мимо парень и девушка, молодые совсем, вчерашние школьники. Он негромко, но достаточно, чтобы услышали Женя с Никитой, говорит ей:
-Посмотри, парень так странно бегает. По ходу он…не совсем.
И девушка смеётся.
Женя отводит глаза. В горле ком. Казалось бы, уже пора привыкнуть. Но привыкнуть к боли не значит получать от неё удовольствие. И можно ли привыкнуть?
Он смотрит на неё и Сашу, и у него тоже в горле ком, и все переворачивается. Непреодолимое желание сказать этой парочке “Заткнитесь!”. Но что это даст? Он берет Сашу за руку. Крепко. Словно тем самым хочет защитить от всего, от смеха других, от слов, от всех и всего, кто и что его не понимает. Будто возможно укрыть сына одной ладонью.
-Да, - говорит он твердым и уверенным голосом. - Не совсем. И что?
Те двое смутились, но сделали вид, что это не к ним, и поспешили дальше.
Он смотрит на неё, продолжая держать Сашу за руку. Она - на него, пожимая плечами.
-Так часто, - тихо говорит она.
-Я понимаю. Жень…
-Не говори мне сейчас ничего, пожалуйста. Я никогда, наверное, не привыкну к этому.
-Извините, - слышат они откуда-то сзади.
Оба оборачиваются. Перед ними снова пара, мужчина и женщина средних лет. Хорошо одетые. С приятными лицами.
-А что с вашим мальчиком? - спрашивает мужчина. - Он всегда такой?
Он вздыхает.
“Что за день такой? Зачем мы здесь вообще? И как мне себя вести, чтобы это было правильно?”
-Да, - как будто виновато начинает говорить Женя. - У него…
-Жень, погоди, - перебивает он и обращается к мужчине. - Какой?
-Ну как бы это…необычно выглядит. У него аутизм?
Теперь уже вздыхает Женя. Никита слегка касается её руки, словно давая понять “Я рядом. Я отвечу.” Несколько секунд стоит неподвижно. Потом медленно кивает головой и глазами.
-Да. А почему вы интересуетесь?
Мужчина в замешательстве. На помощь приходит его спутница, вероятно, жена.
-Просто интересно стало. Говорят, таких детей сейчас много. Но мы не видели до этого. Вот и решили спросить. Просто видно, что что-то есть.
У неё в горле снова ком, сжимает пальцы так, что ногти больно давят на ладони, это немного заглушает боль внутри. Он видит это.
“Опять “такой”, “такие дети”... Жаль, что у меня ногти не такие длинные. Господи, дай мне только не сорваться сейчас. Не наорать, не сказать что-нибудь матом. И чтобы они ушли побыстрее.”
-Да. Мы тоже это видим.
-А как вы его воспитываете? - спрашивает женщина.
-А как нужно?
-Ну не знаю…
-Мы тоже. Но воспитываем, как можем.
-А он всегда таким будет?
Он на грани… Но еще держится. Вмешивается мужчина.
-Мы вам сочувствуем. Но держитесь. У моих знакомых ребенок с ДЦП, а это вообще…
Он молчит.
“Интересно, а где эта граница между “вообще” и “не вообще”?”
-Нам не надо сочувствовать. У нас всё нормально. Мы его любим, и он нас тоже.
Опять женщина вмешивается.
-Ну вы молодцы, что не прячете его. Другие стесняются.
“Еще и такие комплименты. Да откуда ж вы взялись на мою голову?”
-Я тоже так думаю. Извините, мы торопимся. Хорошей вам прогулки.
-Да, ребят, и вам. Держитесь.
Они втроём стараются быстро уйти. Точнее, вдвоем, а Саша просто вместе с ними, немного впереди, но недалеко от родителей, которые идут молча. Он молчит, потому что знает, что все что скажет сейчас, будет неправильно и неуместно. Он просто держит её за руку. Она чувствует, что он здесь. Спустя несколько минут она смотрит на него. Глаза сухие, без слёз… Но полные гнева.
-Почему? Почему так? Почему на него все смотрят? Почему лезут с этими вопросами? Почему мы молодцы? Почему нам надо сочувствовать? Почему мы вообще должны оправдываться за то, что он есть?
Она почти перешла на крик. Он не отвечает сразу. Потому что не знает, что сказать. Потому что, испытывает смешанные чувства. Тот же гнев, ту же боль. И что сказать? Какую-нибудь пошлость, типа “Не обращай внимания” или “Они ничего не понимают”? Сейчас надо просто быть рядом.
-Потому что им страшно, - наконец начинает говорить он. - Они видят то, что не могут объяснить. Да и сами говорить, видимо, не сильно умеют.
-В смысле? - хмурится она.
-Возможно под вопросом “А как вы его воспитываете?” подразумевается на самом деле другой вопрос “А может ли это случится с нами?”. Ну или с учетом их возраста “Может ли это случиться с кем-то из близких?”
Она смотрит на него с недоверием.
-Ты правда так думаешь?
-Я это допускаю. И мне кажется, что так и есть.
-А ты правда считаешь нас молодцами? Ты же сказал им “Я тоже так думаю”
-Жень, я считаю нас нормальными. Но надо же что-то было им ответить. Спорить и что-то доказывать не лучшей идеей было бы.
-Ты очень хорошо держался с ними. С таким достоинством.
-Как мог. Я же все понимаю. Думаешь, мне не плохо от этого? Мне тоже хотелось закричать. Давай отойдем, присядем куда-нибудь.
Она кивает.
Спустя несколько минут они находят свободную скамейку под старым дубом. Саша садится в середине, кладет овцу рядом. Они садятся по обе стороны от него. Молчание. Тяжелое, но не враждебное.
Спустя время он встает.
-Подождите здесь, - говорит он. - Я сейчас.
-Ты куда?
-За печеньками? - слабо улыбается он. - Или за чем то более подходящим для озера?
У неё дрогнули уголки губ.
-Бери на троих. Только без шоколадной крошки и орехов. Он не любит. В лучшем случае просто не станет, в худшем - моря крови не миновать.
-Понял.
Через десять минут он возвращается с двумя стаканчиками: ванильным и карамельным. Подаёт Саше, тот берет, трогает стаканчик, пробует откусить.
-Осторожно, - шепчет она. - Холодно.
Но Саша уже был доволен и начал медленно лизать мороженое.
Второй стаканчик он протягивает ей. Она берет.
-А себе? - спрашивает удивленно.
-Не хочу, - качает головой он.
-Почему?
-Не знаю. Просто.
-С тобой поделиться?
Он снова качает головой.
Из-за поворота появляется пожилая женщина в платочке с букетом полевых цветов. Саша радостно и громко кричит.
-Бабка!!!
-Саша!!! - еще громче и возмущенно кричит Женя. - Что ты такое говоришь!
Женщина подходит ближе.
-Извините, пожалуйста, - лепечет Женя. - Мой сын не понимает. У него…
-Деточка, успокойся, - неожиданно мягким голосом перебивает её женщина.
Они оба замирают.
-Я вас видела минут двадцать назад и все поняла. У меня… правнук похожий.
-Да вы что? - удивленно говорит Женя.
-Да, - отвечает женщина и обращается к Саше, улыбаясь. - Малыш, я не бабка, я бабушка. Я хорошая, не бойся. Возьми цветочки, маме подари.
Женщина протягивает Саше букет, тот неуверенно берет.
-Подари маме.
Саша не понимает. Женщина продолжает.
-Не переживайте, родные. Вы очень сильные. И Господь с вами.
Они молчат. Не знают, что сказать. Но Никита неуверенно на секунду поднимает глаза к небу и тихо говорит.
-Пусть так и будет. Спасибо!
Женя смотрит на него. Потом на женщину. Потом просто кивает.
Женщина уходит, оставляя после себя запах полевых цветов и тишину. Саша держит букет. Не бросает, не рвёт. Просто держит.
-Спасибо, - шепчет она вслед, когда женщина ушла. - Спасибо.
Он стоит рядом. Рука на её плече. Просто держит, как бы говоря “Я чувствую то же самое”.
Их общая горечь остается. Она одна на двоих. Смех молодежи в головах у обоих. В ушах - фразы “не совсем”, “такой”, “держитесь”. Да и комплимент “Вы молодцы” звучит, как издевательство. Но в этой горечь есть что-то теплое. Сложно назвать это надеждой. Но что-то такое, что говорит “Вы не одни”.
-Жень, - начинает он неуверенно. - Может, домой?
Она кивает.
-Да. Я больше не хочу ни в парки, ни на озера, ни вообще к людям.
Он молчит. Потом говорит.
-Хорошо. Не будем. Сейчас точно нет. Но… может быть, потом захочется. Через неделю, через месяц. Может быть, Саша сам захочет. Ну вдруг. Тогда снова попробуем. Я снова буду говорить.
Она не отвечает. Молча кивает.
Глава 16. Когда сердце исходит кровью и молчит.
Вечер. За окном - красивый закат. Красивое небо розово-фиолетовое. Саша в своей комнате занят пазлами. Они вдвоём в гостиной. Снова две чашки с недопитым чаем. Между ними снова та тетрадь. Она берет её.
-Никит…Давай еще что-нибудь прочитаем? День сложный был, может быть что-то опять для нас будет?
Он вздыхает. Колеблется.
“Да, день непростой. Как могли, справились. Читать тяжело. Но может быть, и правда, нужно.”
-Давай, - соглашается он. - Начинай. Я продолжу, если нужно будет.
-Ага.
Она открывает следующую страницу, после записи и про разбитые духи. О том, что легко разбить флакон, но еще легче - любимую душу. Вслух начинает читать.
“Сегодня я отдала Лёву бабушке на несколько дней. И решила заняться уборкой дома. С ним это очень сложно, и хорошо сделать практически не получается. Вытирала пыль на полках с книгами. И это были детские книги. Еще мои. Как же я любила их в детстве. И тогда же в детстве представляла себе, как буду читать их со своим сыном или своей дочерью. А потом ребенок стал бы старше и он бы читал уже сам, а я бы с ним это обсуждала. Когда Лёва был совсем младенцем, я ждала, что он подрастет и я буду ему читать. Вначале самое простое, а потом - что-то глубже.
Вот “Дюймовочка”. Наверное, это моя первая осознанная книга. Мне было года три, и я просила, чтобы мне её читали много раз. Папе было не жалко. В итоге папа её не выучил наизусть, а я выучила. Даже потом брала книгу и как будто читала сама, переворачивая страницы в нужном месте. Даже дедушка удивился, увидев это. Подумал, что я так рано научилась читать. А еще здесь красивые картинки. Рассматриваю сейчас и вспоминаю, как мне хотелось на ласточке полетать. И у Дюймовочки здесь красивые длинные волосы. Я так хотела себе такие. Но мне было нельзя…
Лёва не знает, кто такая Дюймовочка. Она ему просто не нужна. Как и не нужен никакой сюжет. У него свой мир, понятный только ему. И с Лёвой я про Дюймовочку никогда не прочту.”
Она читает, голос дрожит. Он сидит неподвижно. На несколько секунд она замолкает. И это то редкое явление, когда в головах и обоих людей одна и та же мысль: “Все именно так. И до чего же страшное слово “Никогда”. Она продолжает.
“Не прочитает Лёва и про Винни-Пуха. Ему даже мультик не интересен. А Красную шапочку он знает только по обертке конфеты.
Потом я держала в руках “Необыкновенные приключения Карика и Вали”. Вспоминала, как читала её на одном дыхании. И как мне тоже хотелось стать размером с муху и увидеть этот привычный мир по другому, пусть даже со страшного ракурса. Интересно, что Лёва бы думал об этом? Хотя он и так видит этот мир по другому.”
Она откладывает тетрадь в сторону. Молчит. Он тоже не говорит ничего. Продолжает сидеть неподвижно. Руки напряжены.
-Жень, - начинает он. - Это же опять про нас. Ты же пробовала. Но Саша ведь тоже равнодушен к книгам.
Она молчит. Смотрит перед собой тяжелым взглядом. Без слез. Но, наверное, плохо, что их нет.
-Да, - тихо говорит она. - Именно так. И к книгам, и к мультикам. Если б ты знал, как я ненавижу эти детские мультики и детские передачи, потому что понимаю, что это не для него. И не для нас.
Он молчит. В голове снова рассказы коллег, играющих с детьми в футбол. И да, это все не для них. А для кого-то вполне себе норма, и никто даже не задумывается, что может быть по другому.
Она продолжает:
-Я пробовала читать ему, когда он был совсем маленький. Колобка. Курочку Рябу. Три медведя. Вначале он хотя бы на картинки смотрел. Потом вообще ему стало все равно. Еще с картинками как-то можно хотя бы поспрашивать, кто там и что делает. Но про сюжеты… Даже думать не приходится.
Она вздыхает и продолжает читать:
“А вот еще “Путешествия Гулливера”. Когда он был в стране великанов, это немного похоже на Карика и Валю. А вот с лилипутами как? Я даже мечтала, чтобы у меня было несколько лилипутов, семья из них. Как куклы, только живые. Интересно, что бы Лёва об этом думал?
А вот та самая книга, которую я перечитывала сто раз. Хижина дяди Тома. Как же мне нравилась эта книга. Как же мне нравилась Ева из неё своей добротой, верой и чистотой. Как мне было жалко её, когда она болела и понимала, что умрёт. Уже тогда я понимала, как страшно осознавать, что ты приговорён. И по сути я осознаю это сейчас. Как я тогда мечтала, что у меня будет дочка и я назову её Евангелина, но только она у меня проживёт долгую и счастливую жизнь. Какой красивой я представляла себе ту Еву. Как меня трогал эпизод, когда ей остригли часть локонов по её просьбе, чтобы она смогла подарить их слугам. В книжке была картинка, где она была с волнистыми длинными волосами. У меня таких не было. Потому что мне было нельзя. Мама стригла под мальчика. Без объективной причины, ей просто так хотелось. Полагаю, что это её были какие-то травмы. Или власть хотела проявить. В любом случае это была какая-то её боль. Но за все мои просьбы хотя бы о каре, начиналась страшная ругань. А я ненавидела саму себя. Все девочки, как девочки, а я нет. И вот сейчас все мамы, как мамы, а я опять - нет.”
Она опять откладывает тетрадь в сторону.
-У меня так же было, Никит, - тихо говорит она.
-Что?
-Я про волосы. Тоже лет до семнадцати ходила с короткой стрижкой. Потому что родителям так жизненно важно это было надо. Тоже меня не воспринимали девочкой. Тоже ненавидела всех и саму себя в первую очередь.
-А зачем им так было надо?
-Спроси их. Я не знаю. Была какая-то отговорка, что типа это единственное, что мне идет. Ну понятно же, что это бред. Что там может ребенку идти или не идти? Мама мне, правда, до сих пор говорит, что я сейчас с куском, не буду говорить чего, на голове хожу. Ну, видимо, это её какие-то проблемы. Сейчас меня это уже не касается. А тогда, конечно, сильно влияло. В детстве многое может быть фатальным, то, что потом можно и не заметить. Она об этом тоже ранее писала.
Она говорит тихо. Спокойно. Не жалуется, просто, как будто что-то признает для самой себя.
-Вот и мне тоже казалось, что со мной что-то не так, - продолжает она. - Что я не девочка, что меня потом ни один мальчик не полюбит, когда вырасту. А у мамы было что-то своё. Может быть, страх, может быть, какая-то своя история. Только проблема в том, что я за это должна была платить. Своими волосами. Да даже не ими, а скорее, какой-то верой в то, что я недостойна быть красивой. Да даже не то, чтобы красивой, а просто нормальной. Мама, конечно, говорила, что я самая красивая, но честно говоря, меня это еще больше убивало внутри. Потому что это казалось ложью. Для меня это звучало, как сказка про голого короля. Не зря же сегодня Андерсена вспоминать приходится. Так же, как это “Вы молодцы”.
Он молчит. Не знает, что сказать.
“Что я могу ей сказать? Как мне ей дать понять, что я её слышу? “Понимаю” - плохое слово. Никто никогда не поймет другого до конца. Никто не был в шкуре другого. Но представить - могу. Я ведь тоже был ребенком, которого не слышали. И не потому что кто-то плохой, а потому что их тоже не слышали. Ну вероятно, так. И снова уже не порочный круг, а какая-то порочная цепь получается.”
-Почему ты раньше мне не говорила об этом? - единственное, что может он спросить.
-А что бы это изменило? Да и причем тут ты… И тогда никто не спрашивал, чего мне стоило каждый день смотреть на себя в зеркало. Вот тогда я, наверное, и привязалась так к этому Вите, может быть, где-то в глубине думала, что если не он, то никто.
-Жень, - он кладет руку поверх её руки. - Ну как, никто?
-Ну я же не про сейчас. Я про тогда. Но тогда это было все девочки, как девочки, а я - нет. А сейчас это все мамы, как мамы, а я - нет.
Он отводит глаза. Молчит.
“Конечно, я хочу сказать ей, что это не так. Но как же пошло это будет звучать.”
Она снова берет тетрадь и продолжает.
“Я до сих пор мечтаю о дочке, о Евангелине, именно так я и хочу её назвать, о такой же доброй, красивой, но самой здоровой. Но придет ли ко мне эта Благая весть когда-нибудь? Узнаю, ли я что такое нормально?”
Она замолкает. Пальцы сжимают раскрытую тетрадь.
“И я тоже хочу, чтобы было просто нормально!”
Продолжает.
“Нет, а мальчике Льве я тоже мечтала. И он у меня есть. Любовь и боль, переплетенные так, что не распутать.
В этой книге не только Ева трогала меня до глубины души. Там был еще момент. Когда Элиза смотрела на спящего маленького Гарри, которого хозяин продал рабовладельцу. Смотрела… и не плакала. Там были такие слова “В такие моменты сердце скупо на слёзы. Оно исходит кровью и молчит.”. Почему то я тогда запомнила эти слова. И теперь я часто смотрю на Лёву. И тоже не плачу. И тоже сердце исходит кровью и молчит.
Ну и конечно, слова самого дяди Тома “Господи, научи нас любить врагов наших.” При его жизни, при его страданиях, разлуке с семьей. А я… Я до сих пор не могу этому научиться.”
-Жень, - говорит он мягко. - Давай я дальше.
-Хорошо, - говорит она, передавая ему тетрадь. - Только знаешь, что я думаю. Я думаю, что, если бы я была другой. Если бы я была, как все девочки. Если бы потом могла читать Саше сказки, как все мамы. Если бы он смотрел на экран и говорил “Мама, смотри, вот Винни-Пух”
Она смеётся. Но сколько горечи и боли в этом смехе. Потом продолжает.
-Я понимаю, что это не про него. Это про меня. Про мои потерянные мечты. Быть красивой девочкой, как все. Быть мамой, как все. Про все мои потерянные смыслы.
-Но ты, не как все, - тихо говорит он, - ты сильнее всех.
Она смотрит на него, сквозь годы усталости и боли.
-Почему?
-Потому, что ты просто остаешься и делаешь, даже когда не хочется ничего делать и хочется просто исчезнуть. Я знаю, о чем говорю сейчас. Милая… мне тоже больно. Я просто ранее не говорил об этом, потому что не мог себе это позволить. Да и сейчас не скажу, что научился. Это не получится моментом. Я просто понимаю, что можно. Можно так сказать.
Он продолжает:
“Я до сих пор не могу научиться любить своих врагов. Не тех, кто предает или оскорбляет. А например, тех кто делает вид, что помогает. Еще хуже - сочувствует. И тем самым хочет за счет меня почувствовать свою святость. Или превосходство. Кто пытается хвалить неуместно, как будто это компенсация за то, что Лёва не такой, как их дети. Кто бросает взгляды презрительные или жалостливые, словно я ничего другого больше не заслуживаю. Кто даёт непрошенные советы. Я не хочу их любить, хоть это и неправильно. Но если Господь со мной, пусть я когда-нибудь смогу просто на них не реагировать.”
Теперь он откладывает тетрадь в сторону. Руки дрожат. Смотрит перед собой. Потом тихо говорит.
-И я тоже так скажу. Не потому, что я хочу быть святым. А потому, что это… правда.
Она удивленно смотрит на него. И потом просто тихо неуверенно добавляет.
-И я.
В гостиную заходит Саша. Подходит к Жене. Ничего не говорит. Но делает, то, что обычно никогда не делает по собственной инициативе, касается её. Затем кладет ладонь ей на колено. И просто держит. Просто смотрит, и взгляд как будто даже осмысленный. И как будто он видит не только её лицо, а то, что за ним, то, что, возможно, она сама не понимает до конца. Боль, которую она держала в себе давно, слова, которые не сказала, слёзы, которые не были пролиты. Она замирает, глаза полны слёз, но не плачет. Не потому что сейчас сердце скупо на слёзы и молчит, она не хочет испугать его и разбить то хрупкое, что образовалось сейчас в данном моменте.
-Спасибо, - шепчет она. - Мой хороший.
Он смотрит на эту тихую связь. На то, что нельзя описать словами, а можно только пережить.
-Он все чувствует, - говорит он. - Несмотря на то, что говорят, у него эмпатии, возможно, больше, чем у нас с тобой. Просто… по другому.
Прошло два часа.
Саша спит, а они снова сидят за столом в гостиной. Тетрадь открыта на последней прочитанной странице.
-Может быть, завтра попробуешь почитать ему? - спрашивает он. - Просто вслух. Пусть даже не будет никакой реакции.
-Никит… Ты знаешь, сколько раз я уже пробовала… И каждый раз я сталкиваюсь с одним и тем же.
Она говорит это не с раздражением, а с глубокой усталостью.
-Я пробовала читать ему “Курочку Рябу”, он вначале смотрел хотя бы картинки, потом перестал. На “Трех медведях” просто вставал и уходил. Потом я просто читала вслух, можно сказать, самой себе. И это было ощущение полного провала. Я снова не дотягиваю, я снова не такая, как все. Я читаю книгу, которую он не слушает. Жду реакции, которой не будет. И чувствую сама себя, словно я обманщица. Как будто притворяюсь, что все, как у всех.
Он не перебивает. Просто кивает. Понимает, что она не жалуется. И не отказывается от любви и внимания к сыну. Это отказ от самообмана.
-И вот теперь ты предлагаешь пробовать снова. - продолжает она. - Зачем? Что изменилось?
-Изменилось то, что мы читали эту тетрадь, - отвечает он. - Там женщина пишет, что не прочтет Лёве про Дюймовочку. Никогда. И я сидел и думал, что действительно именно так, и до чего страшное это слово “Никогда”. Но…
-Ты тоже так думал? - перебивает она его.
-Да. И ты?
Она кивает. Он продолжает.
-Ну вот видишь. Это не удивительно. Но я хочу сказать следующее. Ты сказала, что понимаешь, что это не про него. Это про тебя. И действительно, по большей части плохо нам, а не Саше, ему в его мире, возможно, очень комфортно. Ну или хотелось бы так верить. И плохо даже не от того, что с ним не всегда просто. Мы не принимаем самих себя в этой истории.
Она молчит. Слушает.
-Так вот, - продолжает он. - Может быть, дело не в том, чтобы он понял сюжет. Может, просто… чтобы ты сама почувствовала, что ты - его мать. Даже если это ненадолго. Хоть на одну страницу. Ты сможешь сказать себе: “Я читала ему. Я была рядом. Я пыталась.”
-Я и книг никаких не брала сюда. Да даже, если бы они были…Если он просто ушел бы, не став слушать. Или закрылся бы в себе снова.
-Тогда ты можешь закрыть книгу и сказать: “Хорошо. Мы попробовали.”
Она смотрит на него сквозь усталость. Или не усталость, а возможно уже просто привычку к отсутствию всяких перспектив.
-Нет, - отвечает она с горечью. - Я не смогу играть этот театр абсурда. Это будет убивать меня еще больше.
-Я не настаиваю. Может, не завтра. Может, вообще не скоро. Но вдруг когда-нибудь захочется. Тогда…Почему нет? Даже если это будет не для него, пусть это будет просто в воздух. Для той девочки, которая мечтала стать мамой и читать сказки. Для тебя самой. Для мамы Левы…
Она не отвечает сразу. Смотрит в окно, где небо уже не розово-фиолетовое, а уже темно-серое, почти черное с первыми звездами. В доме тишина, не пустая, не тяжелая, наполненная тем, что было сказано.
-Но…, - тихо произносит она. - Он даже не посмотрит…
-Может, и не посмотрит. Но он услышит. Не обязательно понимать. Здесь не про смысл. Это про голос. Твой голос. Что мама рядом. Что она… живая.
Она смотрит на него с удивлением и недоверием.
-Почему ты сейчас так говоришь? - спрашивает она. - Раньше бы ты сказал, что это все бесполезно.
-Потому что раньше я боялся, - отвечает он. - Да, и сейчас боюсь, понятно, что моментом все не меняется. Боялся признавать, что мне плохо. Думал, что если признаю, развалюсь. Проще было прятаться в работу и отговариваться таким образом.
Он берет её руку, где шрам от ампулы и синяк от укуса.
-Я не хочу, чтобы делала это через силу, чтобы это ломало тебя. Но если захочешь… мы можем попробовать вместе. Я буду рядом. Не чтобы смотреть, как он реагирует, и, сработало ли. Нет. Просто… чтобы сказать, что ты все сделала правильно.
Она закрывает глаза, глубоко вдыхает.
“Как же мне давно хотелось, чтобы кто хотя бы попытался представить, что я чувствую, и при этом не требовал бы от меня силы. И это оказался именно он. Хотя раньше я представить себе такое не могла.”
-Хорошо, - тихо говорит она. - Не сегодня и не завтра. Но… возможно. Когда-нибудь. И…спасибо тебе.
-Да не за что, - он чуть сжимает её пальцы. - Я тоже… стараюсь.
Глава 17. Ты ругаться не будешь?
Очередной рабочий день. Он, как обычно, в гостиной за ноутбуком пытается доработать очередной код. Она занимается с Сашей в его комнате. Должна заниматься. Но неожиданно для него она оказывается в гостиной. Стоит у двери, как будто не может решиться идти далее.
-Жень, что-то не так? - спрашивает он, не отвлекаясь от экрана.
-Угу. - тихо произносит она.
-Опять Саша ничего не хочет делать? - оборачивается он на неё.
Она качает головой.
-Никит?...Ты ругаться не будешь?
Он вздрагивает, напрягается, приподнимает брови.
“Вопрос, конечно, многообещающий. И если скажу, что “нет”, это может потом оказаться неправдой.”
-Что случилось? - спрашивает он.
-Ну скажи, что не будешь.
-Жень…говори уже.
Она вздыхает.
-Ну короче. Мог бы ты в пятницу с работы отпроситься?
Он замирает. Пальцы зависают над клавиатурой. Она продолжает.
-Мы с Сашей к врачу записаны. Надо в город. Я за месяц записывалась. Мы тогда еще не были уверены, что поедем сюда. А потом у меня из головы вылетело напрочь. На такси или на электричке мне слишком трудно будет с ним. А отменять запись ну очень бы не хотелось, потом опять месяц ждать придется.
Он продолжает смотреть на экран, на котором код с красными волнистыми линиями, который никак не хочет собираться.
“Да что ж так всегда все “вовремя”? Почему нельзя было раньше сказать? Что за детский сад? Отпрашиваться за несколько дней перед совещанием - идея очень сильно так себе.”
Он отодвигает ноутбук в сторону. Несколько секунд смотрит на неё. Она виновато опускает глаза.
-Пятница, значит? - переспрашивает он. - Это когда у меня совещание по проекту?
-Да. Я знаю, извини. Я сама уже сто раз себе сказала, что должна была заранее тебя попросить. Но потом в этом во всем…Забегалась. Я вспоминала несколько раз, но каждый раз, когда хотела тебе сказать, все время отвлекалась на что-то.
Он встаёт. Подходит к окну. Смотрит на двор, на дорогу и на пыль, поднятую ветром.
“Так, на работе каждый день то одно, то другое. Каждый день приходится что-то править. И вот пятница - совещание. И она предлагает мне все бросить. И еще спрашивает, не буду ли я ругаться. Буду, конечно.”
Но потом он вспоминает: их день приезда сюда, как Саша кричал в машине, как она стояла у ворот и не могла их открыть, как он накричал на них обоих, и как она это выдержала. Да, и потом было немало грубостей. Даже с шершнями, даже не по делу, когда она просто боялась за него.
“Конечно, это неправильно, что она не сказала заранее. Должна понимать, что я тут тоже не в игрушки играю. Но как-то попробую ей объяснить.”
-Ты боишься, что я накричу на тебя? - тихо спрашивает он.
-Да. И это не потому что ты плохой. Я вижу, как тебе непросто. Ты и так каждый день на пределе. А тут я сейчас с этим.
Он поворачивается к ней. В её усталых глазах не страх, а доверие. Которое сейчас важно не убить одним неосторожным словом.
-Я не буду ругаться, - говорит он. - Обещаю.
-Правда? А если потом почувствуешь досаду? И подумаешь, что я снова все испортила? И скажешь об этом.
-Жень, я не идеальный. Да, я могу сорваться, как и ты. Но потом мне будет самому плохо от этого. И я снова скажу “Прости”. Но сегодня я это делать не буду. Только на будущее… старайся все же помнить и говорить раньше. Я попробую отпроситься. Скажу, что семейная ситуация, все предвидеть невозможно. Ну поворчит Алексей, возможно. Может поставить под сомнение мою ответственность. Ну попробую доказать обратное.
-Спасибо, - шепчет она.
Он берет телефон и выходит в коридор. Через пару минут возвращается.
-Все нормально. Совещание перенесли на четверг. Пораньше все обсудим. Шеф не ругался. Сказал, чтобы занимались ребенком в пятницу, это нужнее. Сказал только, чтобы в следующий раз заранее говорили.
-Спасибо, - снова повторяет она.
-Не благодари. Это же тоже моя жизнь.
-Просто я каждый раз как будто забираю у тебя что-то. Ты бросил преподавание, бросил диссертацию. Теперь сидишь над этими кодами, чтобы можно было жить дальше. И каждый мой запрос - это как очередная твоя жертва.
Он встает. Кладет руки ей на плечи. Молчит и просто смотрит ей в глаза.
-Жень, это не так. Я не бросил ту жизнь. Я выбрал эту, с тобой и Сашей. Да, мне тяжело. Да, я срываюсь. Но если бы кто-то сейчас предложил мне вернуться назад, быть Никитой Андреевичем, читать лекции и чувствовать себя на своем месте, но если бы при этом не было вас или это как-то бы на вас сказалось, я бы отказался, не думая ни секунды. Это правда, а не потому что я хочу сказать что-то красивое. Просто… ну а как иначе?
Она смотрит на него сквозь слёзы.
-Почему?
Он грустно улыбается.
-А вот за такие вопросы могу и поругаться…
Глава 18. Судить проще, чем понимать.
Пятница. Они в детской поликлинике. Холодный свет. Запах антисептика. Очередь из мам с детьми. Кто-то плачет. Кто-то смеётся. Саша сидит на стуле в коридоре, прижимая к себе овцу и покачиваясь в собственном ритме, известном только ему. Она держит сына за руку. Никита стоит рядом, взгляд напряжен, как и он сам. Он не любит такие места, здесь все кажется чужим. Словно все пространство вокруг задает вопрос “Что вы здесь делаете?”
В кабинете у врача-ортопеда. Женщина лет пятидесяти. Без улыбки. Осматривает Сашу в одних трусиках. Он сутулится, и Жене хочется понять, что с этим делать. Врач внимательно осматривает спину.
-Ну да, - говорит врач. - Небольшое искривление присутствует. Но пока можно обойтись просто адаптивной физкультурой. У вас в принципе все хорошо по моей части. Если бы еще с головой было все нормально, цены бы ему не было.
Она замирает, дыхание учащается. Никита напряжён еще больше. Врач садится за компьютер и начинает что-то печатать. Видимо, данные осмотра. Но через несколько секунд поднимает глаза на неё и неожиданно спрашивает:
-А он у вас один?.
Он сжимает руки в кулаках за спиной.
“Господи, что за вопросы. Какое вам дело? Женя… Что она сейчас чувствует?”
Женя бледная, но на шее видны красные пятна. От волнения. Она просто молча кивает.
-А второй что, не планируется? - удивленно спрашивает врач. - Вы же молоды. Нужен второй, здоровый. Должна быть и вам опора в старости. А то один такой…тяжело будет. Да и что с ним будет, когда вас не станет?
Глубокая ядовитая тишина. Никита делает шаг вперед. Не агрессивно. Но понимает, что сейчас говорить должен именно он.
-Спасибо за консультацию. Мы учтем ваши рекомендации. А сейчас нам пора. Женя, одевай Сашу.
Она молчит и механически кивает. Дрожащими руками она надевает на Сашу футболку и шорты. Завязывает шнурок. Узел… Потом ещё один. Пальцы не чувствуют ткани. Быстро обувает его в сандалии, небрежно застёгивает липучки. Саша тянет её за край юбки, но она как будто не реагирует. В ушах эти слова: “Нужен второй. Здоровый.” Он берёт мальчика за руку, и они выходят, не прощаясь.
Через десять минут у входа в поликлинику. Саша молчит, прижимая к себе овцу. Она бледная с теми же красными пятнами на шее и с прерывистым дыханием. Он стоит рядом - такой же напряженный. Руки в карманах, но слегка поворачивается к ней, заслоняя от дороги и прохожих.
-Жень… Женя, ты сама в порядке сейчас?
Она не отвечает сразу. Одной рукой прижимает ладонь к груди, из которой сердце буквально готово выскочить. Дыхание прерывистое. Смотрит на асфальт, но перед глазами лицо врача, а в ушах её слова.
-Ты слышал, что она говорила? - произносит она наконец. - “Если бы с головой было нормально, цены бы ему не было.”. “Второго рожайте. Здорового”
Он кивает. Не может сказать что-то наподобие “Это просто глупая женщина”. Потому что это не “просто”. Это вся их скомканная жизнь.
-Да. Я слышал. - говорит он. Замолкает. Опускает голову. Несколько мгновений смотрит в асфальт. Качает головой и продолжает. Я бы хотел сказать, что-то умное. Но… что бы это дало? Она бы еще что-нибудь сказала. Ей же это ничего не стоит.
-Ей - да. А нам? Нам зачем всё это слышать? Тут и так…
Она закашливается. Закусывает губу.
-Скорее всего она даже не поняла, что сказала. Жень, - он говорит тихо и неуверенно пытаясь подобрать слова, которые практически невозможно подобрать. - Если бы я мог позволить себе быть хуже, я бы пошёл к ней и высказал всё, что думаю. Но я не хочу так делать. Я хочу быть выше этого. Плохое слово “выше”, наверное. Но хотя бы… лучше. Или не хуже. Для него. Для тебя. И может быть, не только.
Она закрывает глаза и из их уголков появляются крупные слёзы.
-Почему? - шепчет она. - Почему все так? Почему всем надо дать свои советы? Я уже не первый раз такое слышу. От логопеда его еще постоянно.
-Потому что судить проще, чем понимать. А уж разбираться в чужой жизни - вообще самое интересное развлечение. При этом мало кто разбирается в своей.
Он кладет руку на плечо Саше. Тот не отстраняется. На долю секунды бросает взгляд на отца.
-Поехали домой. Там никто не говорит ничего такого.
Через два часа они дома. Она присаживается на корточки и машинально снимает сандалии с Саши. Ставит их ровно, пальцы дрожат, хоть и не холодно. Она напряжена, и напряжение не находит выхода.
-Никит, - говорит она. Голос уставший и какой-то неживой. - Сходи с ним в ванную, руки помойте.
-А ты?
-Я сейчас, - отвечает она, вздыхая и продолжая оставаться в том же положении.
Он молча кивает. Любой вопрос или слово сейчас лишние. Берёт Сашу за руку и уводит.
Она слышит шум воды. Голос Саши. Слов не разобрать. Но голос весёлый. Скорее всего, просто вокализирует.
“Радует только то, что до него не доходит смысл всего, что говорят.”
Потом слышит топот мальчика. Как будто из его комнаты. Потом звук кипящей воды в чайнике. Простые звуки… Изо дня в день одинаковые. Как и слова, которые она часто слышит и которые не перестают ковырять незаживающие раны.
Она встаёт и идёт в спальню. Не раздевается. Ложится поверх покрывала. Смотрит в потолок. Дыхание ровное. Даже слишком ровное. Как будто и не хочется вдохнуть глубже. В руках по прежнему мелкая дрожь.
Саша в своей комнате занят пазлами. Он приносит чай и ставит перед ней на тумбочку. Она смотрит на чашку и качает головой.
-Я не могу, - говорит она, - Я должна была сказать, может быть, даже что-то резкое. Но я молчала. Как тогда, когда мне говорили “Вы мало с ним занимаетесь”. И сейчас снова.
-А что бы это дало, Жень?
-Я без понятия. Я уже ничего не понимаю.
-Ну вот. Ничего бы не произошло. Только лишняя нервотрёпка была бы.
-Но я как будто согласна с этим. И как будто я его не защитила.
-Ну почему же? - спрашивает он задумчиво. - Это тоже был способ защитить. Ты не стала никому ничего доказывать и не стала оправдываться. Он просто есть. Просто.
-Ты правда так думаешь?
-Уверен.
Он снова смотрит на неё.
-Жень, а ты уверена, что с тобой все в порядке? Может быть, Алёне позвонить?
-Нормально всё.
-Ну смотри. Не скрывай от меня ничего. И… выпей чай все же.
-Хорошо.
-Может быть, поспишь? Давай я с Сашей позанимаюсь сам. Я все равно до конца дня отпросился.
-Да хорошо, если сможешь. Никит, подойди ко мне, пожалуйста.
Он подходит к ней. Наклоняется, она крепко обнимает его за шею. Она берет руками её голову, медленно целует в лоб. Стоит, наклонившись к ней, ощущая её дыхание и её руки на своих плечах.
-Спасибо, - шепчет она. - Что ты был там. Что не позволил мне сказать что-то лишнее. Хотя я боюсь представить себе, чего тебе это стоило.
-Жень, - говорит он, кладя ладонь ей на голову. - Мне тоже непросто. Но я не могу иначе. Как и ты. Ты тоже терпишь эти взгляды и слова, которые должны быть запрещены, но почему-то их говорят. Может быть, я даже учусь этому у тебя.
Она отстраняется. Смотрит ему в глаза. Пальцы касаются его запястья, находят пульс. Ровный. Живой.
-Поцелуй меня еще. - выдыхает она наконец. - Просто… чтобы я понимала, что… существую.
Он целует её снова. Медленно, без страсти. И в этом поцелуе как будто звучат слова “Я здесь. Тогда. Сейчас. И всегда.”
Глава 19. Не переживай.
Утро. За окном серый свет, день обещает быть пасмурным, хоть и по прогнозу без дождя. Она просыпается с тяжестью в теле, ранее очень знакомой, и с головной болью, не сильной, но давящей, как и сама эта жизнь, а точнее её обстоятельства. Она лежит на боку, закутавшись в одеяло. Вспоминает вчерашний день в поликлинике. Слова врача. И в голове одна мысль “Я не могу. Я не хочу… Я не выдержу еще так дальше.” Хотя сколько раз эта мысль уже приходила? И сколько раз… приходилось выдерживать.
Он просыпается тоже. Поворачивается к ней, не обнимает, просто касается.
-Жень, - тихо говорит он. - Ты не спишь?
Она не отвечает. Просто качает головой.
-Ты как?
Она не отвечает. Хмурится и еще сильнее закутывается в одеяло.
-Жень…
-Да блин, Никит, а как ты думаешь? - раздражается она. - После вчерашних слов этой старой овцы.
Она не поворачивается, но её голос дрожит. От гнева, от усталости, от чувства безысходности и от чего-то еще более глубокого, исходящего из всего тела.
Он молчит. Её слова как пощечина. Но… он же и сам себя так ведет иногда. И понимает, что она не на него на самом деле. А на всю окружающую реальность, в которой постоянно звучат слова “Вы не такие, вы хуже других. Вы недостаточны.”
“Мне и самому невыносимо с этим жить. Я же тоже это слышу. И не только вчера. На работе тоже приходится. И тоже это давит, когда у тебя нет того, что другие считают нормальным и самим собой разумеющимся, а не каким-то особым подарком судьбы.”
-Я знаю, - шепчет он. - И если бы я мог каким-то образом убрать или стереть эти слова, я бы сделал это. Но я не могу. Но единственное, что я могу сказать… Ну точнее спросить: а кто все эти люди? Ну кто они, чтобы решать, что Саша или мы являемся какой-то ошибкой? Кто они, чтобы давать нам указания? Кто они вообще, чтобы определять, что достойно, а что нет?
Она не сразу отвечает. Поворачивается к нему. Глаза красные, но не от слёз. От почти бессонной ночь, она смогла заснуть только под утро и ненадолго.
-А если они правы? - тихо спрашивает она. - Если это действительно трагедия? Нет, это так и есть на самом деле. Если все это бессмысленно? И мы только затягиваем неизбежный конец.
-Жень, что ты такое говоришь? - хмурится он, слегка повышая голос
-Никит, я все правильно говорю, - она снова раздражена, и голос тоже повышен. - Мы не вечны, что потом с ним будет? К чему была вся наша жизнь? Вот у Тани, моей сестры, Маша и Дима, здоровые дети, будут у них свадьбы, у неё внуки, будет какая-то жизнь после, а что у нас? А Таня даже не представляет, насколько для меня кажется высшим благом то, что она считает абсолютно нормальным. И когда она ругается на своих детей за что-то и жалуется, что они плохо читают или считают, мне просто по башке ей дать хочется. А что потом будет? Будет жаловаться и ругаться, когда в комнате Димы будет находить пустые бутылки из-под пива или презервативы использованные? Да я бы все отдала, чтобы и у меня так было. Никит, ты понимаешь это?
-Жень, я то как раз прекрасно понимаю, - с тяжестью в голосе говорит он. - И каждый раз не знаю, что сказать и как сказать. Но боюсь, что нас никто не поймет. Кроме тех, кто сам в такой же ситуации и с такими же мыслями.
“А что я еще могу сказать, кроме того, что я понимаю и чувствую это тоже, хоть и не говорю вслух? И что она права. И ведь действительно так, кто-то страдает от того, что дети ведут себя не так, как хотелось бы их родителям или чего-то не умеют, не хотят заниматься танцами или музыкой, кто-то страдает из-за подростковых бзиков. А мы?”
-За что? - со стоном продолжает она. - Почему? Почему именно мы? Где и в чем смысл? Я думала над вторым ребенком, но сможем ли мы, потянем ли. Я со своими проблемами как вообще беременность переживу? А если все повторится, то что?
-Жень, ну ты же не впервые это чувствуешь. И я не впервые. Я тоже ловлю себя на мысли, что все бессмысленно. Но мы же продолжаем все равно что-то делать. Как бы ни было трудно. Может, в этом и есть смысл. Я не знаю. И мы не знаем, что будет завтра. Мы знаем только, то, что делаем сегодня.
Он замолкает. Она не отвечает. Не кивает и не качает головой.
“Блин, я действительно ничего не знаю. Лучше бы она забыла про эту запись к врачу. Всё равно ничего дельного не узнали. Только эту тему подняли сейчас зачем-то.”
По поводу второго ребёнка, - продолжает он тихо и неуверенно. - Давай потом поговорим. Мне просто тоже это непросто даётся. Тоже триггерит со страшной силой. Но поговорим, я обещаю тебе. Сейчас скажу просто то, что в любом случае это наш выбор, а не всех этих… И уж точно не этой овцы. Хотя я уже так привык, что это хорошее животное. И в любом случае мы будем с Сашей без всяких условий и до конца.
Она кивает. Он берет её за руку.
-Ну вот, - говорит он. - Опять рука дрожит, опять дышишь так же… А уколы эти скоро заканчиваются. Должно было быть лучше, но нет. И из-за кого?
-Я не знаю, Никит. Я уже ничего не знаю.
-Я знаю, милая… - он сглатывает, подбирая слова. - И прошу тебя, не загоняй себя… Ты нужна мне. Саше. И может быть… Еще кому-то потом… Не потому что кто-то сказал, что так надо. Не потому что это кому-то им надо. Не ради чьих-то ожиданий. А просто потому что… Давай… давай я сейчас укол сделаю. Ты даже не вставай. Я возьму на себя Сашу. А ты отдыхай. Полностью. Хочешь - спи, хочешь - читай что-то. Не уверен, что ту тетрадь, но впрочем, как хочешь… Хочешь - в телефоне сиди. Или вообще ничего. Просто будь. Просто попробуй об этом не думать.
Она усмехается. Он продолжает.
-Я понимаю, что это малореально. И тебе уже мне по башке дать хочется за эти слова. Но все же... Хотя бы на один день. Я все сделаю. И завтрак приготовлю, и Саше, и нам. И позанимаюсь с ним. У меня все равно выходной.
Она недоверчиво смотрит на него.
-А справишься?... Со всем этим…
-Вероятно, неидеально. Но я попробую.
-Хорошо. Тогда я…тоже. Только тетрадь ту принеси мне, пожалуйста. Вдруг, мама Лёвы опять поможет.
Он молча кивает.
“Главное, чтобы сейчас это не во вред было.”
Через пятнадцать минут. Укол сделан. Тетрадь лежит на тумбочке. Он лежит рядом с ней. Гладит её по волосам. В каждом движении руки мысль: “Если бы можно было забрать её боль, я бы сделал это. Но кто заберет мою, которой и так давно через край? Если бы я мог защитить их от этой реальности, от этих слов, взглядов, страхов, я бы сделал это. Но я не могу, я сам не защищен.”
Он целует её в висок, потом в лоб, медленно и бережно.
-Спи, - шепчет он. - Просто спи. Я здесь. Ничего больше не нужно, ни говорить, ни думать. Отдыхай.
Она кивает. Поправляет подушку и снова закутывается в одеяло. Через несколько минут дыхание становится ровным.
Он все еще сидит рядом и смотрит на неё. На её бледное и уставшее лицо, на тени под глазами, на руки в шрамах. Потом встает и тихо выходит, беззвучно закрывая дверь в комнату.
Он идёт в гостиную и садится за стол. В доме тишина. Саша еще спит. Женя уже спит. А он уже, конечно, не может. Он сидит, закрыв лицо руками. Слёзы появляются неожиданно. Без всхлипов, без рыданий, без звуков. От усталости, от бессилия, от отсутствия перспектив и даже права на какую-то надежду. Идти на чердак уже нет сил. Он начинает молиться прямо здесь, не произнося ни слова вслух:
“Я все еще сомневаюсь. Но…если Ты меня слышишь. Пусть она найдет покой. Пусть найду его я. Даже если он придет не сегодня. Пусть мы научимся жить без чужого давления. Пусть я смогу защитить их от этих взглядов, вопросов, этих тошнотворных сочувствий и комплиментов. От этих врачей, родственников, друзей, коллег. И, если возможно такое, защити от этого меня. Или научи защищаться. Или просто не реагировать. Пусть мы сможем решить, хотим ли мы второго ребенка, не потому что на нас все давят, а потому что мы этого будем хотеть. Пусть Саша знает, что мы его любим просто так. Не за то, насколько он приблизился к этой норме, которую неизвестно еще кто придумал.”
Он чувствует прикосновение на своём плече. Легкое, почти невесомое. Это Саша. Стоит рядом с ним в пижаме. Он поднимает глаза на сына. Саша смотрит на него вполне осознанным взглядом. И тихо произносит.
-Не переживай.
Он замирает. Эти слова как будто зависают в воздухе этой комнаты. И это не крик, не лепет. Это было четко, тихо и… для него. Он смотрит на Сашу, глаза полны слёз, и он не моргает. Он боится упустить этот момент. А ради таких моментов как раз и стоит оставаться и продолжать. Продолжать бороться, искать смысл и просто быть.
-Саша, - шепчет он. - Ты…Ты меня понял?
Саша не отвечает. Просто продолжает стоять рядом. Потом кладет свою детскую руку на дрожащую руку отца. Он берет Сашу на колени, крепко не обнимает, вряд ли тот позволил бы.
“Нет, это не ребенок, которого не понимает и не принимает мир. Он, правда, видит больше, чем мы думаем. Чем даже все эти нормотипичные взрослые.”
-Я не хочу переживать - говорит он тихо, - Но мне очень трудно. Я боюсь. Я боюсь за маму, боюсь за тебя, боюсь за самого себя. Боюсь, что я не справлюсь. Боюсь, что и сам не пойму ничего.
Саша молчит. Но не уходит и не сопротивляется. Просто продолжает сидеть на коленях у отца. Они еще какое-то время так сидят и просто молчат.
-Ладно, Саша, - говорит он наконец. - Сейчас надо переодеться, умыться. И будем завтрак готовить. Маму надо накормить.
-Маму надо накормить, - эхом повторяет Саша.
-Да, все правильно. Именно так.
Он осторожно ставит Сашу на пол и встает сам.
В ванной он помогает сыну умыться, тот не сопротивляется. Даже сам тянется к полотенцу. Саша не любит, чтобы хоть где-то оставались капли воды.
В комнате он ищет в шкафу, во что бы одеть Сашу сегодня. День не жаркий предстоит. Находит длинные штаны и футболку, пока футболки хватит. Видит какой-то пакет еще среди всех вещей. Заглядывает. Но не понимает. Ни что это, а зачем.
“Это же Сашино боди. Когда он был совсем младенцем. Но зачем это сейчас, а тем более здесь? Это как мысль о втором или…что то еще? Может быть, воспоминание о времени, когда мы еще думали, что все будет нормально? Зря я, конечно, это увидел. Спрошу её. Но точно не сегодня. Когда - не знаю. ”
Он берет боди в руки. Белое такое с маленькими птичками. Да и само по себе маленькое. И даже сейчас сложно представить, что оно могло когда-то принадлежать Саше. Пальцы проводят по ткани. Да, Женя много хранит. Но одно дело, игрушки, рисунки, по большей части напоминающие какие-то абстракции. А другое - боди. Это начало, когда еще не было никакого диагноза. Когда были мечты и мысли о том, каким будет Саша, когда подрастет, что он будет любить делать, какой у него будет любимый предмет в школе. Как он представлял, что будет заниматься с ним математикой и информатикой. Когда думали, что когда-нибудь у Саши будет брат или сестра, и эта мысль не вызывала сомнения и страх, и не была чем-то гнетущим. Да даже когда надеялись, что их боль временна.
Он аккуратно сворачивает его и кладет обратно в пакет, а потом в шкаф. Саша тем временем уже оделся. Футболка наизнанку, но впрочем это было ожидаемо. Никита сам снимает её с него и надевает правильно. Кажется, всё. Можно идти на кухню.
Но там… уже сложнее. Он открывает холодильник. Яйца, хлеб, масло, йогурты, сыр и даже бекон. Можно вкусную яичницу сделать.
“Только бекон когда надо выкладывать? После того, как включишь огонь? Или до? Или может, не выделываться, а просто маслом обойтись? А его когда? Ладно, не важно.”
Он включает конфорку. Кладет ломтик бекона, все таки решил попробовать, как лучше. Потом еще два таких же. Вокруг них начинает шипеть и пениться, капли жира начинают растекаться.
“Блин, а чем его переворачивать? Дома у нас я имею смутное представление, где что лежит. А здесь где эти лопатки?”
Открывает ящики, лопаток нигде нет. “Что делать? Ложкой переворачивать? Руками? Они скоро сгорят. Надо хотя бы огонь уменьшить.”
Уменьшает огонь. Взгляд падает на посудомойку. Может, все таки там? И да, действительно так!
Переворачивает бекон. И все таки он немного подгорел, самый первый ломтик. Придется забрать его себе. Пока жарится вторая сторона, идет к раковине мыть яйца. Сколько их надо будет, чтоб всем хватило и в сковородку влезло, тоже пока непонятно. Может быть, пока пяти хватит? Или шесть сразу брать. Нет, лучше пять все же, наверное. В это время Саша тянется к ручке сковородки.
-Не трогай, - кричит он. Саша вздрагивает и замирает. Он осекается.
“Да что ж такое, опять кричу. Но сейчас по-другому сложно было бы, хуже будет, если он обожжется. Еще хуже, если сковородку на себя опрокинет.”
Он оставляет яйца в раковине. Подходит к Саше. Присаживает к нему. Пытается смотреть в глаза, но Саша снова отводит взгляд.
-Саша, - тихо говорит он. - Нельзя. Горячо.
-Горячо, - эхом повторяет Саша.
-Да.
“Может быть, увести его за пазлы посадить, пока я тут? Или что-то еще ему дать?”
-Хочешь пазлы собирать?
-Не хочешь, - отвечает Саша.
-Хочешь быть здесь?
-Хочешь быть здесь, - снова эхом отвечает Саша.
-Хорошо, только сядь на стул и ничего не трогай. Хорошо?
Саша не отвечает, но на стул садится. Как назло, никакой еще игрушки с собой не взяли на кухню, ни овцу, ни зайца, ни мишку, никого.
-Саша, иди в комнату и возьми, кого хочешь. И приходи обратно.
Саша встает и быстро выбегает. Тем временем он откладывает жареный бекон на тарелку. Вроде с другой стороны ничего не подгорело. Возвращается к раковине. Тем временем возвращается Саша. В руках у него, можно сказать, букет из мягких игрушек: овца (куда же без неё), заяц, мишка, слон. Ну может быть, так веселее будет.
-Молодец, - говорит Никита. - Поиграй с ними пока.
Тем временем он уже держит яйцо и нож над сковородкой. Саша смотрит на него и произносит.
-Яйцо.
-Да, Саша, правильно! Хочешь?
-Хочешь, - снова эхом отвечает Саша.
-Скоро будет.
Разбивает его. Белок растекается по сковородке. Желток…цел. Можно сказать, ювелирно получилось. Разбивает второе. Тут и желток растекается. Ну не судьба, чтобы было красиво. Но ладно, на вкус это не сильно должно влиять. С третьим и последующими можно уже не стараться. Все разбиты. Два желтка получились целые. Он оборачивается на Сашу, которому уже стало не до его животных. Его внимание привлекла бутылка масла, стоящая на столе. И она уже открыта.
-Саша, нет! - снова он повышает голос, - это не игрушка.
Но поздно. Небольшая лужица масла уже на полу. Он успевает выхватить у Саши эту бутылку, чтобы эта лужица не стала еще больше. Плотно закрывает и ставит обратно на стол. Подальше.
-Блин, - шепчет он. Закрывает глаза на секунду. “Женя, где ты? Что мне теперь делать?”
Убавляет огонь на плите. Накрывает сковородку крышкой. Благо её долго искать не пришлось.
“Надо это пятно убрать. А как его убрать, чтобы никто не поскользнулся потом. Тряпку вижу. Она уже влажная, кстати. Средство для посуды, что ли добавить. Ладно, как-нибудь.”
Он вытирает пятно. Руки дрожат. От усталости, не только сиюминутной, но и накопившейся месяцами. Ну и небольшого раздражения, что греха таить.
Саша сидит на стуле. Не плачет, не капризничает. Не держит игрушки. Просто смотрит на него. Не сказать, что взгляд осознанный, но что-то в нём есть. Как будто страх осуждения, но впрочем, возможно, это только кажется. И очень бы хотелось, что это и вправду только казалось.
Он подходит. Присаживается к нему на корточки. Гладит его по руке.
-Саша, ничего страшного, - тихо говорит он. - Не бойся. Я ругаюсь не на тебя. А… на все это. Но с тобой…все так. Ты имеешь права быть здесь. Даже если не понимаешь, что нельзя трогать сковородку и проливать масло. Но трогать сковородку, правда, нельзя. Это горячо. Это больно.
“Черт, он же не так восприимчив к боли. Но все равно! Это может быть очень серьезно.”
-И масло трогать нельзя, - продолжает он тихо. - Нельзя.
Саша молчит. Не кивает. Ничего не повторяет эхом. Но несмело, осторожно проводит рукой по волосам Никиты. Тот замирает. Рука Саши на его голове. Теплая, маленькая, и очень легкая. Он не отстраняется и ничего не говорит. Просто на несколько секунд опускает лоб на колени сына. Как благодарность и признание того, что они оба имеет права быть здесь.
Потом он встает и снова идет к плите. Делает огонь сильнее. Хлеб в тостере выскакивает трижды. В первый раз - почти белый. Во второй - подгоревший. В третий - в самый раз. Яичница готова. Даже с двумя красивыми желтками. Непонятно зачем еще раз заглядывает в холодильник.
“О…тут помимо обычного сыра, есть еще тертый. Женя любит его покупать, чтобы меньше возиться. Так тогда надо яичницу посыпать. Ну все же утро не только из засад состоит. Есть и какие-то удачные моменты. Так… кофе варить я не умею, обойдемся растворимым. Блин, Женя спит. Не будить же её. Она и так, судя по ней, ночь почти не спала. Может быть, мы с Сашей сейчас поедим, а потом она. Ну нестрашно, погреть же можно. Или зайти к ней по тихому, посмотреть, как она? Ладно, надо сыр посыпать для начала.”
Посыпает яичницу сыром. Дает Саше три тарелки.
-Неси к столу.
Саша аккуратно берет их и направляется в гостиную. Спустя секунду Никита понимает, что это была не очень хорошая идея. Может же уронить и разбить. Ну была ни была. Идет за ним со сковородкой и лопаткой. Идет за ним со сковородкой и лопаткой. Саша подносит тарелки к столу и…аккуратно выставляет их в ряд. Ну что ж, так удобно будет раскладывать яичницу. Раскладывает пока только в две тарелки. Красивых кусков не получается. И красивые желтки уничтожены. Ну и ладно. Они снова идут на кухню. Он дает Саше вилки и чайные ложки, а сам берет тарелки с беконом и тостами. Снова возвращаются.
А тем временем в спальне просыпается она. Не резко, постепенно. Под запах жареного бекона и кофе. Ну и какао для Саши, конечно же. Кофе, конечно, растворимый, но пахнет вкусно все равно. Вокруг тишина, но какая-то добрая и заботливая. Они не шумят, их не слышно. Только вкусный запах дает о себе знать.
Она открывает глаза. Свет за окном все еще серый. Но уже не такой давящий, как ранним утром. Она садится на кровати. Медленно. Потягивается. Голова все еще слегка тяжелая. Но…как-то по другому.
“Он всё-таки старается. И очень старается. Мне бы как то взять себя в руки. Не знаю, как. Но надо пробовать. Когда-нибудь получится, наверное. Не всё сразу.”
Он и Саша в гостиной. Он ставит перед Сашей тарелку и говорит:
-Вот. Завтрак готов. Мы вместе приготовили.
Саша смотрит на яичницу и оставшееся подобие желтка в ней. На тост и на бекон, который он не очень любит. Берет вилку, к которой он ещё не очень привык. Но медленно начинает есть. Он рядом. Со своей тарелкой и самым подгоревшим куском бекона в ней. Ест молча. Внутри смешана усталость, но с примесью тихого удовлетворения. Рядом с ним чашка кофе, рядом с Сашей - какао. На столе еще одна чистая тарелка и одна чистая чашка.
Она стоит в дверном проёме. В пижаме и с растрепанными волосами.
-О, какие красавчики! - негромко говорит она. - Сидят тут, завтракают без меня. Жадины, а как же я?
Оба оборачиваются.
-О Саша, смотри, и мама наша с нами! - весело говорит Никита, - но потом тихо обращается к ней. - Жень, ты хоть поспала сейчас? Мало, мне кажется. Я не хотел тебя будить.
-Нормально, - отвечает она, подходя к ним.
Она берет соседний стул.
-Дайте я сяду между вами. Как девочка между двумя мальчиками. Моими любимыми. Подвинься, Никит.
Он послушно отодвигается, освобождая ей место.
-Вот так, - говорит она, касаясь их плеч. - Теперь хорошо.
Саша не поднимает глаза, но как бы в ответ касается её руки. Может быть случайно, а может быть, и нет.
-Жень, давай я схожу за твоей яичницей.
-Спасибо, я сама. Пока просто посижу пару минут с вами.
Он смотрит на неё. Лицо по прежнему бледное, с тенями под глазами, боль из которых, конечно же никуда еще не ушла. Но без того напряжения, что было ранним утром. И дыхание спокойное.
-Ты как?
-Лучше. Не волнуйся, мне удалось поспать, больше не хочется особо. И…ты извини, что я утром немного сорвалась на тебя, ты сам понимаешь, что это не на тебя на самом деле. Но все равно не должна была.
Он берет её за руку.
-Жень, - говорит тихо. - Я все знаю. И знаю, сколько раз я сам вел себя так же. И неизвестно, сколько раз еще так себя поведу, сам того не желая. Но… всё нормально.
Она молчит. Пытается улыбнуться, но не получается.
-Знаешь, - продолжает он. - Когда я сидел здесь и…Ну не важно, что…Он пришел и ко мне и сказал “Не переживай”. Я не поверил тому, что услышал. Но как же это было… Я не могу описать. Я все не знаю, как защитить его от всех, а в этот момент он пытался защитить меня.
-Правда так было?
-А потом он говорил “Маму надо накормить”.
-Да ладно…
Он замолкает.
“Нет, это все таки не совсем правда. Все-таки это опять была эхолалия. Но в тоже время это и не совсем ложь. Но все же во благо”.
-Да. Он так сказал. И самое главное, он был со мной, в нужный момент. А это уже о многом говорит.
Она смотрит на него. Потом на Сашу, который все еще продолжает медленно есть.
-Это важно, - тихо говорит она. - Что ты это слышал. Что ты это чувствовал. Пусть для кого-то это будет пустым звуком, но не для нас.
-Это больше, чем звук. Жень, он видит нас, он понимает нас, он чувствует наши переживания. Просто по другому. А как, мы сами пока не понимаем.
-Наверное, ты прав, - грустно вздыхает она.
-Ну не расстраивайся, - говорит он и кладет ей руку на плечо. - Сегодня ты отдыхаешь и не думаешь об этом. Ну насколько можешь. И знаешь…Я что подумал, лучше не сиди сегодня в соцсетях. А то снова невольно сравнивать начинать будешь, еще неизвестно с чем. И убивать себя дальше тем самым.
Она кивает. Смотрит на Сашу. Потом на него.
-Хорошо. Я попробую. Просто буду. С вами.
Он сжимает её пальцы, ничего не отвечая словами. Только касается лбом её головы.
Она встает. Идет на кухню с тарелкой. Раскладывает себе остатки яичницы и наливает кофе. Возвращается. Они ждут её. Она садится и начинает медленно есть.
-Вкусная, - говорит она и берет соль. - Еще бы посолить, и вообще огонь было бы.
-Ну да, забыл, извини. Видела бы ты, как вообще все это выглядело.
-Да я ж не с упреком. Сыр сверху - очень хорошая идея. Сам догадался?
-Нет, - усмехается он. - Просто нашел тертый сыр. И вспомнил, что ты его любишь.
-Ну почти ничего не подгорело.
Он улыбается. “Ладно, про свой бекон рассказывать не буду.”
Она улыбается тоже. И это первая её улыбка за сегодня. Не широкая, но с надеждой.
Саша доедает свой последний кусочек тоста и встает из-за стола. Подходит к игрушкам и берет овцу. Смотрит не на родителей, но в их сторону.
-Овца, - шепчет он.
-Куда ж нам без неё теперь, Саша? - смеется он. - Она с нами тоже завтракала. И пусть будет лучше эта овца, чем…все остальные.
Смотрит на неё. Она опускает глаза.
-Так, Жень, всё! Сегодня не вспоминаем. Их нет никого. Только мы. Хотя бы на один день.
Она кивает.
-Спасибо, - говорит она. - За все. И…пусть сегодня так и будет.
Глава 20. Я не буду молчать.
Вечер того же дня. Ужин закончен. Она сидит в спальне с тетрадью. Он - вместе с Сашей в его комнате. Уже не знает, чем его занять и что делать, смеяться или плакать. Только что закончил вытирать стол от какао, которое Саша пролил во время смеха. Ему показалось очень забавным, как его плюшевая овца упала с полки. Не ругался, хотя очень хотел. Просто вытер.
Она приходит к ним в комнату, держа в руках ту же тетрадь. Он поднимает уставшие и немного виноватые глаза не неё.
-Ну ты как? - тихо спрашивает она.
-Жень, - еще тише начинает он. - Я знаю, что я сегодня не справился все равно. Обедом и ужином все равно тебе заниматься пришлось. Но помоги мне…помоги мне уложить его спать. Пожалуйста. Я уже ничего не могу.
Она смотрит на него, не с жалостью, но с пониманием. И даже благодарностью с нотками восхищения.
-Ну не так уж и не справился. Я слышала, чем вы занимались. Он тебя даже слушал. И ты терпеливо добивался, почти не повышал голос. Да, конечно, давай сейчас им займусь. Отдохни пока. Саша, пойдем в ванную.
Она протягивает руку. Саша встает со стула и бежит к ней. Они уходят.
Он остается один. С утра первый раз один со своими мыслями. Минуту колеблется, потом идёт в коридор, достает из куртки пачку сигарет. Там осталось несколько штук. Держит в руке, смотрит на неё. Хочет преодолеть соблазн, но не получается. Тяжело дался этот день и предыдущие. Еще несколько секунд колеблется, потом достает зажигалку и… выходит на улицу. Садится в беседке.
“А ведь она так изо дня в день. И со всеми этими мыслями постоянно. И со всеми трудностями в быту. И со многим тем, о чем я раньше не догадывался. И постоянно думает о том, что она недостаточно мама. Как впрочем, и я думаю, что я недостаточно отец.”
Он закуривает. Глубоко затягивается, глубже, чем обычно. Секундное облегчение с примесью еще более глубокой вины. В голове снова то Сашино боди, которое он нашел утром. Её утреннее состояние. Его сегодняшние нервы и усталость. Чуть-чуть что-то притупляется, но не полностью. Делает еще несколько затяжек и гасит сигарету.
“Больше не надо.”
Выходит из беседки, закапывает сигарету в песке. Возвращается. Садится, обхватывает голову руками. Хочет просто сидеть и ни о чем не думать. Но как это трудно.
Она и Саша уже в его комнате. Саша уже в пижаме лежит на кровати. Он не сильно настроен спать, тело - как натянутая струна. Видимо, для него слишком необычно заниматься с папой целый день да и вообще проводить с ним день почти один на один. Она накрывает его одеялом и ложится рядом. Крепко обнимает его, так, что Саша почти не сопротивляется.
-Саша, всё! - тихо, но твердо говорит она. - Пора спать! Спокойной ночи!
-Спокойной ночи, - эхом повторяет Саша.
Она вздыхает.
“Как бы было хорошо, если бы он осознанно так говорил. Но увы, это эхолалия.”
Саша не закрывает глаза. Пробует освободиться от её рук, но она держит крепко. Пробует засмеяться.
-Саша, - чуть громче и тверже говорит она. - Повернись к стене и спи!
Саша замирает, но через секунду поворачивается. Она продолжает его крепко обнимать. Через несколько минут его дыхание становится ровнее, а тело более расслабленным. Она продолжает лежать рядом с ним, чтобы не спугнуть сон. Еще через несколько минут осторожно проводит рукой по его волосам.
-Ты мой мальчик, - шепчет она не ему, а скорее самой себе. - Остальное не имеет значения.
Она грустно улыбается.
“Конечно же, я лукавлю. Если бы не имело, то не было бы всех этих слёз и страхов. Но он не должен об этом догадываться. И может быть, мне удастся самой прийти к этому по настоящему. Несмотря на все. Несмотря на всех них. Я не буду молчать.”
Она продолжает гладить его по волосам. Он уже спит, а она просто рядом.
-А еще у нас с тобой очень хороший папа. Самый лучший. Даже если я сама не всегда понимаю это. И он любит нас с тобой больше всего на свете. Слушайся его всегда.
Она осторожно целует его в затылок. Беззвучно встает. Еще раз убеждается, что Саша спит. И так же осторожно и беззвучно выходит из комнаты.
В гостиной его нет. Она смотрит в окно и видит, что он сидит в беседке. А еще за окном снова красивое розово-фиолетовое небо. Красивый теплый вечер, красивый закат. Она выходит. Подходит к нему и ничего не говорит. Просто стоит рядом. Он поднимает на неё глаза и слегка кивает.
-Что? Спит уже?
Она не отвечает. Просто кладет ему ладонь на плечо, медленно проводит по нему.
-Жень…
Она снова не отвечает. Перемещает руку к шее, проводит пальцами по виску.
-Жень, - сглатывает он. - Ты…уверена?
Она не говорит. Заходит к нему в беседку и садится рядом. Целует в висок. Потом - в щеку. Потом - в губы. Медленно, без спешки. Он закрывает глаза.
-Милая, - шепчет он. - Я же так не выдержу.
-Тебя никто не просит выдерживать, - так же шёпотом отвечает она, крепче прижимаясь к нему.
Он целует её, обнимает еще крепче, словно боится, что она куда-то исчезнет.
-Ты, - его голос дрожит. - Ты хочешь этого?
Он слышит её сердце, как оно быстро бьется, понимает без слов, но ждет, пока она скажет. Она не говорит, но кивает.
-Я боюсь, что делаешь это из жалости. Из долга. Или хочешь отблагодарить так. Как будто это не про нас.
Она наконец говорит:
-Это… про нас. Я хочу быть с тобой. Как женщина. Я скучала.
Теперь не отвечает он. Просто обнимает. Просто молчит.
-Я тоже, - спустя минуту шепчет он. - Пойдем.
Она протягивает ему руку и они идут в дом. В доме он останавливается у комнаты Саши. Осторожно приоткрывает дверь. Саша лежит лицом к стене и ровно дышит. Он закрывает дверь и молча кивает.
-Спит, - шепчет он.
-Да, не волнуйся. Он крепко спит.
В доме тишина. Свет приглушен от последних лучей заката. Окно открыто, ветер шевелит штору. Он не спешит. Она не торопит. Он касается её щеки.
-Всё еще ты, - шепчет он.
Она улыбается.
-Всё еще я.
Он целует её в лоб. Потом в щеку. Потом в губы. Они просто стоят, прижавшись друг к другу. Просто прикосновения, шёпот, дыхание, руки, сердца. Ладони на щеках, лоб на груди.
Их близость - не долг и не подвиг. Она похожа на возвращение к чему-то, может быть, к самим себе. На дыхание после долгой задержки. На молчаливое “Я с тобой. Ты не один. Ты не одна.” Сейчас это не одиночество, а бытие вместе.
После - тишина. Она лежит на его груди.
-Жив? - шепчет она.
-Я да, - тихо отвечает он. - Ты в порядке?
Она кивает, крепче прижимаясь к нему.
-Точно, Жень? Все хорошо?
-Да, - тихо и уверенно говорит она. - Сегодня - да!
Она смотрит в потолок. Минуту молчит. В голове строки из тетради, которые она прочла сегодня: “Я не молчу, я ваша неспокойная совесть. Вы называете это нормой? Я называю это вашей слабостью.”
Он смотрит на неё.
“Точно все нормально. Неужели ей опять больно или страшно, но она опять скрывает?”
-Жень, - тихо говорит он. - О чем ты думаешь?
-Завтра расскажу. Ты сможешь меня отпустить на пару часов? Ну в смысле… с Сашей остаться. Я купить кое-что хочу. Сейчас не будем об этом. Все завтра. Сегодня только мы.
Он задумывается.
“Что за сюрпризы опять?”
Но утвердительно кивает.
-Да, хорошо. Несколько часов - вообще не проблема.
-Спасибо, - тоже кивает она.
Глава 21. Что такое норма?
Утро следующего дня. День обещает быть солнечным и даже жарким. Завтрак закончен. Она убирает посуду со стола в гостиной. Он допивает свой кофе. Саша снова занят мягкими игрушками.
-Никит, - начинает она. - Ты помнишь, о чем я тебя вчера просила?
-М-м, о чем конкретно?
-Ну здрасьте… Отпустить меня на пару часов.
-А…ты про это. Ну да, конечно. Ты только нормально себя чувствуешь? Может быть, все вместе?
-Нет, - решительно говорит она. - Я сегодня хочу одна.
Он пожимает плечами.
-Ну окей. А все таки, что тебе нужно купить? Ну хотя бы с чем связано?
Она молчит. Смотрит на него.
“Сказать ему, что я хочу купить белые розы или нет? Рассказать про то, что я прочла вчера? А он поймет? Нормально отнесется к этому? Не скажет, что это просто дурь какая-то? Не знаю. Но я хочу это сделать. Для мамы Лёвы. Возможно, для её памяти. Да и для нас, в конце концов.”
-Никит, - несмело начинает говорить она. - Я не знаю, как тебе объяснить.
-Как можешь, Жень.
-В том то и дело, что не могу. Вообщем, давай я пойду. И вернусь. Ты пока можешь почитать тетрадь дальше. Сашу только займи чем-нибудь перед этим. Возможно, ты сам поймешь. Ну или потом, когда я уже вернусь.
Он напряженно слушает. Не понимает. Но видит, в ней есть что-то новое, другое. Не гнев и не боль. Точнее, боль, но с примесью чего-то более глубокого. Того, что требует одиночества.
-Жень, - тихо говорит он. - Что случилось?
-Кроме того, что уже есть, ничего, - грустно улыбается она. - Я хочу купить…белые розы. Пока не спрашивай, зачем.
-Белые розы? Ты же никогда их особо не любила.
-Да, - вздыхает она. - Но сегодня хочу купить. Еще раз…Пожалуйста, пока не спрашивай ни о чем.
Он задумывается. Объяснений найти не может никаких. Белые розы. В честь чего? Сегодня ни день рождения, ни годовщина, ни похороны. Зачем?
-Ну ладно, - отвечает он. - Я не настаиваю. Только на телефон отвечай, пожалуйста, если я позвоню.
-Хорошо. Кстати, погода сегодня классная, поиграйте с Сашей во дворе. А то мы и так его постоянно этими занятиями мучаем. Пусть побегает немного.
Она идет в спальню переодеваться. Он в недоумении остается с Сашей.
“Белые розы…Что бы это могло означать? Почему они? Она вчера что-то прочла из тетради. Значит, там ответ. Значит, мне нужно прочитать самому. Тетрадь в спальне. Ну ладно, она оденется, выйдет, я возьму.”
Она возвращается. Гладит Сашу по голове. Целует Никиту в щеку.
-Я скоро.
Он кивает. Она выходит. Он смотрит, как она идет к калитке, а потом исчезает за поворотом. Вздыхает.
“Так…Надо взять тетрадь. И пойдем с Сашей во двор. Если он будет настроен на песочницу, я смогу попробовать понять, в чем дело.”
Он идет в спальню, берет тетрадь и возвращается.
-Саша, пойдем в песочницу, - говорит он. - Горы строить будем. Или рисовать. Как получится.
Саша отвлекается от игрушек. Подбегает к нему, но потом возвращается и берет овцу.
-Нет, Саша, - мягко говорит он. - Овца останется здесь. Она устала и хочет спать.
“Не хватало, чтобы эта овца в песке вся извалялась. Главное, Сашу убедить в том, что она спать хочет.”
Убеждать долго не приходится. Саша молча кладет овцу к остальным игрушкам. Снова подходит к отцу. Они выходят на улицу. Саша сразу бежит к песочнице. Садится и начинает пересыпать песок, молча и сосредоточенно. В песочнице есть ведерко, формочки, несколько лопаток, Женя принесла еще на прошлой неделе. Но они не сильно привлекают Сашу.
Он садится рядом на корточки. В руках тетрадь. Он листает её. Последнее, что они читали вместе, было про детские книжки. Он находит эти записи. Теперь - следующая.
“Наверное, я никогда не узнаю, что такое нормально. И так умру с пониманием того, что прожила эту жизнь зря. Но мне интересно, а что же такое норма? Каковы её критерии? Норма - это, когда у тебя есть муж? Норма - это, когда у тебя двое детей? Здоровых, учащихся на пятерки, красивых. Лёва, кстати, очень красивый мальчик. Многие говорили. Но потом смущенно отворачивались. Норма - это, когда у тебя в старости есть внуки? А если я и он не вписываемся в эту норму, то что тогда? Как нам быть? Исчезнуть? Чтобы на нас не давили все окружающие? Чтобы не спрашивали у меня, а где мой муж, почему у меня нет здорового ребенка, и почему Лёва такой. Чтобы мне не приходилось без конца оправдываться, что я не пила и не курила во время беременности, не пыталась в подпольных условиях сделать аборт. Пойти, что ли покурить сейчас? Или воздержаться? Лучше воздержусь, все равно это не спасет.”
Он сжимает тетрадь в руках. На секунду возникает соблазн пойти за сигаретами. Вспоминает запах дыма на своих пальцах, облегчение после первой затяжки и вину потом.
“Нет, она права. Я тоже воздержусь.”
“Чтобы мне не приходилось слушать намеки о том, что я генетически ущербная и вообще не имела право рожать. Без конца не напоминали мне о том, что после моей смерти от меня не останется ничего, только прах и тлен и больной сын, который тоже вскоре станет тем самым.”
Он смотрит на Сашу. Тот уже не перебирает песок, снова взял палочку и выводит спирали.
“Ну да, все так. И это наша постоянная боль. Когда она это писала, неизвестно. Возможно, давно. Но по сути ничего не поменялось. Тоже приходится это видеть, слышать и чувствовать. И на неё тоже давили, что они прах и тлен. Но…как это может быть этим, если это жизнь?”.
Он на несколько секунд закрывает лицо открытой тетрадью. Не плачет. Просто сидит неподвижно. Потом продолжает читать.
“Так все же, кто и что называет нормой? Вряд ли, Господь Бог, который все же привел меня и Лёву в этот мир. Впрочем, я не знаю. Его мысли - не мои мысли, и Его пути - не мои пути. Мне просто невыносимо самой от всего этого. Крест не по силам. И даже не в бытовых трудностях. К ним вполне себе привыкаешь, и это не кажется уже чем-то тяжелым. Самое тяжелое - это вина, страх, безысходность и ощущение полной своей бессмысленности. И на это все еще давление со стороны. Я как будто горю на костре, а мне еще хворост туда подбрасывают.”
Он снова смотрит на Сашу. Тот продолжает рисовать спирали. Потом в тетрадь, не читая текст. Прикрывает её, оставляя пальцы на нужной странице.
“Крест не по силам…А ведь и правда… Наверное, именно поэтому меня всегда бесила фраза о том, что Бог не даёт испытаний не по силам. Да кто все такие, чтобы решать, что Ему давать, а что нет? Сколько раз я сам за последние годы это слышал. Причем говорят все, кому не лень, не важно, верят или вообще не в теме. Как бы красивая фраза, но нереально пошлая. Если бы по силам было, разве мы бы страдали, разве казалось бы все это адом. Я ничего не знаю. Я не знаю, могу ли я рассуждать и думать об этом и вообще рассчитывать на какую-то милость свыше. Но я бы хотел верить, что все таки…Он с нами и даст это преодолеть. А может быть, и не только преодолеть.”
К горлу подступает ком. Он сглатывает и продолжает читать.
“Но даже не в этом дело. Наверняка эту норму придумали сами люди. Так у меня вопрос, а норма ли не считать нас за людей? Норма ли указывать нам, что мы лишние? Даже если это под благими намерениями в виде советов мне, чтобы я срочно искала мужа, вдруг все же кто-то сжалится надо мной и возьмет меня такую никому не нужную. Или советов сдать Лёву куда-нибудь. Норма ли брать на себя функцию Создателя и решать, кто нормальный, а кто нет? Норма ли отбирать у меня право на боль и горевание? А это делают, когда узнают, что я в Бога верю. Хотя это вообще никто не должен знать. Тогда точно стану “неадекватной”, и Леву вовсе заберут. Об этом нужно молчать и молится в темноте. Но ведь есть же самые близкие, та же мама, тайно крестившая меня. Люди в церкви. Я же всегда должна радоваться по их мнению. А также радоваться за чужих детей и не завидовать. А что я святая? Почему ко мне приходят не с хлебом и молитвой, а с упреками, когда и так вина и боль через край? Но опять же, все так же норма. Так надо. Кому надо, что надо? Как и недавно где-то пошутили про мой потрепанный паспорт, что надо паспорт менять, а для этого срочно надо выходить замуж. А вот норма ли брать и ездить трактором по самому больному другого человека? Я виновата в том, что не сохранила брак? Да, виновата. И живу с этой виной каждый день без их слов. Норма ли, не зная ситуации, вообще начинать подобные разговоры?”
Он уже не может читать дальше. В горле снова ком, и глаза увлажняются.
“Все так… Опять она просто убийственно права. Кто она всё-таки? Как мне жаль, что я не знаю её имени. Почему она нигде его не написала? Сколько ей выпало всего… Ещё и время тогда такое было. У неё и мужа не было. И она горевала по этому. И с этим ей еще подливали масло в огонь.
Да блин, и мы с Женькой чуть не развелись. Не раз были близки к тому. Я никогда ей не расскажу об этом, но я же в офисе засматривался на эту Юлечку тестировщицу… точнее на её красивую пятую точку. Полгода назад. Даже был соблазн замутить что-то. Чудо какое-то уберегло. Но ведь мысли были. И мне с ними жить. А мама Лёвы была одна, но благодаря ей мы начали понимать многое.”
Появляются слезы. Всего пара капель, он быстро смахивает их. Несколько секунд глубоко дышит.
“Так…она права бесспорно. Но я никак не могу понять, причем здесь белые розы. Или они вообще не здесь, а в других записях? Ладно, попробую дальше.”
“Это все норма? И вы уверены, что вы правы? Господа, вам это ничего не напоминает? Мне - да. Но не суть. Чаще всего я молчу. Считаю, что так лучше сохраню достоинство, которое уже и так попрано. Или понимаю, что все равно никому ничего не докажу. Или всё-таки чувствую, что сама виновата. Но… Я больше не могу молчать. И… Я не молчу, я ваша неспокойная совесть.”
Он вздрагивает. Где-то он читал уже похожие слова. Или слышал. Но никак не может вспомнить, где. Продолжает читать.
“Вы называете это нормой? Я называю это вашей слабостью.
В последнее время мне почему то постоянно вспоминаются эти слова и эта история. Война. Студенты в Мюнхене, их движение “Белая роза”. Их листовки. Их акт сопротивления фашизму. Они не повиновались и не соглашались. Это их слова “Мы не молчим, мы ваша неспокойная совесть”. Их интересовала правда. Они не ждали благодарности. Они просто не могли молчать. И я не могу молчать. Даже если никто не услышит.
Я не сравниваю себя с ними и их подвигом. Они настоящие герои. Я не Софи Шолль. Я не Ганс. Я не Александр Шморрель. Меня не казнят за правду. Меня не вспомнят. Но я тоже не могу больше молчать.
Если кто-то найдет эту тетрадь - пусть знает, что я была, я любила, я пыталась не сдаться. А может быть, когда-нибудь у кого-нибудь проснётся та самая неспокойная совесть. Если нет - пусть эти строки будут моим актом неповиновения.”
Он закрывает тетрадь. Тяжело вздыхает.
“Наконец то я все понял. Да, это было. Помню, в школе по истории проходили. Положа руку на сердце, я не особо историю учил, но это запомнилось. Группа сопротивления “Белая роза”. Wei;e Rose. Студенты. Листовки. Их сопротивление. Их казнь. Их правда. Потом даже фильм смотрел “Последние дни Софи Шолль”. И да, те самые слова.”
У него учащается сердцебиение, появляется холод в руках. Саша по прежнему занят спиралями. Он берет мальчика за руку, притягивает к себе и, не боясь того, что тот будет сопротивляться, крепко обнимает. Но Саша и не сопротивляется в этот раз. А может быть, просто не может сопротивляться, настолько крепко его обнимает отец.
Тем временем она идет по улице. Никуда не спешит. Она крайне редко гуляет просто одна. Сейчас есть такая небольшая возможность. Тепло. Даже жарко немного. Люди спешат, а она нет.
Она находит цветочный магазин. Заходит. Она знает, что ей нужно.
-Здравствуйте. Дайте, пожалуйста, белые розы. Самые свежие.
-Добрый день. Да, конечно. Сколько?
Она на секунду задумывается.
-Пусть будет двенадцать. Ничего не нужно, ни ленточек, ни бантов, ни оберток.
Продавец не спрашивает, зачем. Только кивает. Она платит. Берет цветы. Стебли холодные и мокрые. Аромат легкий, почти невесомый.
Она выходит. Рядом с магазином скамейка. Она садится. Достает сигареты. Закуривает. Дым идет вверх, теряясь в жарком воздухе. Она делает глубокую затяжку. Голова немного начинает кружиться.
“Вряд ли он одобрил бы. Всё-таки он очень заботится обо мне. Но сегодня это моё право. Право на слабость. Право на боль. Право, чтобы от меня никто не требовал быть сильной”
Цветы лежат на коленях. От них немного холодно. Она смотрит на них. На их белые лепестки. На их хрупкость. В голове слова “Ты была. Ты любила. Ты не молчала.”. Она чувствует вибрацию телефона. На экране: “Никита”. Немного не вовремя. Но она обещала отвечать на звонки. Делает затяжку. Принимает звонок.
-Да, Никит. Я скоро буду.
-Жень, я не об этом.
-А что случилось? - напрягается она.
-Я просто… Прочитал. Про розы. Я понял.
Она еще больше напрягается.
-Никит…Что такое?
-Ничего страшного. Просто хотел сказать: я рядом. И я всё понял. Про “Белую розу”. Про всё.
Она молчит. К глазам подступают слезы, а к горлу тот самый предательский ком. Она старается держать телефон подальше от лица, чтобы он не слышал, как она затягивается.
-Жень...Милая, ты слышишь меня?
-Да… Спасибо… Я скоро буду.
-Хорошо. Не торопись. Мы справимся. Целую.
-И я тебя.
Разговор окончен. Еще одна затяжка. Гасит сигарету о край урны и туда же выбрасывает.
-Прости, - шепчет она. - Сегодняшняя слабость.
Встает. Кладет в рот жвачку. Протирает руки влажной салфеткой. Впрочем, это особо не имеет смысла, он все равно поймет. Даже, если не скажет. Как и не сказала вчера она. Он поймет. Он не осудит. Он просто будет рядом. Она берет розы. Идет домой.
Тем временем во дворе Саша качается на качелях. Никита стоит рядом и следит. Саша доволен, он любит качаться на качелях. Они взлетают вверх, и он радостно вокализирует. Никаким то осмысленным словом, это просто крик, понятный только ему. Ну и пусть. Главное, ему хорошо сейчас.
-Саш, может, пойдем, еще во что-нибудь поиграем? Или порисуем? - спрашивает его Никита.
-Не хочешь, - отвечает Саша.
-А что ты хочешь?
-Качаться.
-Ну ладно. Качайся.
Он грустно улыбается. “Ну какой-то же диалог есть все же.”
Она появляется за поворотом с букетом в руках. Шаг уверенный. Он видит её первым. Останавливает качели.
-Саша, стоп, - спокойно, но уверенно говорит он. - Смотри, мама идёт. Пойдем встречать.
Саша, хоть и видно, что не сильно хочет, но слезает с качелей. Однако сразу его внимание привлекает песочница, и он бежит к ней. Никита подходит к калитке один. Она уже у неё.
-Ты?
-Я.
Без слов. Только их взгляды и понимание в них.
Она заходит во двор. Идет мимо песочницы, в которой сидит Саша. Останавливается.
-Саша, привет! Я пришла.
-Привет, мама! - отвечает Саша, не отвлекаясь от пересыпания песка.
“Как долго я билась, чтобы научить его правильно здороваться… И сколько бьюсь, чтобы “Да” и “Нет” по делу говорил. Ну может быть когда-нибудь…”
-Посмотри, что у меня.
Саша не сразу поднимает голову. Она повторяет. Он встает. Подходит к маме. Смотрит на букет. Не сказать, что взгляд осмысленный, но как будто все же заинтересованный.
-Цветы, - через несколько секунд произносит Саша, трогая ближайший к нему цветок, - Белые.
-Правильно! Умница! - хвалит его она. - Это белые розы.
-Белые розы, - повторяет Саша.
-Да. Это для нас и от нас. Для одной тети и её мальчика Лёвы.
Саша не отвечает. Просто продолжает трогать ту самую розу. Она гладит его по голове.
“Эта роза будет как бы от него.”
Никита стоит рядом за её спиной. Она оборачивается к нему.
-Никит, - тихо говорит она. - Ты же все понял?
Он кивает.
-Ты знал эту историю? Про студентов.
Он опять кивает. Она продолжает.
-Конечно, никто не претендует на масштаб их подвига. Она сама писала об этом. Но она тоже отказалась молчать. Тоже отказалась повиноваться. Она не знала, как это сделать. Но попыталась этой записью. Возможно, делала как-то ещё. Может быть, говорила вслух где-то. Мы не знаем. Мы знаем только об этих строчках. И это был её вызов.
-Жень, я согласен, - говорит он. - Она и не сравнивала себя с ними. Но параллель есть. Она писала эту тетрадь и конкретно этот текст, зная, что её, возможно, никто не прочитает. Они печатали эти листовки, зная, что последствия могут быть фатальны. Она говорила правду о своей боли и общественном давлении. Они говорили правду о том времени. Она не ждала благодарности или чего-то взамен. Но я благодарен ей. Они не ждали славы. Но все же их помнят. Она сопротивлялась давлению и, как я понимаю, забвению. Они - системе. При этом она не приравнивала себя к героям. И это делает эту параллель честной. Но не кощунственной.
-Да.
Он хочет её обнять, но чувствует запах сигарет от волос.
“Она поймет, что я заметил. И будет стыдиться. Я не хочу этого. Главное, чтобы ей физически хуже не стало сейчас от этого. Конечно, если это будет часто повторяться, я буду говорить. Но сейчас сделаю вид, что ничего не было. Кто я такой, чтобы судить? Тем более, вчера сам не сдержался.”
-Мне нужно две вазы, - говорит она. - Одну для нас. Другую…Давай поставим рядом с сундуком, где ты нашел эту тетрадь. Я не знаю, почему я так хочу. Но мне хочется хоть как-то выразить ей своё уважение и согласие. Одна ваза в доме точно есть. Помнишь, мы ставили в неё полевые цветы от той бабушки из парка?
-Да, конечно, помню. Тогда был тоже крайне сложный день. И я, как мог, пытался не молчать.
-Да. Если не сможем найти вторую вазу, сможем что-то сымпровизировать?
-Думаю, не проблема.
-Хорошо. Пойдем искать. Саша, иди с нами.
Они втроем идут в дом. Она помнит, где стоит та самая ваза. На одной из полок на кухне. Она берет её, наливает воду и они все вместе идут в гостиную. Ставит вазу на стол и кладет рядом цветы. Она запомнила ту розу, которую трогал Саша. Откладывает её первой.
-Это будет от Саши. Никит, выбери теперь от себя.
Он заносит руку над букетом. Несколько секунд думает. Все розы одинаковые. Свежие. На секунду закрывает глаза. Открывая их, берет ту, на которую падает его первый взгляд.
-Эта, - говорит он.
Она кивает.
-Теперь я.
Она рассматривает их более внимательно. Трогает каждый бутон, касается листьев. Наконец выбирает.
-Эта будет от меня.
Оставшиеся девять она ставит в вазу.
-Теперь осталось с вазой разобраться. Это сложнее. Я вчера просмотрела все шкафы и полки на кухне, ничего не нашла. В спальне у нас тоже ничего нет. В комнате Саши тоже. Только пустая бутылка есть. Можно отрезать горлышко.
-Ага. Стебли, наверное, тоже надо будет подрезать, чтобы не упало.
-Да. Сходи на кухню. Там бутылка в шкафу над плитой. Я вчера там оставила её. И нож захвати, пожалуйста.
Он идет на кухню. Находит ту самую бутылку. Берет из ящика нож побольше. Осторожно пытается отрезать горлышко. Не сразу получается. Руки не слушаются. Пластик скользит. Несколько раз он останавливается. Не очень ровно выходит. Но все таки удается. Наливает воду в неё. Возвращается с бутылкой и ножом. Берет три розы со стола.
-Я сам, - говорит он. - Вот столько хватит, как думаешь?
Она кивает.
-Никита, осторожно, не порежься. Может быть, лучше сломать аккуратно?
-Не знаю, - отвечает он, не отвлекаясь от горлышка. - Но я хочу это сделать. За неё. За Лёву… За нас, в конце концов.
Стебли подрезаны. Он отдает розы ей. Берет бутылку с водой.
-Можно идти.
Она кивает. Берет Сашу за руку. Они поднимаются все втроем. Саша, конечно, не понимает, зачем. Но не сопротивляется, не шумит. Просто идет рядом с мамой. Осторожно, не спеша.
Чердак. Тишина. Сундук на месте. Он ставит воду рядом с ним. Она даёт ему ту розу, которую он выбрал. Саше дает розу, предназначенную для него. Все трое стоят молча.
-Это от меня, - говорит он, опуская розу в воду.
Она подводит Сашу ближе.
-Саша, поставь розу в водичку, как папа сделал, - говорит она.
Саша не понимает. Она берет его руку с цветком, и они вместе опускают розу в бутылку.
-И это от меня, - говорит она, занося свою розу на водой. - Для тебя. Для Лёвы. Во имя вашей боли. Она стала нашей силой.
Она опускает розу. Встает рядом с Никитой. Тот продолжает стоять молча, смотря то на сундук, то на эти три розы.
-Спасибо, - наконец шепчет он, - что ты писала это. Спасибо, что ты сопротивлялась, как могла. И даже в тишине это не было молчанием.
-Никит, - тихо говорит она. - Знаешь, что я подумала? Ей много что говорили. Но наверное, мало кто говорил, что любит её. Особенно, когда она с мужем рассталась. Может быть, это тоже добавляло ей ощущения бессмысленности.
Он задумывается. Понимает, что что-то в её словах есть. И возможно, какая-то истина.
-Так давай… скажем мы. Сейчас.
Он сглатывает.
-Я не знаю, как правильно говорить с теми, кого нет рядом. Но я попробую.
Он делает шаг вперед. Голос хриплый и немного дрожит.
-Мы не знаем твоего имени. Мы видели твое лицо только на одном фото. Мы не знаем, что было на тех двух дискетах. Но сегодня мы здесь, потому что ты была. И мы говорим тебе… мы любим тебя. За то, что ты писала правду. За то, что ты оставила это здесь. За твои слезы, которые ты пролила и не пролила. За то, что дала нам шанс обдумать многое. За то, что ты была, любила и не молчала. И сейчас мы тоже не молчим.
Она прижимает ладонь к губам. По щекам слезы. Другой рукой крепко держит Сашу за руку.
-Я тоже тебя люблю, - шепчет она, - За все твои слова. За то, что дала нам возможность услышать тебя. За то, что, возможно, спасла нас. Мы помним.
Они стоят втроем у сундука. Рядом с ним три белых розы. Саша держит руку мамы и не отводит взгляда от цветов.
Она вытирает глаза ладонью, тыльной стороной. Он рядом. Глаза блестят, но не плачет. Просто молчит.
-Пойдем, - начинает наконец она, - Пора уже обедать.
Он кивает, но не двигается.
-Вы идите, - тихо говорит он. - А я останусь. Ненадолго.
Она смотрит на него. Не спрашивает ни о чем. Просто кладет ему руку на плечо.
-Хорошо. Только не задерживайся.
Она по прежнему держит Сашу за руку. Направляется с ним к выходу. Саша оборачивается и смотрит на отца. Они уходят.
Шаги начинают стихать. Он садится прямо на пол рядом с сундуком. Смотрит на розы. На воду в бутылке. На свет, проникающий сквозь щели. Тетрадь осталась внизу, но он помнит то, что написано на её обложке. Эти слова: “Если ты читаешь это, просто знай, что я была. И он тоже был.”.
-Ты была, - шепчет он. - И Лёва был. И мы знаем это.
Минуту он продолжает сидеть неподвижно и смотреть то на сундук, то на розы.
“Я тоже был бы рад, если бы кто-то сказал бы мне так же. Если бы знал, что кто-то так же скажет Жене и Саше. Если бы мне сказали, что я был. Что я старался. Что я любил, даже когда было страшно и невыносимо. Я не знаю, каково это быть матерью Лёвы. Не могу до конца это представить. Но я знаю, каково быть человеком, который каждый день чувствует себя, что он какой-то не такой, какой-то недостаточный. Сколько раз мне хотелось исчезнуть просто в небытие. Когда Женя была постоянно на нервах, что не может справиться с Сашей и ничего не получалось с его занятиями. Когда она плакала по ночам. Когда у Саши постоянно случались истерики, когда что-то шло не по его плану. Да они и сейчас случаются, просто привыкаю к этому. К такому можно адаптироваться, мама Лёвы писала об этом, я сегодня читал. А вот морально принять…Я себе не представляю, как. Сам, наверное, точно не смогу.”
Он опирается локтем о сундук и закрывает глаза. А в голове - уже другие мысли.
“Да и не просто исчезнуть в небытие. Когда эта Юля над чем-то смеялась в офисе, я заглядывался на её части тела и думал, что может быть все просто? С Женей то давно в постели не очень было. И ей вообще было не до этого. А я даже не задумывался, что корень не только в усталости и плохом самочувствии. И ничего не пытался предпринять, чтобы стало лучше. Хотя бы выяснить, в чем дело. Хорошо, что все-таки тогда ничего не произошло. Но даже за мысли эти мне паршиво. Проще было бы рассказать ей и покаяться. Но…Что это даст? Мне станет легче. Бесспорно. А ей?”
Он продолжает сидеть неподвижно. Открывает глаза. Смотрит на сундук.
-Прости, - шепчет он. - И спасибо, что я все-таки остался.
“Я остался. Не потому что я молодец. Не потому что сделал верный выбор. А просто… потому что.”
Глава 22. Без меня вообще никто не облезет.
Понедельник. Он снова за ноутбуком в гостиной. Она - в комнате с Сашей. Он пытается сосредоточиться на новой задаче. Срок - до четверга. Приоритет - высокий. Постановка требует пояснений. Он пишет в чат шефу:
“Алексей, я не совсем понимаю, из каких именно таблиц в базе мне делать выборку. Ты можешь уточнить у заказчика?”
Через пару минут получает ответ:
“Никита, ты серьёзно считаешь, что заказчик в курсе, какие у нас таблицы в базе? Я могу уточнить, но почти уверен, что нам скажут, чтобы сами разбирались.”
Он отвечает: “Ну а как я должен сделать то, не знаю что?”
Ответ от Алексея: “Если бы я знал. Давай вместе разбираться. Так… Ну с одной таблицей вроде понятно. Но тут еще данные нужны. А что под ними понимается и где их смотреть? Сейчас подумаю и напишу тебе. Кривая формулировка, конечно, аналитикам по шапке надавать надо.”
-Никит…
Он оборачивается. Она заходит в гостиную. В руке телефон. Он кивает.
-Никит, - продолжает она. - Я сейчас с Алёной разговаривала. Ты не против, если она к нам в гости в среду приедет?
-Жень, странный вопрос. Почему я должен быть против? Это твоя подруга и тем более лечит тебя. Единственное, я вам вряд ли компанию смогу составить. У меня тут полный звездец с работой. Даже не белый пушистый зверек.
Она еле сдерживается, чтобы не улыбнуться.
-Ну ты всегда так говоришь. Но всегда же справляешься.
-Жень, - хмурится он. - Всё когда-то случается в первый раз. Хорошо бы, если не сейчас.
Приходит сообщение от Алексея с названиями таблиц.
-Прекрасно, - говорит он вслух. - У меня еще и доступа к этой базе нет. Запрашивать придется, а это время…
Он потирает виски руками, прикрывает глаза.
-Никит, с тобой все в порядке?
-Ну как тебе сказать… С учетом работы - не совсем. И голова болит немного.
-Тебе таблетку дать?
-Пока не надо.
-А зачем терпеть?
-Жень, - раздражается он. - Говорю же: немного. Пожалуйста, дай мне лучше поработать сейчас. Тут важный момент.
Она молчит. Не обижается. Просто кивает.
-Хорошо, - говорит тихо. - Как скажешь.
Она возвращается к Саше. Он остается один со своей задачей и своими мыслями.
“Вот опять все начинается заново. На работе, как всегда все сваливается внезапно и всем нужно прямо сейчас. А я опять буду раздражаться на все и на своих. А голова и вправду болит. Ладно, надо попробовать что-то сделать…”
Прошло три часа.
-Ты обедать будешь? - спрашивает она. - Пора уже.
Он оборачивается на неё. Медленно качает головой.
-А что так?
-Не хочу.
-Никит…Все нормально?
-По моему, нет. Мне правда, что-то не хорошо.
Она подходит к нему. Трогает лоб. Горячий.
-У тебя температура. Ты не простыл?
-Вроде нет. Горло не болит, соплей тоже нет.
-Странно. А больше ничего не болит? Не тошнит?
-Нет, только голова и тело ноет. Ну как при температуре обычно.
Она выходит. Через минуту возвращается с градусником.
-Держи. Меряй. Только хорошо держи, пожалуйста, а то я тебя знаю.
-Ладно, - кивает он.
Через десять минут на градуснике 37,5.
-Никит, ты точно мне правду говоришь?
-В смысле?
-Ну что тебя ничего не беспокоит, кроме общего состояния.
-Точно.
Она берет телефон и звонит Алёне.
-Да, Жень. Что-то поменялось со средой?
-Алёна, привет еще раз. Нет, кажется, ты к нам вовремя собралась. С Никитой что-то не так. Температура 37,5. Уверяет, что ничего не болит, кроме головы. Ну и тело ломит. Симптомов ОРВИ я не вижу. Отравления, аллергии - тоже. На солнце сегодня не был. Что это может быть?
-Блин, Жень… Да разные варианты. К врачу, я так понимаю, он не особо горит желанием идти?
-Ну ты же его знаешь. И тем более у него все клиники с его страховкой от работы все в городе, а мы сейчас, сама знаешь, где.
-А мне посмотреть его позволит?
-Уговорю, куда он денется.
-Но я, правда, только в среду собиралась. Но могу раньше, если можно. Так короче, время не теряйте. По возможности уговори его сдать анализы где-нибудь в ближайшей лаборатории. Что надо, я тебе сообщением сейчас напишу. И доплатите за срочность, если будет такая возможность там.
-Блин, не пойдет ведь.
-Женя, а что делать? Дай ему трубку.
Она кладет ладонь на телефон.
-Никит, Алёна говорит, чтобы ты анализы сдал. Какие - она скажет. И побыстрее.
Он смотрит на неё усталым тяжелым взглядом.
-Ну что вы выдумали еще? Мне вообще сейчас не до этого.
-А до чего тебе? Телефон возьми, она с тобой поговорить хочет.
Он закатывает глаза. Молчит. Но потом кивает и берет телефон.
-Да, Алёна.
-Никита, привет. Слушай меня внимательно. У тебя температура как будто бы без причины. Но причина какая-то есть. Может быть инфекция, которая пока никак не проявляется. Может быть, воспаление. Хорошо, если это просто накопленные стресс и усталость. Тоже, конечно, ничего хорошего. Но нужно убедиться.
-Алёна, я нормально себя чувствую. Только голова и…
-Дурью не майся, - перебивает она. - А если завтра хуже станет? Так хотя бы уже что-то знать будем.
-Ну…
-Не ну. Сделай это. Для них и для себя.
-Алёна, я ничего уже не хочу для себя…
-А это ты зря. Ну хотя бы для них. Ты, правда, ей нужен. Сделай это. Пожалуйста.
Он продолжает держать телефон около уха. Смотрит на неё. Она на него. Молчит. Но как будто взгляд тоже говорит: “Пожалуйста”.
-Хорошо. Завтра с утра. Если перед работой успею.
-Никита, никаких “если”. Обязательно. Список я Жене вышлю. И за срочность доплати, пожалуйста. Это важно. Не всё, конечно, сделают быстро, но хоть самое основное.
-Ладно, уговорила.
-Кстати, у тебя лимфоузлы не увеличены? На голове, шее, за ушами - ничего нет?
Он ощупывает голову свободной рукой.
-Нет вроде.
-Окей. Я потом сама посмотрю еще. Ты же позволишь?
-Позволю.
-Ладно. Если самочувствие позволяет, жаропонижающее не пей пока. Только воду. Но следи за самочувствием и температурой. Если что, я на связи. Только делай так, как я говорю, пожалуйста.
-Алена, я выпью, наверное. Работать как то надо, а я еле сижу сейчас.
-Вот что с тобой делать? Лучше бы ты сказал, что не можешь работать. Скажи начальнику, что болеешь. Это нормально, что кто-то может заболеть. Должны оценивать риски. В конце концов, не облезут. Без тебя все сделают.
Он молчит несколько секунд.
-Алёна, сейчас мне нужно сделать то, что мне дали. А так ты права, без меня, конечно, никто не облезет.
Женя вздрагивает от его слов.
“Что он хочет этим сказать? Почему он так говорит? Что значит “без него”?”
-Никит, - говорит Алёна. - Прекрати, пожалуйста. Дай Жене телефон.
Она берет телефон из его руки. Он пытается снова сосредоточится на экране.
-Алён, да, это я.
-Жень, не слушай его. Ему просто плохо. Завтра утром сдаете анализы. Будет кочевряжиться, настаивай. Приказывай, как хочешь. Но лучше проси по-хорошему.
-Поняла.
-Сейчас наблюдай за ним за температурой. Если что, звони мне, будем решать по ходу дела. И давай я лучше завтра приеду, мне все равно дома делать нечего.
-Да…спасибо.
-Не за что. Пока.
Разговор окончен. Через пару минут ей приходит сообщение со списком анализов. Она садится рядом с ним. Проводит рукой по его волосам. Он пытается уклониться.
-Жень, мне, правда, нехорошо. Дай таблетку, пожалуйста.
-Никит, а может, все же закончишь на сегодня?
-Женя, блин, я не могу, - раздражается он. - Что, я в разгар самой жары с этой задачей, скажу шефу “Извини, у меня температура.”. Бред!
Он замолкает.
“Опять я так же…Но блин, я не могу больше, мне правда, плохо.”
Она смотрит на него спокойно и без осуждения.
- Извини, - тихо говорит он. - Я, правда, должен это сделать.
-Никит, я понимаю, что ты должен. Но все же…Ладно, я сейчас.
Она возвращается через несколько минут с чашкой чая и блистером с таблетками.
-Никит, плохая идея все же, а вдруг мы что-то замаскируем сейчас? Не уверена, что тебе стоит их пить сейчас. Может все же тебе пойти прилечь? Не ругайся только, я все понимаю.
Он молча качает головой, глаза прикрыты.
-У меня голова болит, надо, чтобы хотя бы она перестала. - говорит он, выдавливая из блистера таблетку.
Она кивает. Он запивает лекарство водой, стакан с которой стоял ранее. Чай пока еще горячий. Она не уходит, садится рядом.
-Я пойду потом отдохну, не волнуйся.
-Когда?
-Когда отправлю эту штуку в тесты.
-А если это уже не сегодня будет?
-Значит, - он замолкает на несколько секунд, но потом продолжает. - Это будет завтра. А завтра будет еще больше развлечений.
Он прав, и она это понимает.
-Жень, - говорит он. - Сашу покорми обедом. Я пока доделаю тут кое-что. Точнее, попробую доделать.
-Так уже. Я тебя отвлекать не хотела.
-А сама то ела?
-Нет еще. С тобой хотела.
-Ну милая, я, правда, сейчас не хочу. А тебе нужно. Можешь обедать, а я рядом поработаю.
-Да нет, лучше не буду тебе мешать, на кухне перекушу. Или у Саши. Ты зови меня, если вдруг что, хорошо?
Она встает, чтобы идти на кухню.
-Жень, - говорит он тихо и неуверенно, беря её за предплечье.
-Да.
-Помнишь, ты просила меня целовать тебя в лоб? Ну когда тебе плохо или страшно было.
-Конечно.
-Сделай сейчас то же самое для меня…, пожалуйста. Просто… чтобы голова перестала гудеть…
Она смотрит на него. Его глаза прикрыты. Левая рука на клавиатуре. Пальцы слегка дрожат. В голосе не просьба, а уязвимость, что-то такое, что он раньше не показывал.
-Конечно, - шепотом повторяет она.
Он подходит ближе. Наклоняется. Целует его в лоб, туда, где еще продолжает пульсировать боль, но уже чуть более слабая.
-Спасибо, - шепчет он.
Она снова кивает и уходит на кухню. Он пытается смотреть на экран: строки с кодом, чат с шефом, открытые вкладки с документацией. Не особо получается сконцентрироваться, таблетка только начала действовать.
Через час он выкладывает библиотеки и исполняемый файл на тестовый сервер. Головная боль и боль в теле почти прошли. Смотрит, кто будет проверять.
“Юля, блин… Зачем я вспомнил о ней вчера? Давно что-то она у меня ничего не тестировала. И надо именно сейчас. Нет, мне она на фиг не нужна сама по себе. Хотя и она тут не причем. Просто я виноват как будто бы. Хотя ничего сделать не успел. Но все равно виноват, я считаю. Ладно, может, прокатит без багов, меньше с ней контактировать придется.”
Меняет в задаче статус на “Выполнено”. Пишет Алексею в чат: “Готово для тестирования.”
Почти сразу ответ: “Отлично. Ты молодец, как всегда. Если что, есть время для правок. Спасибо!”
Он вздыхает. Но облегчения это не приносит. Только ощущение какой-то пустоты. И вины снова. Он пишет новое сообщение: “Мне кажется, я заболеваю. Температура высокая без видимой причины. Завтра утром кровь сдаю, там видно будет что. Очень сильно постараюсь продержаться. Но не всё зависит только от меня” Несколько секунд думает, отправлять или нет.
“Блин, не знаю… Он рассчитывает на меня. Сейчас мне вроде нормально, отпустило. Но…если мне станет хуже потом? Пусть уж лучше он готов будет.”
Нажимает “Enter”. Сообщение уходит. Через минуту Алексей отвечает: “Никита, я тебя понял. Заканчивай тогда на сегодня, а завтра видно будет. У Юли другая крупная задача еще сейчас, думаю, всё равно она до завтрашнего утра к твоей не доберется. На сегодня точно отдыхай. И к врачу все же сходи.”
Он вздыхает. “И этот о Юле. Ну хоть хорошо, Лёха с пониманием отнесся.”
“Спасибо, Алексей.” - коротко отвечает он.
Он закрывает ноутбук. Допивает остывший чай. Голова все еще тяжёлая, но боли нет. Женя с Сашей на улице. Саша бегает по двору, она просто сидит на скамейке.
“Пусть бегает, и так мы его зажарили этими занятиями” - думает он.
Он выходит на улицу. Подходит к ней. Садится рядом. Закрывает глаза руками.
-Ты как? - спрашивает она.
-Лучше.
Она трогает его лоб. Уже не такой горячий.
-А с работой?
-Закончил. Шеф сказал - отдыхать. Я написал ему, что приболел.
-И правильно сделал.
-Но это только на сегодня. Завтра - отталкиваемся от обстоятельств.
-Завтра в любом случае первым делом ты сдаешь анализы. Даже если будешь хорошо себя чувствовать. Мы с тобой поедем. Тут, правда, не так далеко. Если надо будет, я сама за руль сяду, хоть я побаиваюсь твою машину, мне моя привычнее. Но ничего страшного, я справлюсь. Расстояние маленькое и скорости здесь не большие. Если ты позволишь, конечно. Ты же сам говорил, что все, как везде.
-Жень, да, все, как везде. Давай завтра от ситуации отталкиваться. Думаю, что я сам справлюсь.
-Хорошо, только давай без геройств.
-Я никогда и не был героем.
-Мне кажется, что был. Но не суть.
Она кладет руку ему на плечо и смотрит в его усталые, немного красные глаза.
-Иди поспи, пожалуйста. Тебе сам начальник сказал отдыхать.
-Жень, я не хочу спать.
-Ну просто приляг, значит.
Он кивает. Встает. Делает несколько шагов.
-Никит…
Он оборачивается.
-Пожалуйста, - говорит она. - Больше никогда не говори “Без меня вообще никто не облезет”.
Он вздрагивает. Улыбается с легкой усмешкой. Хочет что-то возразить. Но не возражает.
-Уговорила, - соглашается он.
Глава 23. Помоги моему неверию.
Вторник. Утро. Он просыпается с ощущением, будто по нему потоптались слоны. Тело ноет, голова болит. Но как будто бы по ощущениям легче, чем вчера. Однако вставать не хочется.
Она просыпается тоже. Поворачивается к нему. Видит, что он не спит. Первым делом трогает лоб.
- Никит, у тебя опять температура.
- Да, я в курсе. Ощущаю в полном объеме. Но вроде все таки лучше, чем вчера. И по прежнему ничего другого: ни соплей, ни живота.
- Это ни о чем не говорит, - отвечает она, беря с тумбочки градусник и протягивая ему.
Он берёт его. Она встает.
- Пойду Сашу разбужу. Мы с тобой поедем на анализы. Ты измеряй пока, потом вставай и одевайся.
- Жень, пожалуйста, давай я один. Я не хочу строить эти пирамиды Хеопса. Сашу будить, Сашу собирать… Как он там вести себя будет - тоже неизвестно.
Она останавливается у двери.
-Мы можем тебя в машине подождать, в чем проблема?
-Да не хочу я…
-Чего ты не хочешь?
Он молчит. Смотрит в стену. Потом в потолок. Потом шепчет:
-Я не хочу, чтобы ты и он видели меня таким. Сколько времени я всё тянул. А теперь… слабый муж, больной папа. Папа…что-то не может. Да блин… И не хочу я, чтобы ты меня жалела. И чтобы… он это видел.
Он прикрывает глаза, продолжает подмышкой держать градусник. Она возвращается, садится рядом с ним.
-Ничего не понимаю, Никит. Он знает тебя как… просто тебя. Мне кажется, Саше без разницы. Тем более помнишь, как он сказал тебе “Не переживай” пару дней назад? Может быть, сейчас скажет “Папа, выздоравливай!”. И ты ради этого поправишься быстрее. Ты не хочешь, чтобы я жалела? Ну тут… я даже не знаю.
Он пытается улыбнуться, но не получается.
-Жень, я уже признавал, что… не герой. Но всё равно не выходит из головы, что муж и отец… должен всё… Понимаю, что бред… Но не могу иначе…
-Ты не должен всё, - качает головой она. - Ты привык всё тащить. Но ты живой… Ты устал. И сейчас болеешь.
-Мне просто…стыдно.
-За что?
-Что не справляюсь. Что работаю на остатках. А теперь эта температура. Вдруг там критичные баги, а я не успею… Вдруг подведу.
-По-моему, ты сейчас из-за плохого самочувствия сам себя накручиваешь. Ты всегда справлялся. И сейчас так будет. Только надо выяснить, что у тебя. И никого ты не подводишь. Ты болеешь. Это разные вещи.
-Ладно… - выдыхает он, прикрывая глаза.
-Ну вот. Я пошла будить Сашу.
Несколько секунд она молчит. Думает. Потом добавляет:
-Хотя нет. Самой одеться надо сначала, умыться. Чтобы время потом не тратить. Кстати, глянь, сколько у тебя.
Он вынимает градусник и протягивает ей. Она берет, прищуривается.
-Ни фига себе! - громко и возмущенно говорит она. - Уже 37,9. Это с утра пораньше. И возможно, еще даже не до конца держал. Подержи еще пару минут. Я пока оденусь. Сейчас сбивать температуру ничем не будем. Потом.
Он опять берет градусник и продолжает мерить. Через две минуты она стоит перед зеркалом, одетая в джинсы и футболку, быстро и небрежно причесывается.
-Никит, ну сколько?
Он снова отдает ей градусник. Она снова внимательно смотрит.
-Все так же. Но все равно это очень много. Я умываться и Сашу будить. Ты пока одевайся.
-Жень, - он тяжело вздыхает.
-Что такое? Тебе плохо?
-Нет, - качает головой он, - я просто ехать не хочу. Хочу просто лежать.
-Никит… Ну здрасьте. Мы о чем договаривались?
-А если Саша истерику устроит там? Сейчас утро точно не по его плану пойдет.
-Я его уведу и попробую успокоить. В первый раз что ли? Ну и сейчас попробую его заранее подготовить. Сказать, что папе надо к врачу и мы пойдем с ним.
-А если он тебя укусит, как тогда?
-Я постараюсь этого не допустить. Опять же, в первый раз что ли? Это точно не повод не ехать.
-Да я понимаю, - он еще раз тяжело вздыхает. - Ладно. Только за рулем я.
-Ты уверен, что сможешь?
-Да.
Она кивает. Тихо выдыхает. Почти незаметно.
“Хорошо, что все-таки он сможет. Боюсь я водить чужие машины. Его - особенно. Конечно, в крайнем случае мне пришлось бы. Но хорошо, что сейчас не крайний. Блин, о чем я думаю? Тут бы главное, с ним ничего серьезного не было бы, а я радуюсь, что за руль садиться не придется. Вот и кто я после этого?”
Она выходит из спальни. Он, собираясь с силами еще примерно минуту, тоже встает. Слышит её голос, доносящийся из комнаты Саши: “Просыпайся, зайчик. Папе нужно к доктору. Мы поедем с ним.”
Через несколько секунд - снова её голос: “Саша,... давай просыпайся. Что ж тебя, как назло не добудишься? Когда не надо, ты просыпаешься очень легко.”
Через час они в лаборатории. Он сидит на стуле в коридоре. Голова тяжелая. Смотрит в окно, не отрываясь, хотя картина за стеклом вполне заурядная: обычный двор, женщина с собакой, паркующийся автомобиль. детская площадка. Два мальчика. Один бежит за другим с игрушечным автоматом. Может, играют в бандитов, может полицейский ловит преступника. По возрасту дети примерно как Саша. И снова тот случай, когда триггером становится просто обычная жизнь. Понятно, что это не вызывает острого гнева или слёз. Но тупая боль остается тупой болью.
Она стоит рядом. Смотрит на него и на его взгляд. Видит за окном ту же картину. Ту, которую постоянно видит и сама, но. никак не может научиться не реагировать. Ну или хотя бы не думать о том, что это могло быть и в их жизни. Но сейчас она об этом не дает себе подумать сама. Во второй раз перепроверяет направление, список уже оплаченных анализов и подтверждение срочности.
Саша рядом сидит. Держит плюшевого слона, не овцу. Почему то сегодня он захотел взять именно его, опять же по только одному ему известной логике. Его взгляд потерянный. Он не понимает, что происходит и зачем он здесь. Однако просто сидит с игрушкой, едва заметно покачиваясь.
-Следующий, заходите!
Она отдает ему лист с направлением и кивает.
-Иди.
Он в кабинете. Пока медсестра завязывает жгут он думает:
“Хочу домой. Хотя… а дома что? Непонятно, что с работой. Со вчерашней задачей. Вдруг баги какие-то нашлись. Ой, их же Юля еще ищет. Хоть бы ничего не нашла. Пусть просто статус задачи поменяет, что все с ней окей.”
Укол. Почти не чувствует.
“Блин, а как я вообще сегодня что-то сделаю? Может, все-таки сказать Лёхе, что не смогу. А если подведу всех?”
Голова немного кружится.
-Все. Минут пятнадцать подержите повязку, потом не забудьте снять. Первые результаты будут примерно к двум часам дня. Придут к вам на почту.
-Хорошо, - едва заметно кивает он. - Спасибо.
Он возвращается к Жене и Саше. Саша отвлекается от слона и поднимает взгляд на отца. Тот садится на свободный стул рядом.
-Никит… Ты как?
-Жить можно, - кивает он.
Саша несмело трогает повязку на его руке. Несколько секунд. Потом тихо говорит:
-Папа…рука…болит.
Он смотрит на сына. На его руку, которой тот касался его повязки. На его лицо, в котором почти нет эмоций, но откуда-то взялась эта забота, которую мальчик сумел выразить.
-Не болит - мягко говорит он. - Просто укол был. Помнишь, как у тебя кровь брали?
Саша не отвечает. Она осторожно проводит рукой по волосам мальчика.
-Саша, папа заболел, - тихо говорит она. - Но все будет хорошо. Мы его обязательно вылечим. Тетя Алёна уже едет к нам.
Она кладет руку на плечо Никиты.
-Никит, - говорит она. - Алёна едет к нам. Поедем домой. Ты сам за рулем сможешь?
Он молчит, но медленно кивает.
В машине молчание. Он сосредоточен на дороге, она смотрит то в окно, то на него. Саша тихо перебирает слона. Через полчаса они дома.
Он за ноутбуком. Она на кухне. Саша в гостиной занят игрушками.
Сообщение в рабочем мессенджере. От Юли. Он замирает.
“Господи, неужели там есть баги. Я не хочу именно сейчас с ней общаться. Она не виновата. Но я чувствую вину.”
Он читает: “Никита, помоги, пожалуйста по задаче составить запрос к базе. У меня не получается. А нужно сверить с тем, что твоё приложение обрабатывает.”
Он закрывает глаза.
“Что за бред? А если я ей какую-нибудь фигню сочиню? И так действительно какую-нибудь ошибку упустим.”
Пишет ответ: “Юля, меня просить об этом некорректно. Попроси другого разработчика. Или аналитика. Я сам мог неверно понять. Ну или загугли. Мне казалось, ты знаешь sql.”
Саша бегает из одного угла гостиной в другой. В одной руке овца, в другой слон. Бегает и вокализирует.
“Ок” - приходит сообщение от Юли.
Кто-то еще что-то написал. Это начальник.
“Никита, как самочувствие? Ты можешь работать сегодня? Говори, как есть.”
Он потирает виски. Голова болит. Каждый взгляд на экран - боль.
“Блин, я, правда…больше не могу”.
-Да заткнись ты уже! - кричит он на Сашу, продолжающего бегать и радостно вскрикивать.
Саша останавливается посреди комнаты и замирает. Не двигается. Смотрит на отца широко раскрытыми глазами. В гостиную заходит она. С чаем и градусником.
-Никита, - говорит она грустно, стараясь сдержать упрек в голосе. - Ну что опять?
Он морщится от боли в голове и теле. “Ну вот…Все, как всегда. Опять я веду себя так, как не хотел бы.”
-Саша, прости, я не хотел. Я не хотел на тебя кричать сейчас. Мне просто плохо. Женя… Милая, прости. Умоляю.
-Да я-то тут причем?
Она ставит чашку рядом с ним. Смотрит на него. Взгляд странный. Сочувствующий и строгий одновременно.
-Так, Никит, - спокойно, но уверенно говорит она. - Давай заканчивай. Пиши начальнику, что не можешь больше. Без всяких отговорок.
-Женя…
-Никита…
Саша медленно подходит к нему. Кладет ему на колени обоих плюшевых зверей. Он пытается обнять мальчика, но тот отстраняется.
-Никит, - мягко говорит она, смотря на экран. - Ну я же вижу, что тебя сам начальник спрашивает. Пиши, как есть. Пожалуйста.
Он колеблется. Несколько секунд еще думает.
“Она права. Я, правда, сижу с трудом. Даже одежда на мне давит на меня.”
-Хорошо, - кивает он.
Пишет в чат: “Да, Алексей, чувствую себя отвратительно. Вряд ли смогу дальше. Извини.”
Спустя пару минут приходит ответ: “Никита, давай занимайся здоровьем. Если будут баги, поправят другие. Просто держи меня в курсе дела. Лечись и восстанавливайся.”
Он читает. Перечитывает. Выдыхает с облегчением. Пишет: “Спасибо”. Закрывает ноутбук.
-Ну вот, - улыбается она. - Молодец. Давно пора было. Пей чай пока. И температуру измерь снова. Я пойду Алёну встречу. Она подъехала почти.
Она кладет градусник на стол и уходит. Он остается с Сашей, который уже сидит на полу в углу комнаты и теребит плюшевого зайца. Смотрит на сына.
-Саша, - шепчет он, складывая руки. - Я очень стараюсь. Но у меня не всегда получается. И иногда я делаю только хуже.
Саша на секунду оборачивается на отца, но потом снова переключается на зайца. Никита продолжает сидеть рядом с закрытым ноутбуком. Глаза закрыты, руки сложены.
“И хуже я иногда делаю как раз этими стараниями. И как быть? Что делать? Я сам ничего не знаю. Но… ведь были же какие-то ответы здесь все это время.”
В голове обрывками всплывают строки из тетради. Разные. Почти без звука одними губами он произносит:
-Я не знаю… Я ничего не знаю… Но… помоги моему неверию.
Глава 24. Параллели.
Он слышит шаги и женские голоса. Все громче и отчетливее. Это Женя и Алёна. Женя заходит первой. За ней Алёна с большим рюкзаком и пакетом.
-Никита, привет, Саша, привет, мой хороший, - бодро и звонко говорит Алёна, удивленно смотря на Никиту. - Ты что, ещё работать пытаешься?
Саша подбегает к Алёне. Она ему хорошо знакома. Не здоровается. Просто одним движением гладит её по руке. Она присаживается к нему. Он отводит взгляд, но продолжает стоять рядом.
-Привет, - пытаясь улыбнуться говорит он. - Нет, все, я закончил. Меня отпустили болеть.
-Давно была пора заканчивать! - строго говорит Алёна. - Результатов каких-нибудь еще нет, наверное?
Он качает головой.
-Ясно. Температуру когда в последний раз измерял?
-Утром перед тем, как ехать сдавать анализы. Было 37,9.
-Полагаю, сейчас уже гораздо выше. Так, бери градусник, иди в комнату и до пояса раздевайся. Я пока руки помою и приготовлю все. Женя, мне, возможно, будет нужна твоя помощь. Сможешь Сашу чем-то занять? Хотя бы на короткое время.
-Да, сейчас посажу его за пазлы или раскраски дам. Ну придумаю что-нибудь.
Он встает и медленно идет в спальню. Женя уводит Сашу в его комнату.
Через 15 минут он, она и Алёна в спальне. Алёна достает из рюкзака фонендоскоп, шпатели, тонометр. Подходит к нему. Смотрит градусник.
-Какая прелесть! 39,7. Значит, Никита, слушай меня внимательно. Мне не врать и слушать меня. Если что-то болит, говори. Если в процессе осмотра, где-то что-то заболит, тоже говори. Сейчас не до подвигов. Я очень хочу верить, что ничего серьезного. Но… не дай Бог. Хоть бы поскорее, хотя бы общие анализы пришли. Сейчас я буду тебя смотреть. Абстрагируйся от того, что я друг вашей семьи. Я врач сейчас тоже. Женя, сходи за водой. Парацетамол у меня есть. Лучше побольше принеси сразу.
Она подходит к нему с фонендоскопом в ушах. Слушает легкие.
-Дыши глубоко.
-Алёна, мне нормально…
-Никита… Прекрати. Делай, пожалуйста, то, что я говорю.
Он думает опять возразить, но сглатывает и кивает.
В лёгких чисто. Слушает сердце.
-Давление измерю сейчас еще. Я бы на твоем месте к кардиологу сходила по возможности. Но сейчас это все явно не из-за этого.
Берет шпатель.
-Горло покажи, пожалуйста.
Он широко открывает рот. Она не находит ничего критичного.
-Здесь чисто, - говорит она. - Да и кожные покровы без особенностей.
Женя возвращается со стаканом и литровой бутылкой воды.
-Ага. Спасибо, - кивает ей Алёна. - Никита, ляг, пожалуйста, живот посмотрю твой.
Он ложится на кровать. Голова на подушке, глаза закрыты. Лицо напряжено. Женя также напряженно смотрит на него.
-Никит, - спрашивает она. - Мне выйти?
-Нет, - тихо, почти шепотом отвечает он. - Пожалуйста, останься.
-Никит, не больно? - спрашивает Алёна.
-Нет, - качает головой он.
-Не врёшь?
-На чём поклясться?
-Не смешно. Ладно, дай палец, сатурацию проверю еще.
Надевает пульсоксиметр. Ждет показаний.
-Ну можно считать, что нормально. Сейчас давление еще измерю.
Измеряет. Манжета неприятно давит на руку. Он нетерпеливо морщится.
-Слегка повышенное. Обещай до кардиолога прогуляться потом, ладно?
Он молча кивает.
-Женя, ты ему напомни потом об этом, если что.
Она растерянно кивает.
-Алён, а сейчас то что?
-По своему осмотру я пока ничего критичного сказать не могу. Ждем результатов. Воду налей ему, пожалуйста.
Она наливает воду в стакан. Алена протягивает ему таблетки. Он берет их, не возражая. Морщась, запивает водой.
Проходит час. Он лежит на кровати под одеялом. Глаза полузакрыты. Температура не снижается. Приходят первые результаты на его почту. Он открывает письмо в телефоне и, не глядя, протягивает его Алёне. Она внимательно читает.
-Ну что я могу сказать… Не скажу, конечно, что все идеально. Что-то по верхним границам все же есть. Но явно не то, что могло бы вызвать текущее состояние. Видимо, долго был в стрессе и на износ. А теперь организм говорит “Хватит”. Такое бывает. Плохо, что температура не спадает. Ладно, сейчас разберемся. Он еще и обезвожен, пить же его не заставишь по чуть чуть. Женя, мне нужна твоя помощь.
Он продолжает лежать. Взгляд затуманенный. От приливов пота чувствует леденящий холод и боль. Речь бессвязная.
-Кристина,... прости…Ты не виновата, что не понимаешь математику. Тебя и так мать чихвостит, как и меня в свое время. А я тебя защитить не могу… Да и сам ору на тебя, когда задачи решаем.
Алёна смотрит на него, доставая инфузионную систему из упаковки.
-Ну началось… Жень, не пугайся. Сейчас он будет так. А кто такая Кристина?
-Его младшая сестра. Ей четырнадцать. И у неё с математикой плохо, особенно с геометрией. Вообще ей не дано. Ну вот они иногда домашку вместе по видеосвязи делают. Он, конечно, старается держаться, но иногда такой мат проскальзывает, что я удивляюсь, что он так умеет. Слушаю и ржу. Даже записать хочется. Но…
Она замирает. Лицо становится серьезным.
-Алёна, он что, бредит?
-Да. Сейчас задача сбить эту температуру.
Он продолжает бессвязно говорить.
-Мама… я не стал тем сыном, каким ты хотела меня видеть. Не оправдал твоих ожиданий. Прости… Я не знал, как… Ты говорила, что не будешь меня любить… А я пытался… Папа, прости, я бросил диссертацию…Я не Никита Андреевич… Мама, папа... это не я испортил ту сумку.
Он тяжело дышит. На щеках слёзы.
-Жень, - кивает Алёна, - Ты готова? Давай.
Он начинает говорить громче.
-Нет! Тетя Даша, уйди. Не трогай меня, не надо уколов. Я сам. Уйди.
-Никит, это я, Женя. Потерпи, пожалуйста, я должна тебе помочь. Я аккуратно. Позволь мне.
Он замирает. Несколько секунд молчит, продолжая тяжело дышать. Морщится от боли.
-Женя, ты? Или тетка? Нет…Я не могу больше терпеть. Хватит… Уйдите все…
-Никита, я всё уже, - тихо и мягко говорит Женя, кладя шприц на тумбочку. - Прости… я не могу позволить тебе не лечиться. Ты же мне не разрешал. Сейчас Алёна тебе еще капельницу поставит.
-Какая Алёна? Кто это еще?
-Алёна, врач, моя подруга.
-Уйдите все…Пожалуйста, - стонет он. - Господи, как же я виноват перед всеми… Юля… нет… Юля - это глупость… Ничего не было. Быть не могло… Я люблю Женьку… Только её… Женя, где ты? Женя, прости меня, ничего не было, клянусь, я только подумать успел.
Она замирает. Поднимает брови.
-Никита, я здесь. Это я. Какая Юля?
Он оборачивается на неё. Взгляд по прежнему туманный.
-Жень, - резко обрывает Алёна. - Сейчас выяснять точно не время. Да и не знаю, надо ли когда-нибудь. Будь с ним мягкой и доброй. Это ему нужно сейчас больше всего. Ты же видишь, он и так чувствует вину за всё.
Она сглатывает и молча кивает.
-У меня все готово. Держи его руку и раствор.
Она берет его за руку. Алена завязывает жгут и ищет вену. Обрабатывает кожу. Он снова дёргается.
-Уйдите все…Тетка, мама, уходите!
-Никита! - твердым голосом говорит Алёна. - Посмотри на меня.
Он замирает. Она продолжает.
-Никакой твоей злой тетки здесь нет. Мамы тоже нет. Здесь я и Женя. И мы тебе помогаем. Или ты мне позволяешь сейчас прокапать тебя, или я вызываю скорую. Но так оставлять нельзя. Смирись.
Он молчит. Алена находит вену. Вводит катетер. Раствор начинает медленно капать.
Через пятнадцать минут он расслабляется. Глаза закрыты. Дышит ровно. В комнату забегает Саша. Женя прикладывает палец к губам.
-Саша, тсс, - шепчет она. - Тихо. Папа спит. Папа болеет, он устал.
-Жень, - тихо вздыхает он. - я не сплю еще. Пусть подойдет.
Саша подходит. Ничего не говорит. Просто кладет руку на голову отца. И держит. Она кладет свою руку сверху руки мальчика.
-Родной мой, - она продолжает говорить шепотом. - Ты нам очень нужен. Остальное не имеет значения. Пожалуйста, выкарабкивайся быстрее. Не для работы. Просто. Ни о чем не думай. Мы в выходные заберем нашего сфинкса. Я позавчера договаривалась. Хотела ближе к делу сюрпризом сказать. Он уже подрос. У нас будет кот, которому можно простить всё. А его хозяину - бессмысленные сообщения шефу. Ты же хотел. И у Саши появится такой смешной лысый друг. Представляешь? Он скоро будет у нас. Я уже заказала всё для него. Только… не болей, пожалуйста.
Он слушает. Глаза закрыты. Уголки губ чуть-чуть приподнимаются. Он кивает.
Алёна тоже кивает. Правда, в её глазах читается лёгкое удивление.
-Жень, - тихо говорит она. - Все хорошо. Ему лучше. Но я остаюсь у вас до завтра точно. Ты же не возражаешь?
-Алёна, ты что, конечно, нет. Я сама тебя хотела об этом попросить. Но не знала, как.
-Глупости, - улыбается Алёна. - Я всё равно к вам только завтра собиралась. Сейчас капельница закончится, он заснет - пойдем поболтаем, чай попьем.
Проходит еще десять минут. Он спит. Алёна трогает его лоб, влажный от испарины.
-Нормально, - шепчет она. - Спадает. Пойдем. Пусть спит.
Женя берет Сашу за руку и они втроем выходят. Женя аккуратно прикрывает дверь.
Они на кухне. Женя ставит чайник.
-Жень, - говорит Алёна. - Ты про сфинкса говорила. Вы правда лысого кота хотите?
-Да. Мы его уже почти купили, можно сказать. Забрать только осталось.
-Тебе же они вроде раньше не нравились.
-Это Никита хотел. Я решила его поддержать. Но знаешь, я теперь сама хочу. Он такой классный. Сейчас фотку покажу.
Она берет телефон. Листает фото в галерее. Находит котёнка. Протягивает телефон Алёне.
-Ааа…прикольный. - смеётся Алёна и добавляет. - Все правильно, молодец, что поддержала его. Даже в такой, казалось бы, глупости. Ну и в целом, вам веселее будет, что-то новое. И Сашу можно учить заботе.
Женя кивает. Чайник вскипел.
-Блин, Алёна, - смущенно говорит она. - А к чаю-то у нас и нет ничего…
Алёна улыбается.
-Это тебе так кажется. Я тортик маленький привезла. В холодильник поставила. Перед тем, как Никиту осматривать. Ты как раз Сашу в его комнату уводила.
-Алёна, ну ты даёшь…
-А что такого? Я догадывалась, что тебе не до этого будет.
-Спасибо.
-Да в чём вопрос? Неси чашки, я торт беру. Нож не нужен, там уже кусочки. Саше же можно?
-Да, думаю. Угостим и его.
Женя ставит на поднос три чашки и блюдца. Наливает кипяток, заваривает пакетик. Саше послабее. Алена достает из холодильника торт и берет чайные ложки. Идут в гостиную. Садятся за стол. Саша с ними. Алёна открывает коробку. Женя берет блюдце и кладет первый кусок на него. Ставит перед Сашей и даёт ему ложку.
-Саша, пробуй тортик. Тётя Алёна привезла.
Саша неловко начинает ковырять ложкой свой кусок. Женя кладет торт себе и Алёне. Пробует.
-Вкусный. Нежный такой.
-Угу, - говорит Алёна, пробуя свой кусок. - Жень, знаешь, что я подумала.
-Что?
-Он там… про какую-то Юлю говорил. Я так понимаю, ты не в курсе?
Лицо Жени становится серьёзным.
-Нет, - отвечает она.
-Он говорил, что ничего не было и он любит только тебя. Говорил, что были только мысли. Ну вот… Может быть, ты забудешь об этом? Мне кажется, не стоит ему напоминать, если он сам не вспомнит. Он и так чувствует себя виноватым. Я так понимаю, он давно живет в постоянном стрессе, вине, переживаниях. Просто очень хорошо держится, маскируя это под что-то. Ты же раньше говорила, что он с тобой мало говорит, отмахивается от разговоров. Но тут… гораздо серьёзнее.
-Алёна, я знаю это. Ты абсолютно права. Я не буду ему ничего говорить про то, что он в бреду сказал. Даже если и было что-то… Ну, было и было. В конце концов, я тоже не подарок. Думала, что пожертвовала всем и самой собой. Но он тоже жертвовал и молчал.
-И вот, во что это молчание может вылиться. Он просто физически не выдержал. Это было накоплено давно.
-Ну да, - вздыхает Женя. - хоть бы эта температура больше не поднималась.
-Посмотрим. Пусть спит пока.
Они продолжают пить чай и есть торт. Саша ест медленнее всех.
-Жень, - продолжает Алёна. - Но ты и на себя забивать не должна. Я понимаю, что со стороны легко говорить, я знаю, как у вас ситуация. Но у тебя и так проблемы есть. Сейчас ты выглядишь в целом хорошо. Но надо дальше заниматься своим здоровьем. Ты сейчас уже увидела, что может быть даже на ровном месте.
-Несколько дней назад, думаю, что не очень я выглядела. С Сашей ходили к врачу. Там тетка врач попалась такая… Такие слова говорила страшные. Что типа было бы у Саши все хорошо с головой, цены бы ему не было. Про второго ребёнка…
Женя прикрывает глаза рукой.
-Жень, я тебе про это ничего сказать не могу. Просто не имею права. Это только ваш выбор. Но… тебе нужно быть полностью здоровой. Даже для этого, если вы захотите. Поэтому по возможности сама анализы повтори те, что раньше сдавала. А лучше через пару недель выберись ко мне в клинику. Попробую тебя еще к одному доктору направить. Хороший.
-Спасибо, Алён.
-За что? То моя работа, а ты мне не чужой человек. А про ту тетку…Ну к сожалению, это жизнь. Идиотов всегда хватало и будет хватать. Я понимаю, что тебе от этого не легче, но… Ладно, Жень фиг с ними со всеми. Я о другом хочу сказать.
Алена кивает головой на вазу с теми самыми белыми розами.
-Розы… красивые. Никита подарил?
-Нет, - смущенно улыбается она. - Я уже в связи с его температурой перестала их замечать. А зря. Это… я купила.
-Да ладно, - удивляется Алёна. - Сама себе?
-Не совсем. Для нас всех.
-А…В связи с чем?
-Ой, Алён…Долгая история…
Алена делает очередной глоток чая. Смотрит на розы. Потом на Женю.
-Расскажешь?
-Даже не знаю, как начать. Ну короче говоря, про гнездо с шершнями помнишь?
-Ну да.
-Тогда Никита на чердаке нашел сундук. Я изначально была против того, чтобы он смотрел, что там. Ну сундук и сундук, стоит и стоит, думала, что там такого необыкновенного может быть. А Никите почему-то все же очень хотелось узнать, что там. Ну и он его открыл. Там оказались некоторые вещи одной женщины. Как мы понимаем, жила она не сейчас. Может быть, это было двадцать-тридцать лет назад. Может быть, ещё больше. Может быть, меньше. Не знаю. Мы видели фото, оно старое. В общем, у неё был сын Лёва. И, судя по всему, он такой же... как Саша. Только тогда об этом не говорили, как сейчас. Она оставила свою тетрадь.
Она замолкает. Несколько секунд ничего не говорит. Сглатывает. Продолжает.
-Рассказывать, правда, долго. И сложно. Я вряд ли смогу передать все, не исказив смысл и не упустив что-то важное. Лучше я тебе покажу её.
-Да, давай. История, правда, интересная. Даже не верится, что такие совпадения бывают.
-Мне тоже не верится до сих пор. Тетрадь у нас в спальне. Я принесу сейчас. Заодно посмотрю, как там он.
-Ага. Только тихо. Постарайся не разбудить его.
-Конечно. Саша, посиди с тетей Алёной. Я сейчас приду.
Она выходит. Алёна и Саша остаются. Саша продолжает ковырять уже хорошо расковырянный свой кусок торта, не глядя на Алёну. Кладет в рот маленький кусочек, по сути несколько крошек.
-Саша, вкусный тортик? - спрашивает она.
-Вкусный тортик, - повторяет он.
Она понимает, что это эхолалия. И знает, как долго и упорно Женя борется с ней.
-Саша, а тортик какой?
Саша молчит. Возможно, думает. Потом отвечает:
-Круглый.
-Ну да, - улыбается Алёна. - По крайней мере, такой он был. А на вкус он какой?
-Круглый, - повторяет Саша.
-Это по форме. А на вкус он какой?
-Сладкий, - спустя небольшую паузу отвечает он.
-Да. Все правильно.
Женя возвращается с тетрадью в руках.
-Ну как? - кивает Алёна.
-Нормально. Спит глубоко. Не горячий. По крайней мере не такой, как раньше. Спасибо тебе огромное.
-Да ну ладно тебе. Саша, кстати, мне сейчас рассказал, что тортик круглый и сладкий. Все же правильно. Ты не зря стараешься.
-Ой, Алён, столько усилий, а выхлоп еле-еле.
-Ну все равно. Не обесценивай. Давай, что там?
-Ну вообщем, это тетрадь той женщины. Она была одна. Она не винила бывшего мужа, наоборот, чувствовала свою вину. Её осуждали. За то, что у неё сын другой. Она писала о своей боли, своих страхах, о том, как ей хочется здоровую дочку и, чтобы просто была обычная семья. О том, как ей хотелось бы, чтобы просто было нормально. Там даже были её личные молитвы.
Алёна внимательно слушает, её лицо становится очень серьезным. Женя продолжает.
-На неё давили окружающие. Кто конкретно, из текста непонятно. Но это мог быть кто угодно: врачи, учителя, соседи, родственники. Впрочем, как и на нас. Ну вот и там был текст, в котором она хотела показать своё сопротивление. В нём она рассуждала о том, что такое норма. Она писала свою правду, зная, что, возможно, её никто не прочитает. Короче, я могу еще долго говорить, прочти сама. Вот этот текст.
Она находит нужную страницу и протягивает тетрадь Алёне. Та берет её. Внимательно читает. Лицо напряжено. Местами хмурится. Наконец поднимает глаза от текста.
-Ничего себе, - шепчет она. - До мурашек. Теперь понимаю. Слов нет.
Женя кивает. Алена сидит неподвижно.
-Жень, можно я ещё что-нибудь посмотрю здесь? - спрашивает она.
-Алёна, что ты спрашиваешь? Это же не моя собственность.
Алёна начинает листать тетрадь. Что-то пролистывает, где-то взгляд задерживается дольше. Лицо по прежнему серьезное. Глаза увлажняются. Местами качает головой.
-Нет, это что-то невероятное, - тихо говорит она. - Тут столько всего… как будто про вас.
-Алён, гораздо больше, чем ты себе это представить можешь. Я каждый раз в шоке. Была ситуация, когда Саша случайно наваял всяких дел в программах Никиты по работе, и Никита страшно ругался на него. Потом очень сожалел об этом. И почти сразу мы нашли текст, где Лёва разбил её любимые духи, и она накричала на него. И тоже потом испытывала вину. Да и не только это. Я с Никитой смогла о первом своем сексуальном опыте поговорить тоже благодаря этой тетради. Представляешь, Алён?
Но Алёна её не слышит. Лицо уже даже не напряженное, а, можно сказать, злое. Смотрит в тетрадь, не отрываясь.
-Алён, - с недоумением в голосе произносит Женя. - Что-то не так?
Алёна хмурится и качает головой. Потом поднимает глаза на подругу.
-Нет, Жень. Все нормально. Просто… тут и про меня тоже есть.
-Да ладно… А что?
-Вот это. Смотри.
Алена показывает рукой на строки, которые секунду назад впивались в неё, как иглы. Они вместе читают про себя:
“Если бы кто только знал, сколько раз я хотела выбросить эту тетрадь. Нет, не выбросить. Сжечь, чтобы не осталось ни малейшего следа. И все из-за него. Из-за того негодяя, который не даёт мне покоя уже третий год. Почти каждое утро испачканная входная дверь. Запах мочи. Соседи жалуются. Или цветы под дверью. Как же я уже ненавижу цветы! И все из-за него. Его же из стороны в сторону кидает, он же меня то любит, то ненавидит. “Любит” настолько, что будучи женатым влез в мою жизнь, не сказав о своем семейном положении. А потом врал, что развелся, но на мне жениться не может, потому что якобы не уверен во мне. В каких-то моих чувствах. Непонятно, какие фейерверки любви я ему должна ему была показывать. Но все это была ложь, он не разводился, я подсмотрела его паспорт. Но он продолжал врать, придумывая что-то на ходу. И якобы я ему испортила жизнь, он же оставил семью из-за меня. А кто мне вернёт моё потраченное время, моё женское здоровье, мои возможности еще стать матерью, моё доверие к людям? И эта тварь продолжает не давать мне жить. Держать меня в страхе за себя и Лёву.
Почти каждый день выгребаю из почтового ящика его послания. В которых он пишет, какая я “психбольная” и никому не нужная. Я ещё возомнила себя кем-то, а по сущности равно нулю. Еще был вопрос, что я достигла? Интересно, что я должна была достичь и для какого? Кому что доказать? Ему? Его жене? Его дочери? Да кто они все вообще такие? Да, у него есть здоровая дочь. И есть возможность искать отдушину от семейной жизни. А у меня он украл много шансов. Очень боюсь, что все.
А еще он часто звонит мне домой. Я уже боюсь подходить к телефону. Но нельзя не подходить, вдруг позвонит кто-то важный. Иногда он молчит в трубку, и я слышу его страшное дыхание. А иногда он шепчет мне проклятия “Лера, какая ты дрянь! Ты испортила мне жизнь, будь ты проклята! Я оставлю тебя, но ты должна извиниться.””
-Лера! - вздрагивает Женя. - Её звали Валерия?
-Не знаю, - отвечает Алёна. - Судя по всему, да.
-Она нигде не писала своё имя раньше. Мы с Никитой звали её просто мамой Лёвы. Господи, какой ужас! Алёна, это же правда, про тебя тоже!
-Угу, - кивает Алёна. - Давай дочитаем.
“Иногда я срывалась до криков и сквернословия. И он пришел к моему священнику и, приукрасив все в двадцать раз, рассказывал, какая я ужасная. А еще, что каждую неделю у меня новый мужчина остается на ночь. Хорошо, что священник умный и нашел способ его вежливо выгнать. Но не только это было. Он и с коллегами моими пытался устанавливать какие-то связи. И сочинять про меня истории, что я как-то недобросовестно выполняю свою работу. Видимо, чтобы я её потеряла, и мы с Лёвой остались без средств к существованию и, может быть, я бы с поклоном пришла к нему.
И мне никто не верит. Все говорят, что мне что-то мерещится, что я преувеличиваю, что такое невозможно. Но такое возможно. И это реальность. Жестокая.
Я очень боялась, что он каким-то образом узнает про эту тетрадь. И начнет использовать мою боль против меня. Впрочем, он уже делал это много раз и без неё. Я не буду ничего делать с ней. Я знаю, что я была. Я не позволю ему стереть себя.”
Алёна откладывает тетрадь в сторону. Они обе молчат и смотрят друг на друга. Алена бледная, дыхание учащенное.
-У тебя же история уже четвертый год длится? - тихо произносит Женя.
-Да, именно так, - вздыхает Алёна.
-И как сейчас?
-Сейчас замолчал. Насколько надолго, не знаю. В последний раз давал о себе знать этой весной. Поздравлял меня с днем рождения. С телефона своего засланного казачка. С которым я еще на свидание ходила, но которого достаточно быстро раскусила. Ну я рассказывала тебе.
-Да, я помню. Ужас ужасный.
-Блин, Жень, если бы ты знала, как я устала от всего этого. Год назад же он вообще мне жить не давал. И история же у меня очень похожая на эту. Я после потери ребенка и развода вообще никак отойти не могла. Хотела побыстрее забыться в каких-то новых отношениях, снова замуж выйти, забеременеть, родить.
-Алён, конечно, помню…
-Ну вот и влезла в этот интернет. Познакомилась на свою голову. Рассказала тогда свою историю. Ну а эти твари как раз и пьют кровь из людей уязвимых, но сильных одновременно. Как и в случае этой Валерии. Смотри, все очень похоже. Этот же тоже женатым и с ребенком оказался. Правда, с сыном. И тоже скрыл это. Как потом объяснял, не хотел терять интересного собеседника, друга искал, секса не хотел. Это типа я его совратила. Какая на фиг дружба между мужчиной и женщиной?
-Алён, напомни, как ты узнала о том, что он женат?
-Да ФИО его забила в гугле и нашла резюме: семейное положение - женат, дети - есть. Честно, не хотела в это верить. Да и он ничем себя не выдавал. Так обходительно ухаживал, дифирамбы пел. Думала, что какая-то ошибка, может быть, пункты в резюме как-то по умолчанию стояли. Но один раз задала вопрос как бы невзначай, есть ли у него дети. И все подтвердилось. В итоге я еще и оказалась виноватой, что я у него не спрашивала об этом. Это не он чудак на четырнадцатую букву, что женатым полез знакомиться, а я.
-Ну конечно, Ален, а как иначе…
-Ну а дальше ты помнишь, он давил на жалость, что ему плохо, ему грустно, что ему одиноко, что они с супругой отдалились друг от друга. Блин, а я тут причем? У меня своя жизненная трагедия. А потом я пыталась прикончить эту историю.
-Да, и ссаными тряпками не могла от него отмахаться.
-Ага, именно так. Тоже были эти цветы под дверями, подарки, подвески серебряные пошленькие, бесконечные слезливые сообщения во всех мессенджерах и на электронную почту. Караулил меня у работы. Потом объявил, что разводится с женой, но типа ему жить негде, он пока с ней жить будет. Ну и чтобы сына не травмировать тоже. Без меня жить не может, на грани суицида. Ну я колебалась какое-то время, но все-таки он меня дожал.
-Алена, кто же знал, что так будет? Конечно, не надо тебе было соглашаться с ним продолжать.
-Жень, я понимаю это. Но тогда и я была психологически подавлена, и он еще давил сверху. Но только я дала слабину, сразу началось. “Ты меня недостаточно любишь, я не уверен в тебе”, “Я буду жить с женой, пока не куплю себе квартиру, к тебе на шею я не сажусь, а ты вот меня такого не ценишь”, “Мне на работе все на шею вешаются, а ты своих чувств не показываешь”, “Ты меня используешь”. На что там вешаться было, ни рожи, ни кожи, задница, как телевизор, фигура бабская, мозги бабские. Ну и шел бы к тем, кто ему на шею вешался. И в каком месте то я его использовала, я в три раза больше него зарабатываю. К слову я об этом никогда ему не говорила, понимала, что это неправильно, но тоже за это получала претензии, типа “Я же ничтожество, не зарабатываю столько, сколько ты”. Да шел бы и зарабатывал, я запрещала что ли?
-Было бы ни это, он бы еще что-нибудь придумал, натянул бы сову на глобус.
-Конечно. Он каким-то образом, видимо, через соцсети, вышел на бывшего мужа. Может быть, на его друзей. Там с ним или с ними перемыл мне кости. У нас с мужем отношения, конечно, и так отношения были не ахти, но трагедия с ребенком, убила их окончательно. Это тогда сильно шарахнуло мне по психике, я вела себя просто неадекватно.
Алёна закрывает лицо руками. Молчит. В горле ком. Пытается сглотнуть, подышать.
-Алёна, я помню это. Мне кажется, в такой ситуации почти невозможно оставаться адекватной. На любом сроке это трагедия, а у тебя уже большой был.
-Да, - продолжает Алёна. - Мало того, что он обсудил меня за спиной, он стал использовать мое прошлое против меня. Типа я такая плохая, плохо себя вела с мужем, унижала, оскорбляла его, кричала. Да, блин, я десять раз уже в этом раскаялась.
-Зато такие твари, как он, никогда ни в чем не раскаиваются. Он в итоге и не развелся же вроде?
-Он мне показал типа свидетельство о разводе. Я сначала, дура, поверила. Но потом до меня дошло, что это был фотошоп. Я его попросила паспорт со штампом показать. Начались сперва снова претензии, что я опять такая плохая, не доверяю ему. Потом на ходу начал что-то сочинять, что штампа еще нет, он куда-то там не дошел, чтобы его поставить. Бред какой-то. А на мои вопросы, какого черта он до сих пор живет с женой, снова шли претензии, что раз я не могу его понять, то, наверное, нам не надо быть вместе. Исчезал, но потом снова появлялся.
-Алён, а как получилось, что он во все твои мессенджеры влез? И почту у тебя украл?
-Ха. Очень просто. Пригласил меня в аквапарк. Предложил сумки оставить в одной ячейке. Я вообще ничего не заподозрила и согласилась. В итоге плаваем в бассейне, и ему типа в туалет надо стало. Ну пошел. Долго его не было. Ну я как бы не придала значения. Оказалось, он влез в мой телефон, отправил себе с моей же почты все мои пароли и переписки. Только своими куриными мозгами не догадался письма в отправленных удалить. Я, правда, не сразу это заметила, спустя полгода почти. Ну а дома еще поковырялся в настройках моего ноутбука под предлогом поиска какого то фильма.
-Кошмар…
-Потом он якобы купил себе квартиру и переехал, но за полгода так меня к себе и не пригласил. Не кажется странным?
-Да никуда он не переезжал.
-Естественно. Ну там еще очень долго можно вспоминать, ты, в принципе, и так все знаешь. Я очень жалею о том, что он мне расстроил отношения с тем Мишей, который мне тогда очень понравился. И я Мише тоже. Но он писал мне гадкие смски от якобы бывшей Миши с угрозами. Я злилась на Мишу, который вообще ничего не вкуривал. Потом в соцсети создал фейковую страницу того самого Миши и переписывался со мной от его имени, с целью понять, что я испытываю. Потом я с Мишей в разговоре упоминала об этом, он на меня, как на сумасшедшую смотрел. Потом ему угрожать начал. Вот можно быть такой мразью, Жень?
-Да я помню. Какой же он гад…
-Ну в итоге, когда я окончательно послала его на три буквы, началась у меня веселая жизнь. Сначала писал моей маме, рассказывал ей сказки про то, как любит меня и горы готов свернуть, стишки какие-то писал, я во втором классе лучше писала. Причем блокировки никакие не помогали, у него этих симок чертова туча, каждый раз писал или звонил с нового номера. Потом взломанные мессенджеры, странные сообщения от моего имени коллегам. Вряд ли он, конечно, сам все это делал, он тупой, как валенок. Видимо, заплатил кому-то. Сам он слово из трёх букв на заборе без ошибок не напишет. Потом моя взломанная почта, удаление из неё важных для меня писем. А потом он вообще в этой почте пароль поменял и к другому номеру привязал, так что я её восстановить не смогла. А у меня там и облако было с важными файлами. И лобовое стекло на машине разбито в аккурат в те дни с проколотыми шинами. Новую почту создала, он и в неё влез. Сколько в интернете мне писало засланных казачков, а скорее всего, это он и был под фейковыми аккаунтами. А потом начались инциденты в клинике. Приходили пару пациенток, очень агрессивных, на приеме говорили моими словами, которые я говорю только дома. Причем по факту у них никаких проблем не было. Еще и отзывы мне отрицательные оставили, я потом объяснительные писала. Благо удалось потом в личной беседе все заведующему объяснить, понял и посочувствовал. Как-то замяли.
-Ты об этом не рассказывала.
-Жень, я уже боюсь выглядеть сумасшедшей.
-Почему? Я же тебе верю.
-В полицию ходила, заявление писала. Там только посмеялись, типа “Ну вы доктор, молодая и красивая, радуйтесь, что к вам такое внимание.”. Когда я говорила про взломы, был ответ, что все, что связано с интернетом, доказать практически не представляется возможным. Улики косвенные. Их тоже можно понять, конечно. Действительно, со стороны все косвенно. Реальных фактов как бы и нет. Но мне то все понятно. Сейчас он с весны не объявляется. Но не факт, что он просто не залег на дно и не ждет удобного момента. Он уже так делал. Я каждый раз замираю, когда мне звонит кто-то с незнакомого номера. Знакомиться с новыми людьми вообще не могу, каждый раз боюсь, что это какая то снова засада от него. Я не знаю, когда мне вновь станет спокойно. Когда будет гарантия, что он меня оставил в покое. Скажу сейчас страшную вещь, но, видимо, только если его кремируют на моих глазах. И то не факт, двойника подсунуть может.
Алена пытается улыбнуться, но ничего не выходит. В глазах пустота, без слез. Но лучше бы они были.
-Да уж, - вздыхает Женя. - От таких все, что угодно можно ожидать.
-Ну вот, - продолжает Алёна. - у этой женщины было примерно так же. Только она жила давно, и технологии другие были, ни интернета, ни соцсетей, ни камер. Впрочем, неизвестно, что лучше и когда было бы легче. И так, и так плохо. С нынешней повсеместной доступностью доставать легче и можно больше издеваться. В её время это было страшнее и более непредсказуемо. Но суть всегда остаётся той же.
-Алён, - говорит Женя, беря её за руку. - Постарайся сейчас не думать об этом.
Алёна качает головой.
-Нет. На самом деле очень хорошо, что я это прочла. Конечно, глобально это ситуацию не изменит. Если этот придурок захочет меня достать снова, ему это ничего не стоит. Этих сталкеров сейчас много, и истории, похожие на мою на слуху, об этом говорят и так. Но я даже не знаю, почему. Но хорошо, что я прочла именно это. Жень, можно я сфотографирую этот текст?
-Конечно. Что ты спрашиваешь?
Алёна берет телефон и фотографирует разворот тетради.
-Спасибо, - тихо говорит она.
Глава 25. Мы все давно хотим вас увидеть.
Женя молча кивает. Потом спрашивает:
-Давай еще чаю?
На сей раз кивает и Алёна.
Она идёт на кухню ставить чайник. Саша встает со своего стула и идет к игрушкам. Берет овцу, подходит к Алёне и протягивает ей игрушку.
-Овца, - говорит он тихо.
-Да, Саша, - отвечает Алёна, беря мягкое животное и поглаживая его. - Спасибо. Хорошая овца.
Саша продолжает стоять рядом с Алёной. Просто стоит, просто молчит. Алёна смотрит на него и улыбается. Правда, улыбка получается грустной.
Женя возвращается с горячим чайником. Ставит чашки на край стола и разливает воду по ним. Не до краев, чтобы можно было разбавить холодной водой, в Сашиной чашке вообще только половина. На две секунды опускает пакетик в чашку Саши, чтобы был слабый чай. Потом заваривает для себя и Алёны. В это время Саша берет свою чашку и ставит перед Алёной.
-Чай, - произносит он.
Женя поднимает глаза и смотрит на сына. Какое-то время не может ничего сказать.
-Алена, - наконец говорит она. - Он… только что предложил тебе чай… Такого никогда не было.
-Жень… Я же говорила, что все не зря. И это результат ваших трудов.
-Он сделал это сейчас… Но… будет ли завтра?
-Ну хорошо, что он это сделал сейчас.
Алёна берет чашку. Гладит Сашу по голове.
-Спасибо, малыш, - говорит она мальчику, - Очень вкусный чай.
Женя разбавляет чай в чашках водой из графина, который все это время стоял на столе. Ставит перед Алёной её настоящую чашку. Теперь надо как-то выкрутиться и отдать Саше его чай.
-Саша, давай я теперь с тобой поделюсь, - говорит Алёна, ставя чашку Саши напротив стула, за которым он сидел. - Вот, это теперь твой чай. Садись. Пей. Он вкусный.
Саша молча садится. Не благодарит. Но никто и не настаивает.
Они молча пьют чай. В доме тишина. Слышно лишь, как бьются сердца, пережившие каждый свое, пусть и разное и в разное время. И ничего не нужно, кроме этой тишины.
Тем временем в спальне просыпается Никита. Постепенно. Не сразу понимает, что с ним было. Голова не тяжелая, ничего не болит. Только полное и всепоглощающее отсутствие сил. Не сразу открывает глаза. Пробует потянуться, но тело не особо слушается. Какое-то время смотрит в потолок. Потом берет с тумбочки свой телефон. Видит уведомление о сообщении: “Максим Фролов”. Это его бывший студент.
“Ого, ничего себе! Макс вспомнил обо мне!”
Читает сообщение: “Никита Андреевич, здравствуйте! Как у вас дела? Мы недавно защитили магистерские и получили дипломы. Я, Володя, Алина и Катя хотим с вами встретиться и пообщаться. Если сможете найти для нас время, мы будем очень рады.”
Он перечитывает два раза. Потом еще один. Пальцы дрожат, глаза увлажняются. Минуту назад в груди была пустота, а теперь - тепло. Думает, что можно ответить. Он и сам бы хотел с ними встретиться.
Дверь в спальню едва слышно открывается. Это Женя. Она заходит, видит, что он не спит.
-Ты как? - тихо спрашивает она. - Давно проснулся?
Он качает головой и поднимает глаза от экрана.
-Нет, только что.
Она подходит к нему и трогает лоб. Садится на край кровати.
-Ну вроде нормально. Но померить все равно нужно.
Она берет градусник с тумбочки, достает его из футляра и начинает встряхивать.
-Женя, подожди, - говорит он, осторожно беря её за предплечье.
-Что?
Она смотрит на него. Его лицо очень серьёзное.
-Я тогда… много наговорил?
Она продолжает смотреть на него. Помнит, о чём они говорили с Алёной.
-Ну так… прилично.
-О чем? - он смотрит настороженно.
-Про Кристину. Просил у неё прощения, что ругаешься на неё за математику. Про тетку свою с уколами. Про родителей, что не оправдал их ожиданий. Про меня что-то еще было… уже не помню что именно.
-Это всё?
-Ну вроде да.
Он смотрит на неё. И по её бегающему взгляду понимает: она говорит неправду. Лжет во благо.
И она понимает, что он это понял.
И никто из них не знает, что с этим делать дальше. Наконец, он решается.
-Милая… что бы я ни сказал там… ничего не было. Честно. Я не знаю, как мне это тебе доказать.
-Дурачок, - улыбается она. - Даже если бы было. Неужели ты думаешь, что я бы тебя не простила? Если бы ты этого захотел.
-Жень…
-Но я рада, что мне не пришлось этого делать. А теперь держи градусник.
Он берет его, но мерить температуру все равно не начинает.
-Жень, а что ты там про котёнка говорила?
-Что мы можем его на выходных забрать. И заберем, если ты себя будешь хорошо чувствовать. Поэтому в твоих интересах побыстрее поправиться.
Он начинает мерить температуру.
-Есть еще вопрос, - говорит он и протягивает ей телефон с сообщением от студента. - Можно я с ними встречусь на каких-нибудь выходных?
Она берет его телефон. Читает. Улыбается. Поднимает глаза на него.
-Никит… Скажи, пожалуйста, тебе после этого не стыдно за то, что ты говорил: “Без меня вообще никто не облезет”?
-Стыдно, - опускает глаза он.
-Вот и хорошо, что стыдно, - улыбается она. - Правда, звучало ужасно. Ты нужен. Мне, Саше. Своим студентам, как видишь. Ну и коту скоро.
Он молчит. Она продолжает.
-С этими выходными, я не знаю, как. В планах сфинкс и пока под вопросом твое здоровье. На крайний случай сфинкса, конечно, я сама смогу забрать, если ты с Сашей сможешь остаться. Но наверное, лучше пообещать им выходные на следующей неделе. Встретиться с ними нужно. Они этого хотят. И тебе это важно.
-Хорошо, отвечу ему так. Спасибо, Жень.
-За что?
-За то, что понимаешь.
-А ты думал, что не понимаю? Ну правда, дурачок… Держи телефон, отвечай студенту.
Он берет телефон и печатает: “Максим, привет! Спасибо, что написал. Рад за всех вас. Сейчас я немного приболел, но на следующих выходных с удовольствием со всеми вами увижусь. Все смогут?”
Он откладывает телефон в сторону. Спустя пару минут приходит ответ: “Никита Андреевич, выздоравливайте! Я и Алина точно сможем. Володю и Катю постараюсь убедить смочь. Но мне кажется, тоже смогут, мы все давно хотим вас увидеть.”
Он улыбается, пишет ответ: “Спасибо, Макс. Всем привет от меня.”
Снова откладывает телефон.
-Никит, - говорит она, и голос становится чуть тише. - А я теперь знаю, как её зовут.
Он вздрагивает.
-Кого?
-Я про маму Лёвы. А ты про кого подумал?
Он выдыхает с облегчением.
-Откуда?
-Ну а как ты думаешь? Из той же тетради. Она Лера. Получается, Валерия.
-Вот как. Мне это хотелось узнать.
-Мне тоже. Хорошо, что мы теперь это знаем. Давай, доставай градусник, посмотрим, сколько у тебя.
Он протягивает градусник ей. Она смотрит.
-Фух, - выдыхает она. - 36,9. Надеюсь, больше не поднимется.
Глава 26. Можно по правилам, а можно - нет.
Среда. Он просыпается раньше всех. Рядом спит Женя. Саша - у себя. Алена спит в гостиной. Сквозь шторы пробивается солнце. Он берет телефон. Время 6:45. Сообщений ни от кого нет. Только уведомления почты. Результаты анализов, которые которые были готовы позже.
“Пусть Алёна потом посмотрит. Хотя в целом чувствую себя хорошо. И есть хочется. Вчера не хотелось совсем.”
Он улыбается. Казалось бы, желание поесть - обычное дело в обычной жизни, но каким же оно становится важным на контрасте с отсутствием аппетита при болезни.
“Спуститься на кухню что-ли? Не знаю, надо тихо как-то, чтобы Алёну не разбудить. Ладно, подожду пока. Все вместе позавтракаем.”
Он продолжает лежать и смотреть в потолок. Мысли посещают его медленно и самые разные.
“Они потом займутся Сашей, я хоть поработаю спокойно. Хотя… А зачем я буду работать? Меня же отпустили до конца недели. Но я же вроде хорошо себя чувствую уже. А значит…”
Он прислушивается к себе.
“Но не факт, что это будет потом. Нет, наверное, не надо. Точно не сегодня. Что будет потом - неизвестно. Ну и не надо об этом думать.”
Он прикрывает глаза, но спать уже не хочется. Просто лежит.
Через полчаса слышны шаги. Громкие и быстрые. Саша так топает, это он. Мальчик бежит в гостиную, где спит Алёна. Подбегает к ней с охапкой своих игрушек, и кладет их прямо на неё. Она просыпается. Не сразу понимает в чем дело. Потом улыбается.
-Доброе утро, малыш, - тихо говорит она. - Ух, сколько зверей ко мне в гости пришло!
Саша не отвечает. Просто молчит и смотрит то на Алёну, то на игрушки.
Женя просыпается от Сашиных шагов и лучей солнца.
-Никит… Ты не спишь?
-Не сплю. Уже давно достаточно.
-Как себя чувствуешь?
-Да хорошо. Слабость только небольшая.
-Неудивительно.
-Но в целом, ничего. Даже думаю о работе.
-Прекрати. Тебя же отпустили.
Она садится на кровати и потягивается.
-Блин, там же Алена… Саша… Наверное, разбудил её.
Она резко встает и прямо в пижаме быстро выходит из спальни.
Она в гостиной. Алена к тому моменту уже встала и теперь складывает плед.
-Алёна, - взволнованным голосом говорит Женя. - Он разбудил тебя?
-Жень, доброе утро. Какая проблема? Я и так обычно просыпаюсь еще раньше. Хотя у вас здесь спится хорошо.
-Извини, пожалуйста, - смущенно говорит Женя, - Я обычно раньше Саши просыпаюсь. Но видимо, он под впечатлением от вчерашнего дня…
-Жень, говорю, все хорошо. Как Никита?
-Вроде нормально. Даже работать думает. Но я не хочу. Его тем более начальник отпустил поболеть.
-Даже не обсуждается. Ему нужно восстанавливаться. Слушай, я смотрю на эту овцу и… думаю.
-О… овца - это у нас главное животное, - смеётся Женя. - Саша меня так даже обозвал однажды.
-Да ладно?
-Ну не совсем. Просто это так звучало и выглядело. Когда мы приехали сюда в первый день, у него истерика случилась, я, желая его отвлечь, спросила у него, каких он домашних животных знает. Ну и получила гневный ответ “Овца”. Выглядело, как ругательство.
-Нет, - смеётся Алёна. - Это, конечно, же был ответ. Хотя очень забавно. Жень, я предлагаю в настолку поиграть после завтрака, если у Никиты температуры не будет уже. Работать ему все равно запретим.
-Алёна, откуда у нас здесь настольные игры?
-Обижаешь. А я на что?
Алёна берет пакет, стоящий рядом с диваном, и достает яркую коробку.
-Я и об этом позаботилась, - говорит она, протягивая коробку Жене.
-Ну ты даешь. Что это?
Женя смотрит коробку. “Catan. Колонизаторы”.
-Это Catan. Здесь надо дороги и поселения строить. За ресурсы. Дай покажу.
Алёна берет коробку и открывает. Берет карточки с овцами, которые символизируют ресурс шерсть.
-Саша, смотри, - говорит она, протягивая ему карточку с овцой. - Кто это?
-Овца, - радостно отвечает Саша.
-Умница! Смотри, сколько здесь овец! - говорит Алёна, раскрывая веером стопку карточек с овцами.
Саша не отвечает, но смотрит на этот веер с интересом. И кажется, что осознанным.
В этот момент появляется Никита. Он стоит в дверном проёме, опираясь о косяк.
-Алёна, доброе утро! Я слышал про эту игру. Это та, где дома строят торгуют и иногда грабят?
-Ага, - отвечает она. - Хочешь попробовать?
-Почему бы и нет. Только без фанатизма. Меня не грабить, я тоже не буду.
-Ну это, как получится, как кубики выпадут, - смеётся она. - Ты нормально себя чувствуешь, самое главное?
-Да. Давайте только позавтракаем для начала, есть хочется давно.
-О… Хороший признак, - отвечает Алёна. - Но температуру все равно померь.
-Слушаюсь. Да, тут мне еще результаты некоторые дошли. Посмотришь, раз уж ты здесь?
-Давай. Хорошо, что сам сказал, а не решил, что раз хорошо себя чувствуешь, то можно дальше не смотреть. Хотя я бы напомнила.
Он протягивает ей телефон. Она смотрит.
-Ну в целом все нормально. Про кардиолога не забудь только, я вчера говорила. Ну и вообще… Никит, хорошо, что сейчас все было именно так. Но… если ты не пересмотришь что-то в своей жизни, то может быть все по другому. Сейчас температура была без причины. Но потом, она сможет иметь её и совсем не безобидную. Я понимаю, что при вашей жизни без нервов не получится. Но все же…
-Я тоже понимаю, Алён, - отвечает он, опуская глаза.
-Старайтесь меньше все держать в себе и больше разговаривать. Умные же люди.
-Ну да, - улыбается он.
Завтрак проходит легко. Саша ест сам. Иногда повторяет слово “Овца”. Видимо, ему понравились карточки из игры. Никита действительно ест с аппетитом. В гостиной вкусный запах кофе и какао.
После завтрака Алёна раскладывает игру на столе, карту из шестиугольников. Достает фишки, дороги, поселения, города. Саша смотрит на её действия. Его взгляд привлекает зеленый шестиугольник с белыми овцами.
-О…это Сашина тема, - смеётся Никита. - Сколько здесь овец. Все твои, Саш.
Саша не реагирует, продолжая рассматривать овец на том шестиугольнике.
-Слушайте, - говорит Алёна, - А давайте пока дадим Саше поиграть? Пусть построит что-нибудь. Не по правилам. Просто. Ну хотя бы длинный путь из дорог. Как раз остались синие фишки. Ну пусть будут его. Саша, смотри, вот город.
Алёна берет синюю фишку, обозначающую город и ставит в угол шестиугольника с овцами. Затем берет фишку дорогу и ставит её у основания города на сторону фигуры.
-Давай дороги строить. Это дорога. Построй теперь свою.
Саша не понимает, что от него хотят. Продолжает разглядывать овец. Никита приходит на помощь. Берет нужную фишку и ставит на соседнюю сторону шестиугольника. Потом берет руку Саши и его пальцами берет очередную синюю дорогу. Ставит на смежную сторону с текущей, но уже для другого шестиугольника - с лесом.
-Дерево, - говорит Саша, показывая на нужную фигуру.
-Да, правильно, - говорит Никита. - Попробуй теперь сам.
Саша не понимает. Для него эти фишки не значат ничего. Никита сам берет очередную синюю дорогу и протягивает Саше. Тот берет фишку и неуверенно, несмело ставит на смежную сторону.
-Молодец, - говорит Алёна, - И ты, Никита, тоже.
Саша берет теперь фишку сам, сам ставит дорогу на соседнюю сторону. Потом точно так же с другой фишкой.
-О…, - говорит Алёна. - А между тем, Саша уже заработал два победных очка. За путь из пяти дорог. Нам с вами каждому для такого еще потрудиться придется. Вот видите, можно по правилам, а можно - нет.
Саша берет оранжевую фишку отца и ставит её в продолжение к своим дорогам.
-Ну, - улыбается Алёна, - Это как бы вообще не по правилам. Но как видите, тоже можно. Такой вот цветной путь получается.
-И в этом что-то есть, - добавляет Женя. - Но… давайте теперь, как взрослые. По правилам. Разобраться бы только в них еще. Я пока мало, что понимаю, какие-то дороги, города. Но разберемся. Алёна расскажет. И чтобы с кубиками. Чтобы была воля судьбы. Сейчас Сашу займу чем-нибудь.
-Да пусть с нами остаётся, - говорит Алёна. - Овец много, ему хватит. Пока правила почитайте. Я тоже расскажу немного сама.
Игра в процессе. Больше всего призовых очков у Никиты. Удачно расставил первые поселения со знанием теории вероятности. И в этот раз она не подводит.
Ход Жени. Она хочет построить поселение. Но ей не хватает овцы.
-Кто-нибудь может мне продать овцу за лес или зерно?
Алёна и Никита синхронно качают головами.
-Нет, Жень, - отвечает Никита. - Дефицит с овцами.
-Мне нужна овца, - наигранно жалобно говорит Женя.
Участники игры разводят руками. К ней подбегает Саша. Протягивает ей плюшевую овцу.
Все молчат. Никита смотрит на сына. Алена улыбается. Женя моргает глазами. Её хочется смеяться и плакать одновременно.
-Спасибо, Саша, - говорит она, беря игрушку и гладя его по голове. - Жаль только, что за такую овцу я не могу построить поселение. Ну неужели ни у кого нет овцы? А за руду?
Все качают головой, кроме Саши. Он просто берет карточку с овцой из стопке в банке всех карточек и протягивает Жене. Алёна смеется.
-Ладно, Жень, давай все же не по правилам. Ради Саши. Видишь, как он о тебе заботится. Ставь свое поселение.
Женя вздыхает и ставит свою фишку.
-Спасибо, мой хороший, - говорит она, целуя Сашу в макушку. - Никита, ходи ты.
Никита бросает свой кубик. Выпадает шесть очков. Он и Женя получают свои ресурсы.
-Я покупаю карту развития, - говорит он.
Наугад берет карточку. Смотрит, что там. Хитро улыбается.
-Ну все, девочки, я выиграл. У меня победное очко. Как раз одного до десяти не хватало.
-Ну вот можно играть с этим человеком? - смеясь, восклицает Алёна. - Мало того, что первые фишки расставил удачно, так еще и с победным очком повезло.
-Ну вот… так, - разводит руками он. - Давайте отдохнем.
Глава 27. Он точно наш… Теперь он наш.
Суббота. Никита чувствует себя хорошо, от дней с высокой температурой остались только неприятные воспоминания. Алёна уехала еще в четверг. Женя накануне забрала заказанные в зоомагазине переноску, пелёнки, миски, лоток, корм, лежанку и шампунь для их котёнка. Сегодня они наконец заберут его.
-Блин, Никит, я так волнуюсь, - говорит она, допивая свой кофе. - Как мы его повезем? Он же будет плакать в дороге.
-Возьмешь его на ручки.
-Да я не представляю, как его в руки взять. У них такая кожа нежная, мне кажется. А вдруг ему больно будет?
-Не думаю. Другие же берут. Тем более, там же написано было, что он руки любит.
-Брр…Я боюсь… А как Саша на него отреагирует? Не испугается?
-Я думаю, будет в точности да наоборот, - смеётся Никита.
-Еще лучше. Бедный ребенок… Я про ушастика.
-Да ладно, Жень, - задумчиво говорит Никита, перебирая пальцами ключ от машины. - Справимся. Я, правда, тоже волнуюсь.
-Понятно, что справимся. Вариантов других у нас нет. Ты придумал, как мы его назовем?
-Без понятия. Я его про себя так сфинксом и называю. Надо его увидеть вживую. Там поймём. Наверное.
-Ладно. Нас к двенадцати ждут. Ехать далековато, конечно, отсюда километров шестьдесят. Ну ладно. Так, вот переноска и пелёнки. Хотя думаю, действительно, его на руках держать придется. Надо выдвигаться потихоньку. Саша, пошли одеваться. Никит, ты тоже давай, собирайся.
Через два часа они на месте. Дом старый, но ухоженный. Во дворе много цветов. Их встречает женщина средних лет с лейкой.
-Здравствуйте! Это вы за сфинксом?
-Здравствуйте, - отвечает Женя, - да, мы. Я Евгения.
-Пойдемте. Он вас уже ждет.
Она провожает их в дом. Саша немного растерян, он не понимает, где он и зачем. Как всегда в незнакомом месте. Озирается по сторонам. Женя крепко держит его за руку.
-Саша, мы приехали за котёнком. У нас будет кот. Маленький.
“Только бы истерики не случилось. Так не хочется портить себе настроение.”
Но Саша молчит. Просто сжимает руку Жени и идёт, недоуменно осматривая всё.
В комнате на клетчатом одеяле лежит он - маленькое черное морщинистое существо с большими ушами и янтарными глазами, уже совсем не голубыми. Он смотрит на них, своих новых хозяев. Не мяукает, просто смотрит. Саша замирает, его взгляд прикован к котенку.
-Вот он, ваш малыш, - говорит хозяйка. - Очень ласковый, ручной. С мальчиком подружится. Только помните, ему холодно, он без шубки. Я вам это одеялко с собой дам. Это чтобы у него еще запахи знакомые были. К лотку уже приучен, мама-кошка научила. Но на новом месте может запутаться, будьте внимательны первое время.
Женя опускается на корточки и протягивает руку к котенку. Тот тянется к ней и пытается привстать. Трется щекой о её пальцы.
-Он такой горячий, - тихо говорит она, проводя ладонью по спинке без шерсти. - Я теперь точно боюсь его в руки брать.
-Многие так говорят, - смеётся хозяйка. - Смелее. Потом будете еще руки греть о него.
Женя не решается взять котенка в руки, просто осторожно гладит его.
-Какой же ты… - шепчет она.
Никита снимает это на телефон. Потом присаживается рядом. Котёнок поворачивается. Потягивается лапами по очереди вперед, как будто делает поклон новому хозяину. Бодает головой его руку. Он делает движение ладонью, чтобы погладить, и котенок привстает на задние лапки, упираясь головой в его ладонь.
-Ну все, Жень, назад дороги нет, - говорит он. - Он нас выбрал. Он точно наш!
-А кто говорил про дорогу назад? Хотя, мне кажется, он выбрал больше тебя. Саша, посмотри, какой котёнок!
Саша несмело подходит. Смотрит на это непонятное инопланетное существо. Он привык, что кошки выглядят несколько иначе. Наклоняется к котёнку, вытягивает руку. Касается ушей.
-Киса, - произносит он. - Кошка…Ушки.
-Да, - говорит Женя, - смотри, какие у него большие уши.
Она оборачивается на хозяйку.
-Извините, у моего ребенка… аутизм.
Хозяйка кивает.
-За что вы извиняетесь и зачем вы оправдываетесь? Я поняла это. У меня племянник с похожей проблемой. А может, и не проблемой. Может быть, эти дети гораздо лучше нас. К слову, у вас очень красивый мальчик. Просто ангелочек. А теперь у него котенок будет, будет учиться заботе.
У Жени в горле ком, а к глазам подступают слезы. Саша продолжает трогать котенка за уши. Тот ложится на бок, выставляя живот. Саша несмело кладет ладонь на голое брюшко с пупком, который никто не видит у обычных кошек.
-А зачем ему столько…сисечек? - спрашивает Никита. - Он же мальчик.
Хозяйка смеётся. Женя тоже, но вместе со смехом высвобождаются слёзы, которые давили на глаза минуту назад.
-Никит, представляешь, - говорит она. - У тебя они тоже есть. И ты тоже мальчик.
Смеются все, кроме Саши. Он вряд ли понимает, о чём разговаривают взрослые, он сосредоточен на котёнке.
-Извините, - говорит Женя, обращаясь к хозяйке и вытирая глаза. - Я могу посетить туалет?
-Да, конечно. Пойдёмте, покажу.
Они вдвоем выходят из комнаты. В коридоре Женя видит большую черную кошку-сфинкса с настороженными глазами.
-Это его мама, - говорит хозяйка. - Я специально его унесла, чтобы она меньше переживала.
-Ой, как мне её жаль, - шепчет Женя.
-Да нет, для них это нормально. Скоро она вообще бы перестала его ребёнком считать. А пока у неё еще другие детки остаются.
Женя присаживается к кошке. Гладит её по голове и по спине. Та отвечает коротким мурчанием.
-Спасибо, моя хорошая. - шепчет она. - Спасибо тебе за него. Мы будем любить его. Мы будем хорошими родителями для него. Теперь он наш.
Они едут домой. Котенок лежит на коленях у Жени, завернутый в то самое одеяло, что дала бывшая хозяйка. Она гладит его пальцем по лбу, отчего морщинки у него собираются еще больше.
-Какой же он горячий, - говорит Женя, просовывая руку в одеяло и трогая брюшко котенка.
Саша смотрит на него в зеркало заднего вида и иногда повторяет “Кот…горячий”.
-Да, Саша, - отвечает Женя. - Именно такой у нас кот. Никит, так как мы все-таки его назовем?
-Блин, Жень, не знаю. Барсиком точно не хочется.
-Ну давай, придумывай. Ты же хотел сфинкса. Твой же кот.
Никита задумывается, продолжая следить за дорогой. Потом говорит.
-Слушай, Жень. А помнишь, такой сериал был, “Альф”? Ну с такой куклой странной.
-Alien Life Form?
-Ага. Внеземная форма жизни.
-И?
-Ну так может быть и назовем Альфом нашего инопланетянина?
Женя молчит. Смотрит то на Никиту, который следит за дорогой, то на котёнка, который смотрит на неё своими янтарными глазами.
“Альф…Он настоящий Альф…”
-Никит, - наконец начинает она. - Это гениально. Как ты догадался? Я про этот сериал уже много лет не вспоминала.
-Не знаю, - пожимает одним плечом он. - Вот мне вспомнилось почему-то. Ну ведь внеземная же форма жизни…
-Ну теперь дело за малым. Осталось только приучить его к тому, что он Альф.
Она приподнимает котенка на уровень своих глаз. Смотрит внимательно в его янтарные глаза.
-Альф, - шепчет она. - Ты Альф.
Дома она выпускает Альфа на пол. Лоток с наполнителем и миски с кормом и водой были поставлены еще до их выезда. Котёнок осторожно переступает по гостиной, прижавшись к полу и словно исследуя лапками каждую поверхность. Обнюхивает всё. Несколько раз мяукает. Потом залезает под диван. Женя начинает паниковать.
-Никита, он же там застрянет! Или испугается. Или лужу сделает. Хозяйка дома, конечно, была не против, чтобы мы котенка взяли, я с ней списывалась, когда ещё бронировала. Но к тому повороту вряд ли кто-то готов.
-Жень, не волнуйся. Разберемся со всем. Он на новом месте. Ему все нужно узнать.
Через десять минут котенок сам вылезает. Зевает. Никита сидит на на диване. Альф забирается по его джинсам на его колени и сворачивается клубком. Хвост закручивает в спираль.
-А коготки-то сильные и острые, - улыбается он, поглаживая котенка, от чего тот опять громко мурчит. - Да и зубки, наверное, такие же. Смотри, Жень, как он хвост прикольно свернул. Саша же тоже спирали рисует.
-Ага, необычно.
Саша сидит рядом с отцом. Взгляд прикован к мурчащему Альфу. Кладет ладонь на котенка. Не гладит. Просто трогает.
-Это Альф, - говорит он мальчику. -Хочешь подержать?
-Никит, может не надо пока? - сомневается она, - Он и так в стрессе.
-Пусть попробует, - говорит Никита, протягивая в ладонях Альфа Саше. - Я же смотрю.
Саша улыбается и берет одной рукой Альфа с испуганными глазами прямо за шею.
-Никита! - вскрикивает она.
-Э… Саша, ну так не надо! - спокойно, но твердо говорит он, забирая котёнка. - Ему больно! Давай его просто погладим. Вот так, смотри.
Саша смотрит на руки отца, как тот кладет руку на спинку котенка и и плавно проводит по ней.
-Вот так, - повторяет он. - Мягко. Альфу так нравится.
Саша молчит. Потом медленно касается кончиками пальцев теплой кожи котёнка. Одергивает руку. Потом снова прикасается, уже дольше. Альф не шевелится, но мурлычет громче.
-Кажется, они друг друга понимают, - шепчет Женя.
Он смотрит на сына, на его сосредоточенное лицо и осторожные движения. Кивает.
-Да, - говорит он. -Как то по своему, но да.
-Альф, - тихо произносит Саша.
Они смотрят друг на друга. Оба улыбаются, хотя у обоих сжимаются сердца.
-Видишь, - говорит он. - Он понял, что это Альф.
Через несколько минут Альф спрыгивает с колен Никиты. Подходит к миске с водой и обнюхивает её. Начинает пить, смешно хлопая язычком.
-Ну что, - говорит она. - Начало положено. Лужи пока нет. Либо мы о ней еще не знаем. Кот жив, не задушен. Даже пьет. Кормом только пока не интересуется. Хотя его раньше кормили именно этим. Я же узнавала, что он ест. То и купила.
-Ну Жень, не все сразу. Привыкнет, начнёт есть. Главное - начало положено.
Начало положено. Он теперь их. Не просто домашнее животное. Он - тот, кто будет греть их зимой, когда холодно, как и они его. Он - тот, кто будет встречать Сашу с его занятий. Он - тот, кто будет ложится на клавиатуру ноутбука, когда Никита попытается поработать, и будет отправлять шефу бессмысленные наборы символов. Он - тот, кто будет слизывать слёзы Жени, когда она заплачет. Он - часть семьи. Он - Альф. И имя было выбрано правильно.
Вечер. Он сидит за столом и пьет чай. Альф, свернувшись, лежит на его коленях. Саша сидит на диване и рассматривает карточки с животными. Жаль, что на них нет сфинкса. В гостиную заходит она. С тетрадью.
-Никит, - говорит она, - Смотри, что я нашла у Валерии.
Голос у неё спокойный и мягкий. Обычно после записей из тетради он таким не был. Он кивает.
-Что там?
Она подходит к нему и протягивает раскрытую тетрадь. Он смотрит. И там… не текст.
“Ого. Ничего себе. Она еще и рисовала.”
На странице рисунок простым карандашом. Женщина сидит в кресле, как будто с рукоделием, похоже что-то вышивает на пяльцах. Сзади неё стоит мужчина и как будто наблюдает за её работой. А рядом с ними на полу сидит мальчик и… играет с кошкой. Кошка пушистая. Рядом с мальчиком и кошкой мячик.
-Ничего себе…, - произносит он. - Неужели у неё тоже так было.
-Не знаю, - грустно вздыхает она. - Может быть, да. Но мне кажется, что нет. Я подробно не читала её следующие записи, но судя по всему, нет. Возможно, она просто рисовала свою мечту.
Она замолкает. Он тоже молчит, не отрывая взгляда от рисунка. Альф по прежнему сидит на его коленях.
-И… так странно получается… - продолжает она, опускаясь на стул рядом и проводя ладонью по Альфу. - Получается, что сегодня исполнили её мечту мы.
Он кивает. Саша поднимает голову от карточек. Он не понимает, о чем говорят родители, но чувствует в голосе мамы какую-то лёгкую и светлую грусть. Он встает и медленно подходит к ним. Смотрит на рисунок. Тот его ничем не впечатляет. Потом на Альфа, который спит прикрыв лапой глаза, словно стараясь спрятаться от всех. Протягивает руку к коту и кладет ладонь на его горячую спинку. Альф делает короткое “Мяу” во сне и, не просыпаясь, начинает ритмично мурчать.
-Альф, - произносит Саша, - Кот.
Он кладет руку на плечо сына. В этот момент Альф открывает свои большие янтарные глаза. Зевает. Медленно и лениво вытягивает лапу и касается ей пальца Саши.
-Какой он, - тихо говорит она, кладя голову на плечо мужа.
Он - их. Они - его. И все это правильно.
Поздний вечер. В доме тишина. Он опять сидит за столом, руки сложены. Альф спит на диване в том самом клетчатом одеяле, в котором его привезли. Он оглядывается на секунду на кота, который сегодня стал частью их уязвимого мира. Он знает, что в соседней комнате Женя укладывает спать Сашу. А может быть, он уже спит, обняв плюшевую овцу или какое-нибудь другое животное. Внутри странное ощущение, как будто знакомое, но которое он не испытывал очень давно. Он прикрывает глаза.
“Я многое еще не могу понять и объяснить. Я еще многого не знаю. Но… спасибо. Спасибо за этот день. За то, что мы целы. За то, что мы можем быть вместе. За то, что у нас появился Альф. За то, что мы справились. За то, что я могу сидеть и просто смотреть на них. Спасибо за возможность быть с ними. Спасибо за Валерию, и, что мы наконец знаем её имя. Спасибо за моих студентов, которые помнят меня. Спасибо, что я могу благодарить. Я знаю, что завтра снова может быть сложно. И даже, если завтра снова будет больно и невыносимо, спасибо, что я снова смогу сказать Тебе об этом. Сейчас… мы здесь. Он - наш. Мы - его. И просто… будем.”
Глава 28. Ты уверена, что горячий именно я?
Ночь. Он просыпается от странного звука прямо под ухом. А еще не менее странного ощущения. Не сразу понимает, в чем дело. Мурчание, причмокивание и как иголками колят в шею, ухо и щеку. Это Альф. Лежит около его головы. А точнее частично на голове. Громко мурчит и сосет его мочку уха, передними лапами совершая молочный шаг и выпуская острые коготки в хозяина. Перед сном они взяли его в спальню с лотком и мисками, чтобы ему не было страшно одному. Никита берет Альфа и осторожно кладет его чуть ниже, но через минуту котенок возвращается на прежнее место.
-Альф, - шёпотом произносит он. - Ну что такое?
Он берет котенка, кладет себе на грудь, накрывает одеялом и, придерживая одной рукой, начинает гладить по голове и ушам. Альф продолжает мурчать и топтать его лапами. Наполовину вылезает из-под одеяла. Ну да, сейчас же не зима. Мурчит громко. Как будто это не маленький котенок, а несколько больших тигров.
“Как тут заснуть?”
Он лежит с закрытыми глазами, продолжая держать котёнка. Вспоминает день. Как они впервые увидели Альфа вживую. Совершенно нормальную реакцию бывшей хозяйки на Сашу и её вопрос Жени, за что она извиняется. Действительно, за что? Как он придумал ему имя, подходящее больше всего. Как Саша понял, что котёнка зовут Альф. Слёзы Жени, которые были не слезами непроходимой боли, но слезами освобождения. Как Альф смешно пил воду. Как Саша неосторожно взял его за шею, но потом начал заботливо и осторожно гладить. Может быть, он так действительно будет учиться заботе? А может быть, он уже умеет. Он вспоминает рисунок в тетради Валерии и свои мысли, ставшие молитвой, не произнесенной вслух даже шёпотом, но находящуюся глубоко внутри него.
Альф перестает двигать лапками. Начинает ровно посапывать. Засыпает. Но все равно продолжает мурчать. Теперь уже тихо сквозь сон.
Он чувствует тепло, его рука на голой коже котенка. Он живой. Он доверяет. Он выбрал их.
“Я не знаю, что будет завтра или точнее уже сегодня. Я не знаю, будет ли легко. Скорее всего, нет. Но сейчас… это не имеет значения. Мы есть.”
И где-то между сном и бодрствованием он понимает, что не хочет, чтобы этот момент закончился. Пусть мурчит. Пусть царапает. Пусть даже сосет ухо. Впрочем, Альф спит уже крепко и даже без мурчания. И его самого снова начинает одолевать сон. Он аккуратно двумя руками берет котенка и осторожно кладет его между собой и Женей. Тот не просыпается. Ура! Он поворачивается на бок и засыпает.
-Никит, - слышит он встревоженный голос Жени.
-Что? - спросонья спрашивает он.
-У тебя опять температура? Ты горячий.
Он отрывает голову от подушки и открывает глаза. В комнате темно, но Женю он видит. Её рука на Альфе.
-Жень, - мотает головой он. - Ты уверена, что горячий именно я?
После его слов они слышат короткое мяуканье. Потом ещё одно. И ещё. И они оба начинают смеяться.
-Ой, - смущенно говорит она. - Это же он горячий. А я подумала спросонья, что ты. У него же кожа, а не шерсть.
-Ну да. Только мне кажется, Жень, мы теперь точно не заснем.
Альф проснулся и теперь активно ползёт по простыне, обнюхивая каждую складку.
-Так, - настороженно говорит она. - Кажется, кто-то сейчас прямо в кровать к нам писать будет.
Она берет Альфа и несёт его к лотку. Он тем временем включает ночник. Смотрит телефон. Время - четыре утра, начало пятого. Котёнок начинает шумно копать наполнитель. Ничего не сделав, выходит.
-На кровати было бы ему приятнее, наверное, - замечает он.
-Но не уверена, что нам тоже.
-А он, видимо, уверен. Как и был уверен, что я - его мама-кошка, когда сосал меня ночью за ухо.
-Да ладно, - удивленно говорит она, ставя Альфа еще раз в лоток. - Получается, он тебе спать вообще не давал.
-Ага, - зевает он. - Ну в принципе, это было ожидаемо. Издержки, так сказать.
Альф все-таки делает своё дело и начинает интенсивно копать, разбрасывая наполнитель за пределы лотка.
-Хватит, хватит, малыш, - говорит она, ставя его на пол. - Не волнуйся, мама закопает.
-Да уж, - смеётся он. - Мама может.
Она возвращается в кровать и ложится. Альф вскарабкивается к ним, но спать он больше не настроен. А вот охотиться - вполне да. Забавно виляя задом, он прыгает на Никиту.
-Вот так вот, - говорит он. - Завели хищника.
Альф тем временем начинает покусывать его за ладонь.
-Ай, Альф, больно. Зубы острые, как иголки.
-Вот тебе и акупунктура бесплатно, - смеётся она.
-Ага. Саблезубыми тиграми.
Он берет котёнка и перекладывает его на неё.
-Давай, Альф, маму так покусай.
-Ни фига себе! Ты нахал!
-Я знаю, - смеётся он.
Тем не менее она начинает дразнить Альфа, шурша пальцами под одеялом. Тот, недолго думая, прыгает на её руку, которую она не успевает убрать.
-Блин, Альф! Ты когтистый!
-А ты думала!
-Надо ему маникюр сделать.
-Каким образом?
-Антицарапки наклеить. Я купила белые. Чтобы на черном фоне красиво смотрелись.
-Это что такое?
-Ну колпачки такие цветные. Будет кот с маникюром.
-Ха…забавно. Не могу себе представить пока.
Они замолкают. Альф, довольный победой, устраивается между ними и сворачивается клубком. Никита проводит рукой по волосам Жени.
-Знаешь, - говорит он. - В последний год я совершенно не мог себе представить, что смогу вот так просто лежать и смеяться над котенком, который не будет нам давать спать.
-Да я еще пару месяцев назад представить себе такое не могла, - отвечает она, накрывая его ладонь своей поверх тёплого бока кота. - Но теперь он у нас есть.
А за окном начинает светать. И первые лучи солнца касаются клетчатого одеяла, в котором Альф приехал к ним в дом. И они же касаются их невыспавшихся, но довольных лиц.
Глава 29. Даже если ты неправа.
День. Никита с Сашей в его комнате. Занимаются счётом. Успехи слабые, Саша по прежнему не может останавливаться в нужный момент. Женя на кухне. Альф с ней, играет с фантиком от конфеты.
-Так, Саша, сколько здесь карандашей? - спрашивает он, кладя перед мальчиком три карандаша.
-Один, два, три, четыре…
-Стоп, Саша! - с усталостью в голосе говорит он. Где четыре? Давай еще раз. Сколько здесь карандашей?
-Один, два, три, четыре…
-Нет! - повышает голос он и тут же бьет себя по руке.
-Давай ещё раз, - стараясь держать спокойный тон, говорит он и берет руку Саши и показывает ей на первый слева карандаш. - Давай вместе. Один… Дальше.
Он передвигает его руку на второй карандаш.
-Два, - продолжает Саша.
Он передвигает его руку на третий карандаш.
-Три - говорит Саша.
-Вот видишь, дальше ничего нет. Здесь три карандаша.
-Здесь три карандаша, - эхом повторяет Саша.
-Да, - вздыхает он, зевая.
“То, что ночью спал плохо, все-таки сказывается. Но надо держаться. Оно того стоит.”
У него вибрирует телефон. На экране высвечивается “Мама”. Плечи непроизвольно напрягаются, челюсти сжимаются. Медленный и глубокий выдох. Он пытается расслабить лицо и принимает вызов.
-Да, мама, привет!
-Никита, привет! Что-то давно не звонил. Как у тебя дела?
Он еще раз выдыхает.
“Почему только у меня?”
-Ну ты же знаешь, что я работаю. И с Кристиной я вчера списывался, она сказала, что у вас все более менее. Разве что-то не так?
-Я знаю, что ты с Кристиной списывался. Она мне показала фотографию кота. Зачем вы это чудовище завели?
Он зажмуривается и качает головой.
“Что ж… ожидаемо.”
-Мам, прекрати, пожалуйста. Этот котёнок - живое существо. Ну вот как мне с тобой разговаривать? Мы захотели сфинкса, мы его взяли, в чём проблема?
-Ребенок испугается, вообще замкнётся и не заговорит никогда у вас.
-Тебя на самом деле Саша беспокоит? - усмехается он.
В трубке молчание.
-Это Женя захотела?
-Нет, мам, представь себе, я. А Женя мне его подарила.
-Не верю. Это ты выполняешь её желания. А про нас забываешь?
“Начинается… Сколько можно…”
Свободная рука под столом сжимается в кулак, но голос он старается держать предельно ровным.
-Твое право, можешь не верить. Но это было так. И странно, что за столько лет ты ещё не привыкла, что у меня семья.
-У тебя семья, значит?... А я?... А отец? Кристина ведет себя безобразно, нас игнорирует, с девчонками своими школьными постоянно, от которых хватает не пойми чего. У меня давление высокое, а она меня доводит постоянно. И как будто ей все равно. Спрашиваю её, измерив давление после очередного скандала, не интересно ли ей, до чего она меня довела, она начинает рыдать, встаёт и уходит.
Он вздрагивает от слов матери. Но не из-за давления. В голове внезапно возникают воспоминания издалека. Родительский дом, он уже юноша, Кристина совсем маленькая, ей года три-четыре. Она сидит за столом, не хочет есть суп и капризничает. Мать повышает на неё голос:
-Сейчас же ешь!
-Не хочу, он невкусный, - вскрикивает девочка.
-Ах ты, малолетняя дрянь, - злобно отвечает мать и начинает демонстративно вынимать из ушей серьги.
-Нет!!! - еще громче вскрикивает девочка, вскакивая со стула и обхватывая маму за ноги.
-Тогда села и ещь!
И Кристина со слезами садится обратно, дрожащей рукой берет ложку, зачерпывает ей суп и, давясь, начинает есть. В супе крупный лук, она его не любила тогда и не любит и сейчас. Но суть в том, что Кристина уже знала, что такое смерть. И очень боялась, что не станет мамы, папы или Никиты. Удивительно, что не боялась за себя. Странно, что верующие родители рассказали ей только про смерть и ничего про вечную жизнь.
А незадолго до этого мать показывала ей шкатулку со своими украшениями, и Кристина с интересом их рассматривала. Мать сказала, что когда станет старой, отдаст ей все эти драгоценности. И Кристина заплакала в тот момент:
-Нет, мама, не отдавай.
-Почему? Разве они тебе не нравятся?
-Не нравятся, не хочу!
Мать поняла, что ребёнок не хочет, чтобы она старела и умирала. И потом начала использовать этот факт в любой конфликтной ситуации.
Как ему было жаль тогда девочку! Но попытка вставить своё слово привела к тому, что его назвали предателем, что он осмелился защитить сестру от “наказания”. Только разве это можно назвать наказанием, когда взрослый, зная о страхе беззащитного ребёнка, использует его, чтобы получить от него что-то?
Он закрывает глаза и быстро мотает головой, словно хочет освободиться от этих мыслей.
-Никита, ты здесь? - слышит он голос матери в телефоне.
-Ага.
-Ну и что ты молчишь?
“Да блин, а что тут сказать? Сколько раз мне хотелось высказать и сейчас желание непреодолимое. Да только что это даст? Кроме того, что якобы я буду виноват в её давлении и вообще она попросит тётю Дашу, чтобы меня и Кристину не пустили на её похороны. Да не пускайте на здоровье! Сам не приду.”
Он поёживается от своих мыслей, нервно покашливает и начинает говорить.
-Кристина - подросток. И я бы не сказал, что её успели чему-то плохому научить.
-Да ты первый её учишь!
-Чему?
-Мату. Когда с ней геометрию решаешь.
Он молчит. Сглатывает. Ладонь уже не сжата в кулак, но пальцы напряжены. Медленно сжимаются и разжимаются.
“Блин, не поспоришь ведь… Но… мне тоже есть, что сказать. Есть ли смысл? Скорее всего, нет. Но возможно… пора.”
-Мама, я, конечно, здесь неправ. И что кричу на неё, и что ругаюсь. Это недостойно. И… грешно.
Но это не потому что я хочу её испортить. Просто я не умею по-другому. Точнее не умел, но сейчас учусь каждый день.
В чём я вырос? В семье, где слова были, как удары. А иногда, и настоящие удары были. Сумку Анны Сергеевны помнишь? Я очень хотел бы забыть. И простить вас, хоть вы и не просили у меня прощения. И кажется, у меня почти получилось.
Факт не стереть. Но я хотя бы сам себя жрать этой историей не буду. И другими тоже. Но сейчас мне тяжело об этом говорить. И главное: всё это преподносилось под видом праведности, за которой по сути ничего не стояло. Только возможность потешить своё самолюбие. И уж, положа руку на сердце, от вас, дорогие родители, Кристина мат слышит чаще, чем от меня.
Он замолкает. Дыхание тяжёлое и частое. Сам не ожидал от себя, что скажет это. Мать тоже молчит. Не знает, что сказать.
“Наверное, я зря так жестко сказал. Чем я в этом случае лучше получаюсь? Надо как-то сгладить. Или не надо?”
-Мам?
-Да как ты можешь мне говорить об этом? - тихо, но зло спрашивает мать. - Ты утверждаешь, что я плохая мать и плохая христианка? А сам от Бога отошёл.
-Отошёл, возвращаюсь или прихожу впервые, сомневаюсь ли, верю ли - в конечном итоге это будет только между Ним и мной. А по поводу того, кто плохой… Мам, ты притчу о мытаре и фарисее, наверное, лучше меня знаешь? Как фарисей молился: “Спасибо, что я не такой, как этот мытарь.”
-Ну знаю, конечно.
-Ну так вот. Я ни в коем случае не хочу быть тем, кто будет молиться: “Спасибо, Господи, что я не такой, как этот фарисей.” Кто я такой, чтобы судить вообще кого-то?
Он делает паузу. Слушает тишину в трубке. Мать молчит. Он сомневается, говорить ли дальше, но продолжает.
-Я просто хочу, чтобы мой сын считал до трёх. Хочу, чтобы его бабушка понимала, что он есть и тоже ребёнок. Хочу, чтобы моя жена могла плакать, если ей больно, а не должна была прятать слёзы, как всю жизнь это делал я. Чтобы Кристина не выросла с чувством, что она виновата за всё и перед всеми. Чтобы мой кот был здоровым и в безопасности и тепле. В конце концов даже так. И чтобы мои родители наконец… захотели понять, что такое любовь, которая не зависит от послушания, от внешних обстоятельств, от правильных слов. Которая… не ищет своего.
Он снова делает паузу. Снова тишина в трубке.
-Мам, ты здесь?
-Да, - со вздохом произносит мать.
-Это сложно. Просто очень сложно. Но я… иду в этом направлении. Стараюсь идти. Не всегда получается, но стараюсь.
Снова пауза. Молчат оба. Саша всё это время продолжал сидеть рядом. К тому моменту он сложил на столе из тех трех карандашей треугольник и сейчас замечает на себе взгляд отца. А может быть, и не замечает, но чувствует его внимание.
-Это треугольник. - тихо говорит Саша.
-Да, - говорит он, кладя руку не сопротивляющемуся Саше на плечо. - Молодец, сынок. Три карандаша. Три стороны. Треугольник.
-Наверное, ты прав, Никита, - дрожащим голосом начинает его мать.
-Ты что, плачешь?
-Нет.
Он слышит её тяжелое дыхание. Потом шёпот.
-У Саши голос, как у тебя в его возрасте.
-Неудивительно.
В комнату входит она с Альфом на руках. Хочет что-то спросить, но видит, что он разговаривает. Просто опускает котёнка на пол. Тем временем он слышит слова матери.
-Передавай Саше привет. Жене тоже.
На этот раз молчит уже он. Сглатывает тот самый болезненный комок в горле. Смотрит на сына, продолжая держать одну руку на его плече. На треугольник из карандашей, на который уже успел запрыгнуть Альф и теперь обнюхивает каждую сторону. На Женю, стоящую рядом.
-Хорошо, мам, - говорит он. - Передам.
-И этого… своего…Альфа, так вроде Кристина говорила, кормите хорошо. Ему расти надо.
-Хорошо. Все давай, мам, мне с Сашей заниматься надо.
Помолчав, добавляет.
-Целую.
-И я тебя.
Кладет телефон. Тяжело вздыхает. Несколько раз проводит ладонью по спине Альфа, складки на которой от прикосновения становятся глубже и рельефнее.
-Мама? - спрашивает она.
-Угу, - кивает он. - Сама набрала. Чтобы узнать, зачем мы сфинкса завели. Типа страшный. Ну и потом разговор продолжился. Я старался держаться ровно, но как же это тяжело. Вроде бы кажется, что все в прошлом, все отпустил. Но нет… не до конца… Она с претензий начинает, я сразу реагирую на это, а дальше порочный круг. Понимаю, что я сам не идеальный, понимаю, что и с тобой не так себя вел, и на Сашу кричал, и злился на его истерики и непонятки. Но ведь и она была чьей-то дочерью. Насколько помню, не особо желанной. А ещё хуже того чьей-то младшей сестрой. Ха… чьей-то… Той самой тёти Даши. Зла не хватает на эту ведьму… Но не суть. Видимо, мать тоже когда-то кто-то обидел. А скорее всего, многократно. Ну вот, видимо, на мне и отыгрывалась. Свою боль переносила на меня, а я на вас потом. Хорошо, что мы все же вместе, несмотря ни на что. Но… даже страшно подумать.
Он закрывает лицо руками. Зевает. Она садится рядом и касается его руки. Он несколько секунд так сидит. Потом вздыхает, убирает руки с лица и складывает их перед ним.
-Да и отец недалеко ушёл от неё, просто по другому это выглядело. При этом понятно, что они, как могут, любят и меня, и Кристинку. Но… Для чего, получается, нужны близкие люди? ... Чтобы было, кому нож в спину вставить и два раза повернуть…
-Никит, - она берет его за руку. - Куда то тебя сейчас несет не в ту степь. По моему, ты просто не выспался. Ну моя тоже перезвонила, когда я её фотку Альфа отправила. Тоже спросила, зачем лысого взяли и вообще кота взяли. Ну я сказала, что не ей же с ним жить. А нам нравится. В моменте, конечно, не очень приятно. Если взяли, значит были причины на то.
Он кивает. Альф спрыгивает со стола к нему на колени и сворачивается клубком, поглядывая на него снизу янтарными глазами, медленно моргая.
-Понятно, что ты глобально не из-за кота, - продолжает она. - Но правда, сам не ешь себя всем этим.
Он опять кивает. Она снова продолжает.
-Давайте вместо того, чтобы есть себя, поедим нормальный обед.
Он кивает. Она выходит. И в этот момент у него снова входящий звонок. На экране “Кристина”. Он снова настораживается, но привычное напряжение в плечах не приходит. Наоборот, оно спадает, уступая место какой-то тревожной нежности. Он понимает, что отчаянно хочет услышать именно её голос после тяжёлых мыслей и разговора. Однако не понимает, почему она звонит именно сейчас.
“С чего бы это сейчас? Что там у них случилось?”
Он принимает вызов.
-Привет, Крис. Что случилось?
-Никита, привет, - слышит он взволнованный голос сестры. - Ты разговаривал с мамой?
-Да… А что такое?
-Что она тебе наговорила?
-Да так, ничего нового. Про кота, про меня, что я забил на вас, что ты плохо себя ведёшь.
-Блин, это из-за меня. Я ей показала фотку Альфа.
-Крис, причем здесь ты?
-Я не знаю. Но после этого она же тебе позвонила. И опять говорила, наверное, что ты стал никаким, что живешь ради Жени и Саши, от которого толка не будет, что ты больше не наш и так далее.
Он хмурится. Закусывает губу.
“Мне сейчас она такого не говорила. Ну почти. А Кристина, наверное, часто слышит. Ну вот и как мне быть? Настраивать её против мамы - неправильно. Ну а как правильно?”
-И что? - сглатывая, спрашивает он.
Она молчит. Он не торопит. Через несколько секунд продолжает.
-Альфа мы взяли с Женей, потому что хотели. Был бы не Альф, было бы что-то другое, из-за чего бы состоялся этот разговор. Ну ничего же нового на самом деле. Что ты переживаешь?
-Прости, Никит, - дрожащим голосом говорит Кристина.
-Кристин, за что?
-Я не хотела, чтобы она с тобой так говорила. Она и меня постоянно ругает. Почему она такая злая?
Он молчит.
“Вот не хватало мне, чтобы еще девочка-подросток старалась меня как-то защитить. Она сама нуждается в защите. Ну или хотя бы в одобрении.”
-Крис, а ты где вообще сейчас?
-К репетитору иду. Я собиралась выходить, она как раз с тобой разговаривала. Потом села плакать. Я как раз из квартиры выбежала.
Он молчит.
“Может быть, зря я так с мамой? Она плачет теперь. И Кристина расстраивается, виноватой считает себя.”
-Ты в каникулы к репетитору ходишь?
-Да. Родители так решили.
-Крис, послушай меня. Никто не злой. Мама нас любит, ну просто не так, как нам хотелось бы, а как она умеет. Как научилась, как научили её.
Он замолкает. Кристина тоже молчит.
“Блин, я сам-то верю в то, что говорю сейчас? Не особо. Но хотелось бы, чтобы это была правда”
-Не всегда это получается хорошо и правильно, - продолжает он. - Я тоже не всегда себя хорошо веду по отношению к Жене и Саше, даже по отношению к тебе. Мне очень неприятно, что кричу на тебя из-за математики. Не сдерживаюсь. Каждый раз потом жалею об этом. Пожалуйста, прости…
-Ну я ж сама не понимаю её, - перебивает его она.
-Это не даёт мне права. Страх - это не основа семьи. То, что у тебя плохо с этим, не делает плохой тебя.
-Правда? - слышит он вздох и тихий всхлип.
-Стопроцентная. Крис, что ты плачешь?
-Я… не знаю. Просто мне все время говорят, что я все делаю не так. Что я испорченная. Что были надежды на меня, а я…
-Так, послушай. Ты не испорченная. Ты моя сестра.
“А что я могу еще сказать? Как все банально и пошло. Господи, помоги мне и ей! Я ничего не могу сделать сам, она не мой ребёнок, я не могу забрать её у матери, она не позволит, я не могу вразумить взрослых людей. Да и самого себя вразумить бы для начала. Я не знаю, что делать.”
Свободной рукой он находит на коленях тёплый бок Альфа. Начинает медленно поглаживать кота, чтобы хоть как-то успокоить себя.
“Только бы она не пошла плохим путем как раз из-за этого и не пыталась бы искать эту любовь там, где от неё только красивая иллюзия. Только бы не натворила глупостей. Этого не хочу я. И родители этого не хотят на самом. Просто… так получается…”
В этот момент заходит Женя с тарелками в руках. Он кивает ей. Она - ему. И снова выходит.
-Я люблю тебя, - продолжает он. - Я всегда на твоей стороне. Даже если ты неправа. Даже, когда ругаюсь. Но… я постараюсь так не делать больше.
Она молчит, но он слышит, как она плачет. Альф мурчит на его коленях. Он подносит микрофон телефона к коту. Держит несколько секунд.
-Слышала? - продолжает он. - Он тоже тебя любит. И хочет познакомиться.
-Угу, - сквозь слёзы отвечает она.
-Крис, успокойся, пожалуйста. Иди к репетитору. И помни обо всем, что я тебе сказал.
-Спасибо, Никит…
-Всё. Целую. Пока.
-И я.
Он завершает вызов. Кладет телефон на стол. Закрывает глаза, складывает руки у лица. Молчит и сидит неподвижно. Она возвращается с кастрюлей супа. Ставит её.
-Никит, - глядя на него, спрашивает она. - Ничего не случилось?
-Ну как сказать, - отвечает он. - глобально ничего. Точнее, ничего нового. Просто очередной день. Непростой, но… без потерь.
-Без потерь, - эхом повторяет Саша, который все это время продолжал сидеть рядом с отцом.
Тот кладет руку сыну на голову.
-Да, Саша, - говорит он. - Именно так.
Глава 30. То, что было спрятано в обычной жизни
Снова очередной день. Она и Саша пошли в магазин и заодно погулять. День обещает быть солнечным и теплым. Он возвращается к работе после вынужденного отдыха по причине болезни. Сидит за ноутбуком и смотрит рабочую почту. Все спокойно. В его отсутствие немного изменений произошло. По его коду была лишь одна доработка другим программистом, и то, это была не ошибка с его стороны, а уточнение заказчика. Нового пока ничего. Пока. На диване, свернувшись клубком и закрыв лапой морду, спит Альф. Он смотрит на котёнка. Зевает.
“Вот же Альф. И спит сейчас, не добудиться. Я тоже теперь так хочу. А кто-то скакал по мне ночью, как лошадь Пржевальского. А еще тарахтел у меня над ухом. И спит теперь, ему хорошо. Пойти что ли, помешать ему?”
Он встаёт, подходит тихо и присаживается рядом. Кладёт руку на спину Альфа, на его теплую кожу. Под пальцами чувствует медленное движение дыхания. Альф как будто недовольно мяукает, но не просыпается, а еще более плотно сворачивается в клубок и слегка шевелит ухом.
-Ну что? - шепчет он. - Не хочется просыпаться? Мне тоже не хотелось. И Жене. Но приходилось же. И кормить тебя два раза. И напоминать тебе, где лоток. И просто ты бегал по нам. И даже не скажешь, что это котенок. А сейчас выспишься, и очередная ночь у нас без сна? Нет, давай уж просыпайся и бесись днем. Поработай котом днём, чтобы ночью спать.
Он начинает щекотать живот котёнка. Альф открывает глаза, начинает мурчать, вытянув все четыре лапы. Потягивается. Теперь уже зевает Альф. Никита вздыхает.
“Бедный ребенок, спал ведь. А я разбудил его. И ведь не из мести за ночь, просто поиграться с ним захотелось.”
Альф тем временем спрыгивает с дивана и бежит к миске пить воду.
“А спать мне, правда, самому хочется. Но надолго от ноута не отойти, задачи в любой момент свалиться могут. Ладно, пойду кофе себе сделаю.”
Он встаёт, проходит мимо Альфа, сидящего у мисок. Останавливается и снова смотрит на котёнка.
“Какой он прикольный все же. Если смотреть сверху, то как будто кит. Или дельфин. Уши на хвост похожи.”
Он достает из кармана телефон и фотографирует. Выходит. Сначала идёт в спальню и берет тетрадь Валерии. Может, что-то удастся найти в ней сегодня для себя. Потом идёт на кухню. Ждёт, пока вскипит чайник. Смотрит в окно.
“Наверное, Женя с Сашей скоро вернутся…”
В этот момент он слышит негромкий, но какой-то звенящий звук. Как будто из гостиной.
“Там Альф. Неужели, что-то скинул? Но что? По-моему, что-то не к добру.”
Не дожидаясь, пока закипит чайник, он возвращается. Видит Альфа, стоящего на столе рядом с ноутбуком и смотрящего вниз на пол. А на полу лежат наручные часы Жени. Швейцарские. С вылетевшим циферблатом.
Он замирает, а кровь в сосудах как будто становится ледяной.
Она оставила их на столе. Видимо, хотела надеть, но отвлеклась на что-то и забыла. А это не просто часы. Это подарок от её отца, который умер полтора года назад. Тонкие, строгие, красивые. А теперь - разбитый циферблат, треснувшее стекло, рассыпанные детали внутри. Альф смотрит на него, не виновато, не испуганно, а как бы с интересом.
-Кыш со стола, - шипит он на котёнка.
Тот испуганно прижимает уши и спрыгивает. Он опускается на колени и берет часы в руки. Проводит пальцем по трещине. Чувствует, как где-то что-то не закреплено.
“Блин, как объяснить? Как сказать? Наверное, можно починить, что-то заменить? Но для неё же это может быть память. Ох, Альф, лучше бы ты сообщение шефу отправил. Даже с матом.”
Будет Женя ругаться или нет, он не знает. Будет плакать или нет, он тоже не знает. Но что он знает точно, что увидит в её глазах разочарование и боль. Боль вторичной утраты. Она уже потеряла человека, а теперь теряет незримую связь с ним.
“А если она на Альфа обозлится? Да нет, она же должна понимать, что он животное. А если нет? Но в конце концов, это же я не уследил. А она забыла их. Как я тогда оставил ноутбук открытым, и Саша в нём похозяйничал. Кстати, и сейчас оставляю. Ничему жизнь нас не учит.”
Он садится за стол. Кладет часы. Заглядывает в ноутбук. По работе - тишина. Опускает голову. Закрывает глаза.
Альф запрыгивает к нему на колени, прижимается и начинает мурчать.
-Да уж, Альф, - говорит он, гладя его по спине. - Накосячили мы с тобой.
Он смотрит на тетрадь Валерии, которую принес с собой. Открывает её на случайной странице и находит строчку:
“Иногда кажется, что все разрушено и все кончено. Но иногда именно, в сломанных вещах можно найти то, что было спрятано в обычной жизни.”
Он глубоко вздыхает.
“Если бы мне это как то помогло сейчас…”
Он слышит шаги. Голос Саши. Слов не разобрать, не слышно. А может быть, их и нет, просто вокализация. Он не двигается. Прижимает Альфа крепче к себе, словно уже готовится защищать. Часы лежат перед ним, как обвинение. Дверь открывается.
-Никит, - слышит он радостный голос Жени. - Мы вернулись. Саша, иди в комнату переодеваться.
Он встает из-за стола, продолжая держать Альфа на руках. Она смотрит на его лицо.
-Что такое? - улыбка сходит с её лица.
-Жень, - неуверенно и тихо начинает он. - Женечка, прости, умоляю. Я все починю. Не сам, конечно. Это я не досмотрел…
Она видит часы на столе. Понимает. Молчит. Часто моргает. На секунду хмурится. Делает шаг к нему.
-Это Альф? - тихо спрашивает она.
-Да. Когда я вышел. Я вообще не обратил внимание, что часы на столе лежали. Но отдадим в ремонт. Всё будет.
Она ставит пакет с покупками на стол и сама садится. Смотрит на часы. Потом перед собой. Молчит.
-Жень?
-Что?
-Ну он же не специально. Он же кот.
-Я знаю, - её голос дрожит, но она сдерживается. - Но ты же человек. Как можно было это не заметить?
-Ну вот так. Не заметил… Или не подумал, что так будет. Но я все исправлю.
Она смотрит на него тяжелым взглядом. Вздыхает.
-Ну ты же знаешь, что для меня это не просто часы. Время и в телефоне посмотреть можно. Как аксессуар можно что-то другое использовать. А здесь…
-Жень, я всё знаю, - опускает голову он. - Но… что я могу сделать сейчас?
Она смотрит на него. Потом на Альфа. Тот смотрит на неё своими янтарными глазами, медленно моргая.
“Часы мне дороги. Очень. Как память о папе. Но папу уже не вернуть. А Никита здесь, живой. Не стоит его ломать. Правда, всё предусмотреть невозможно.”
-Ладно, - тихо говорит она. - Починим. В конце концов, это просто вещь. А папу я и так помнить буду.
Она берёт часы. Переворачивает. Крышка легко отходит. За ней - механизм и… тонкий сложенный листок. Она разворачивает его. Он совсем маленький, как обрывок чека. На нём напечатанная очень мелким шрифтом запись:
“Прости, что не был тем отцом, каким бы хотела ты. Прости, что не сказал это при жизни. Ты - моё всё. Люблю. Папа.”
Она перечитывает, не сдерживая слёз.
-Он знал, что уйдёт. Но никому не говорил. Все узнали только за месяц до его смерти, когда уже онкология начала его просто сжирать. А подарил он мне эти часы за два месяца до ухода. Но зачем он так сделал сложно?
Он молчит. Глаза увлажнены и у него.
-Жень, - тихо говорит он. - Я не знаю. Болезни по-разному влияют на людей.
-Ну почему он просто не сказал? Или в более доступном месте бы оставил записку.
-Мы это вряд ли узнаем. Здесь, по крайней мере. Я думаю, что он и хотел сказать, и боялся этого страшно. Ну и болезнь на него так повлияла, возможно, что он решил это сделать именно так. Многое бывает нелогично.
Она аккуратно откладывает записку в сторону. Он продолжает стоять с Альфом на руках. Она встает и подходит к ним. Одной рукой обнимает его, другой гладит Альфа по голове.
-Вот ты герой, - шепчет она. - Сначала разбил, потом нашёл.
-Иногда в сломанных вещах можно найти то, что было спрятано в обычной жизни.
Она удивленно смотрит на него.
-Что?
-Это у Валерии в тетради. Не знаю, в контексте чего, но прочитал, пока ждал тебя и боялся твоей реакции.
Она кивает. Слёз уже нет. Они больше не нужны.
Глава 31. Я не совсем понимаю
-Никит, ты очень занят сейчас? - спрашивает она, выходя из комнаты Саши в коридор перед гостиной.
-Да не особо, - отвечает он, отвлекаясь от ноутбука. - Сейчас задач нет. Сама знаешь, у меня работы то густо, то пусто.
-А что делаешь? - говорит она, садясь рядом с ним.
-Да так, новости читаю.
-Я что-то так с Сашей сегодня устала. Пробовала с ним сейчас домик рисовать - никак. Солнышко нарисовать - тоже никак. Хотя казалось бы, кружок и палочки. Но вообще не понимает. Одни спирали рисует и всё. Да и вообще, заниматься не хочет особо. А я настаиваю. И боюсь, скоро агрессия у него снова появится. Уже сегодня мне зубы показывал.
-А сейчас он что делает?
-За пазлы посадила его. Хорошо, хоть этим его занять можно. Правда, тоже собирает странно.
-Мне казалось, нормально, разве нет?
-Чисто по замку подбирает, подходит или нет. Не смотрит ни на смысл, ни на цвет.
-Ну просто комбинаторным перебором, значит. Может быть, в этом что-то есть.
-Может быть, - кивает и вздыхает она. - А что ты там говорил про тетрадь Валерии? Ну что-то там про сломанные вещи.
-А… ну это я просто увидел сегодня. Говорю же, когда тебя ждал, думая, что нам с Альфом прилетит от тебя. Но я не знаю, о чём там. Строчки были подчеркнуты, вот я и обратил внимание.
-Ну давай посмотрим, о чём там. Я от занятий отдохну немного.
-Давай, - говорит он, беря со стола тетрадь.
Листает. Снова обращает внимание на рисунок с семьёй и кошкой. Смотрит на спящего на подоконнике Альфа, который днём всё-таки спит, а ночью будет охотиться. Опять листает. Находит нужную страницу.
-Будешь читать? - спрашивает он, протягивая ей тетрадь.
-Да, - неуверенно отвечает она.
Берет тетрадь и начинает читать.
-Вчера был солнечный жаркий день. Мы с Лёвой приехали в гости к брату. Захотелось выбраться на прогулку. Мы пошли в парк, где цвела сирень. Я всегда любила этот запах. Он напоминает мне детство, тепло, время, когда еще казалось, что все самое лучшее впереди. Но на прогулке я почувствовала странное покалывание в руках. Начали чесаться ладони. Потом пальцы стали отекать. Особенно - безымянный на левой руке. Там было обручальное кольцо, я носила его на нём после развода. Я не могла отказаться от этого, потому что хоть таким образом я хранила память и чувствовала связь с ним.
Она останавливается и смотрит на него. Он - на неё. Никто ничего не говорит. Она продолжает.
-Я выпила таблетку от аллергии, но отёк не сразу стал спадать. Точнее, почти не стал спадать. А кольцо уже начало врезаться в кожу, причиняя боль. Мне стало страшно. Я попробовала снять, но ничего не получалось. Брат принес масло, но опять ничего не получалось. Пробовали мыльной водой - все тщетно. Лёва тем временем просто бегал по комнате, не понимая причины моей паники. Наконец я решилась попросить брата принести кусачки. Он принес.
Она отрывается от чтения. Поднимает глаза на него.
-Блин, Никит…Страшно.
-Да уж…
Она несколько секунд молчит, вздыхает и продолжает чтение.
-Держа кусачки над моей рукой, брат спросил: “Тебе не жалко?” Я разозлилась и спросила его: “А меня тебе не жалко, что я пальца могу лишиться? И как мне с Лёвой потом справляться?” Он помолчал и сказал, что раз не получается снять, придется резать. А я это уже и так понимала.
Я сидела и смотрела. Почти не могла дышать. Для меня это была не просто вещь. Это был символ, память, обещание и… плен. Он начал резать. Первый скрежет - я закрыла глаза. Второй - кольцо раскрылось.
Я смотрела на это сломанное золото. В тот момент мне казалось, что я потеряла все, что хоть как-то имело связь со светлым для меня прошлым. Слёз не было. Но было настолько тяжело, что я забыла о своих отекших пальца, хоть и надо было радоваться тому, что кольцо больше не давит. Я завернула то, что осталось от кольца в носовой платок и убрала его на дно сумки. Брат ничего не говорил. Вечером мы с Лёвой вернулись домой.
А сегодня я почувствовала… облегчение. Возможно, я слишком долго носила это кольцо, как напоминание о том, чего уже давно нет. Возможно я держалась за форму, а не содержание. Теперь его нет. И я могу носить на этом пальце что угодно. Или не носить ничего.
Иногда кажется, что все разрушено и все кончено. Но иногда именно в сломанных вещах можно найти то, что было спрятано в обычной жизни.
Она замолкает. Про себя перечитывает последние фразы. Потом еще раз и откладывает тетрадь на стол.
-Вот оно, - говорит он. - Те самые слова.
-Да, - задумчиво говорит она. - Она ведь не просто сломала кольцо.
-А что еще? Я, если честно, не совсем понимаю, что она нашла в этом сломанном кольце такое, что было спрятано в обычной жизни.
-Серьёзно не понял? - удивляется она.
-Ну или не совсем. Ты в часах нашла записку. А она что?
-Никит, ну как? Мне в последнее время начало казаться, что ты мыслишь очень глубоко.
Он молчит. Она молчит тоже. Потом он начинает говорить.
-Ты думаешь, она имела ввиду… свободу от прошлого?
-Именно это, - кивает она.
-Ну… может быть, - задумчиво соглашается он.
-Хотя, - говорит она. - Я не думаю, что это убило её любовь. Просто дало возможность не цепляться за это прошлое и не носить то, что болезненно к нему привязывает.
-Думаю, да.
В этот момент на его телефон приходит сообщение. От Максима, его студента. Он вспоминает, что обещал им встречу. Читает:
“Никита Андреевич, здравствуйте. Все ребята настроены на встречу с вами в эту субботу. Вы как? Выздоровели? Готовы?”
Он поднимает глаза от экрана телефона. Улыбается. Смотрит на неё.
-Жень, - смущенно начинает он. - Помнишь, я говорил, что студенты хотят со мной встретиться?
-Конечно, помню.
-В эту субботу.
-Ну так встречайся.
-Отпускаешь?
-А в чём вопрос?
-Ну выходной все же. Вдруг ты отдохнуть хотела, я бы Сашей занялся.
-Иди на встречу, Никита Андреевич, - улыбается она. - Тебе это нужно.
-Спасибо, - улыбается он.
Он пишет ответ студенту: “Привет, Максим. Да, спасибо, я полностью здоров и готов к встрече с вами. Пиши место и время.” Отправляет. Откладывает телефон в сторону. Заглядывает в ноутбук. Новых задач по-прежнему нет. Смотрит в окно. Альф просыпается, потягивается и зевает.
Глава 32. Мы можем забрать то, что в нём было.
Середина недели. Он допивает свой утренний кофе. Она собирает посуду со стола. Саша доедает печенье. То самое печенье, что является мотивацией для каши. Альф пытается охотиться на залетевшую в окно муху, и пока у него это слабо получается. Он смотрит на неё и видит, что её что-то беспокоит.
-Жень, - говорит он. - Ты чем то расстроена?
-Да нет, - отвечает она, направляясь со стопкой тарелок в сторону кухни.
-Ну я же вижу, - кричит он ей вслед.
-Сейчас вернусь, расскажу.
“Интересно, что могло произойти и о чём она не хочет говорить?” - думает он, смотря рабочие задачи. Нового ничего, вчера была мелочёвка, одна небольшая задача минут на двадцать. Период затишья на работе. Может быть, перед авралом.
Она возвращается. Саша тем временем уже доел своё печенье и теперь сидит с игрушками на диване. Муха бьётся в стекло окна и противно жужжит. Альф бегает по полу и нервно мяукает. Пытается запрыгнуть на подоконник, но только повисает передними лапами на нём. Не удерживается и падает. Муха тем временем отправляется летать по гостиной.
-Вот так, - говорит она. - Упал и сделал вид, что так и надо.
-Мы тоже так делаем иногда. Так что ты хотела сказать?
-Никит, не знаю, как тебе сказать, чтобы ты правильно понял.
-Ну скажи, как видишь сама. А я… попробую правильно понять.
Она садится рядом с ним на соседний стул.
-Просто, - начинает, покашливая и сглатывая. - Нам скоро отсюда уезжать. Уже август. Тут даже без календаря это можно понять. Я уже научилась по Саше понимать, он более капризный стал, и агрессия с истериками скоро будут в полном объеме. Но не суть. Я так не хочу отсюда уезжать… Тут какой-то такой… свой маленький мир.
На её глазах появляются слёзы. Он понимает, о чем она, ведь сам недавно думал такими же мыслями. Не про поведение Саши, а про скорое возвращение в город.
-Да, - кивает он. - Уже через две с половиной недели.
Он замолкает и продолжает после небольшой паузы.
-Жень… Я не знаю, что сказать тебе, чтобы как-то тебя приободрить, хотя могу себе представить, о чём ты думаешь. Если бы ты знала, как мне не хочется. Несмотря на все проблемы, здесь столько всего по другому. И ведь не скажешь, что было легко. Но даже не знаю, как…
Он смотрит в окно, на деревья, за стеклом, на беседку и песочницу. На свет, который падает под другим углом, не таким, как в городе. Потом он переводит взгляд на лестницу, ведущую на чердак. Если б не было шершней, оказался бы он там вообще? Нашел бы он тот сундук, ту Библию, ту тетрадь? Сложились бы обстоятельства таким образом, как сейчас?
-Здесь, - он замолкает, пытаясь подобрать слова. - Мы можем просто быть. Без шума. Без спешки. Ну почти, у меня же все равно были дедлайны по работе. Как и Саша требовал вовремя тех или иных действий. Но тем не менее, не надо оправдывать каждый свой шаг. И даже Саша стал вести себя по другому.
Она молча кивает. Слезы текут тихо, без всхлипов. К ней подходит Саша и берет её руку.
-Мама плачет, - тихо говорит мальчик.
-Да, мой хороший, - вытирая ладонью лицо, говорит она.
-Мама, - произносит Саша и спустя паузу в несколько секунд добавляет. - Не плачь.
Они смотрят друг на друга. Саша - на неё, продолжая держать её руку. Все трое молчат.
-Блин, я сейчас от этого еще больше разревусь, - говорит она, прижимая Сашу к себе и целуя его в макушку. - Да, раньше Саша так не говорил. И вообще все по другому было. И я боюсь, что в городе, дома всё вернётся. Что начну закрываться я. Что то же самое будешь делать ты. Что снова будешь искать повод уйти покурить, когда станет совсем тяжело. Что я буду делать то же самое. Что снова будет “Не до лирики”. Что я буду снова требовать внимания и капризничать. Что Саша потеряет все то, чему научился или что понял.
Он молчит и не перебивая, слушает каждое её слово. Смотрит на неё и сына, который только что неуверенно произнес “Мама…, не плачь.”. Так же, как когда-то неуверенно говорил ему “Не переживай.”
“Господи, — думает он, — если Ты есть… если Ты слышишь… Пусть она успокоится. Пусть мы не потеряем то, что начали находить здесь. Пусть Саша никогда не останется один.
Прости, что я всё ещё сомневаюсь. Прости, что слова мои звучат, как попытка, а не как вера. Но я хочу верить. Даже сейчас.”
Слова возникают сами, как попытка ухватиться за что-то, что выше страха, волнений и печали.
-Я тоже боюсь, - говорит он. - Но знаешь, что я понимаю. Мы не можем остаться. Мы не можем забрать с собой этот дом. Но… мы можем забрать то, что в нём было.
Она смотрит на него. Моргает. Пожимает плечами.
-Не поняла…
-Ну как сказать тебе, - задумчиво отвечает он. - Помнить все, что здесь было, что мы друг другу говорили, в чем признавались. Помнить первый день с шершнями, благодаря которым, мы узнали о Валерии и Лёве, помнить её слова. Помнить, как появился Альф, как вообще возникла идея его появления.
-Никит…
-Ещё, - продолжает он. - Помнить, что Саша любит собирать пазлы не по картинке, а по форме. И это тоже имеет право на жизнь, и не обязательно требовать от него, чтобы он делал правильно.
Он замолкает. Она тоже молчит. Ждет, что он еще скажет что-то.
-А я, - говорит он после паузы. - Я постараюсь обо всем помнить и не уходить. Ни внутрь себя, ни за сигаретами, ни в программные коды, которые лично мне по большому счёту на фиг не нужны. Быть рядом. Говорить, даже если я не знаю, что сказать. Ну и точно не говорить “не до лирики”.
Она слушает его. Молчит. Кивает.
-Никит, - начинает она после паузы. - А если, правда, не до лирики?
-Не понимаю, - поднимает брови он.
-Я что хочу обсудить с тобой. Может быть…, даже не знаю, как начать…
-Ну не знаю… Из какой хоть оперы?
-Я, конечно, сфотографировала всю тетрадь Валерии. Её фото с Лёвой. Закладку, где “Будьте, как дети”. Но… ты говорил, что там в сундуке что-то еще есть…
-Да… Есть… Ты предлагаешь…
-Я хочу предложить попросить хозяев, чтобы они разрешили нам забрать содержимое этого сундука. Может быть, выкупить даже его.
Он смотрит на неё. Думает.
-Жень, - начинает он после паузы. - Я даже не знаю, как правильно.
-В смысле, ты о чём?
-Я понимаю то, что хочешь ты. И тоже этого хотел бы. Но… а если тут будет кто-то, после нас. И вдруг тоже будет нуждаться в этих словах. И эта тетрадь, и та Библия снова стали бы проводниками. И те дискеты, которые мы так и не посмотрели, ибо не на чем, и я все время сам забывал про них. Понятно, что вероятность мала. Кому вообще придет в голову идти на чердак? Только если шершни там снова гнездо совьют. Вообщем, не знаю, Жень…Хотя, мне кажется, что ты права.
Она молчит. Он тоже. Муха в комнате никуда не делась, Альф продолжает за ней охотиться. Саша покачивается на диване, держа в одной руке овцу, в другой - зайца.
-Ну знаешь, как можно сделать, - начинает она. - Тетрадь уже сфотографирована, она не потеряется. Мы можем попросить забрать дискеты, вдруг удастся найти старый компьютер, чтобы посмотреть их. Тогда оригинал тетради можно оставить здесь.
-Ты права, - отвечает он. - Знаешь, я бы очень хотел забрать… её книгу.
-Библию?
-Да. Но тоже не знаю, правильно ли это, вдруг кто-то будет нуждаться в ней здесь. Понятно, что вероятность очень мала. Но ведь и в отношении нас она была ничтожной.
Она смотрит на него. И в горле снова ком, но уже от другого.
“Как же я недооценивала его раньше. А он думает и о гипотетическом “ком-то”, кто также может нуждаться, хоть и с малой вероятностью.”
А если…, - говорит она. - Мы не просто заберем, а оставим что-то взамен. Наши записи. Немного о нас. Про то, как мы нашли эту тетрадь. Наши тёплые слова для Валерии и Лёвы. Мне кажется, они были бы ей очень важны, где бы она сейчас не была.
Он кивает. Медленно. С пониманием в глазах.
-И, - немного подумав, добавляет она. - Мы можем оставить наши контакты. Чтобы, если кому-то, кто это найдет, будет тяжело или он окажется в схожей с нашей ситуацией, мог написать.
-Да, - говорит он. - И это правильно. А с тем, что будет у нас… Мы можем не просто оставить, мы можем этим делиться. Не со всеми, а кто в этом нуждается. Ну а потом… передать это кому-то.
-Да, - твердо говорит она. - Мы сами можем решать. Кому помочь, кому доверить.
-Есть у меня, конечно, сомнение небольшое, Жень. С одной стороны, вдруг кто-то найдет и это будет, действительно, нужно этому человеку. А вдруг это просто выбросят, как старый хлам? И тетрадь, и их фотографию, и Библию с закладкой…
-Да, однако… Даже не знаю…
Она задумывается. Потом смотрит на него.
-Никит, очень не хотелось бы, чтобы так было. Но знаешь, может быть, этот сундук ждал именно нас. И может быть, нам не нужно надеяться на случай? Не ждать, пока кто-то найдет, а стать тем, кто помогает. И если встретим того, кто нуждается и ищет смысл или просто какой-то свет, протянуть руку.
Он смотрит на неё. Медленно улыбается.
-Да, - говорит он. - Именно так. Не будем оставлять ничего здесь. Ну почти. Только наше письмо с благодарностью Валерии, нашей историей и контактами.
-Да, можно так. Но ты подожди пока планировать. Мы же еще с хозяевами не разговаривали. А если не разрешат? И вообще по шапке получим, что туда влезли.
-Все может быть, - пожимает плечами он. - Но не думаю. Мне кажется, они сами не знают про этот сундук. Но спросить разрешения нужно.
Тем временем муха, наконец, находит ту открытую форточку, в которую ранее залетела в дом, и теперь через неё вылетает наружу. Альф, уставший от охоты и расстроенный фактом, что не удалось поймать муху, запрыгивает на диван к Саше. Обнюхивает его плюшевую овцу и садится рядом. Саша не отстраняется, только смотрит на котенка.
-Альф, - говорит он. - Кот.
-Да, Саша, - улыбается она. - Точно не овца.
Глава 33. Просьба о любви.
Пятница. Он уже предвкушает завтрашнюю встречу со студентами. Думает, о чем будет разговаривать с ними, что они расскажут им, какими они стали.
-Жень, - говорит он ей, когда та вернулась с кухни, - Надоело мне что-то за этим компом сидеть почти без дела. Сегодня с утра по задачам полнейшая тишина. Давай Сашу возьму, погуляю с ним. Ты отдохни пока. Или поделай спокойно, что надо.
-Ну не знаю, - отвечает она. - Было бы неплохо, конечно. А тебе ничего не скажут?
-Напишу начальнику, что подольше пообедаю, если вдруг что-то прямо совсем срочное, то пусть позвонит.
-Ну ладно, я не против побыть наедине. Только идите прямо по той дороге, там потом поворот налево будет. Там одна детская площадка есть, ему нравится, и детей в будни мало, редко, кто бывает. Он дорогу знает, сам тебя приведёт.
-Хорошо, думаю, разберёмся.
-Да, и карточку с собой возьми. Там аптека рядом. Он может гематоген потребовать. Ну чтобы моря крови не было, лучше купить.
-Хорошо. Но мне кажется, лучше все-таки с ним разговаривать и объяснять, что не всегда всё будет по его планам. И учить компромиссам. Это даже в его интересах.
-Никит, - слегка нахмурившись, говорит она. - Я всё понимаю. Но я говорила уже, что близится осень и его поведение становится нестабильным. Я уже ощущаю это на занятиях наших. Тебя он, наверное, как-то по другому воспринимает и слушается лучше. Но со мной так. Я тебя предупредила. Если сможешь справиться с его теоретическим недовольством, я только рада. Но думаю, что лучше не дразнить гусей.
-Ладно. Попробую сориентироваться.
-Хорошо. Он в принципе готов, может идти, как есть.
-Я тоже. Сейчас только напишу сообщение.
Он пишет в мессенджер Алексею. Через пару минут получает короткий ответ: “Ок”. Ну все, можно идти. В карман джинсов кладет телефон и банковскую карту в надежде, что она не пригодится.
-Саша, пойдешь с папой гулять? - спрашивает она у мальчика, который тем временем допивал послеобеденный сок.
-С папой гулять, - довольным голосом повторяет Саша.
-Было бы хорошо, если бы ты сказал просто “Да”, - вслух рассуждает она, - Но настроение твоё мне нравится.
-Мне пока тоже нравится его настроение, - улыбается Никита, закрывая ноутбук и вставая из-за стола. - Пойдем, сынок.
Саша резко встаёт, оставляя пустой пакет от сока на столе, и бежит к двери.
-Саша, стоп, - строго говорит она, - а мусор выбросить?
Саша молча возвращается, берет пакет и бежит на кухню к мусорке.
-Так обрадовался предстоящей прогулке с папой, что забыл выбросить пакет от сока, - шутит Никита. - Вот бы так с другими эпизодами работало.
Они уходят. Она остается одна. Смотрит в окно, как они выходят на нужную дорогу. Садится на диван, Альф запрыгивает к ней на колени и начинает громко мурчать. Можно посидеть в тишине. И с мурчанием Альфа.
Они идут. Саша немного впереди, в своём ритме. Он любит быстро ходить. Иногда останавливается возле дерева или куста, чтобы назвать его. Может потрогать. Отец не останавливает его.
Уже видна та самая детская площадка, о которой говорила Женя. Детей не было. Саша ускоряет шаг. Никита видит что-то на дороге, похожее на ленту. Черная лента. В следующую секунду приходит тревожная мысль: “Это не лента!”
Саша еще больше ускоряет шаг. “Лента” дёргается и начинает скользить в сторону высокой травы.
-Саша, стой! - кричит он и сам начинает бежать.
Но мальчик уже рядом и наклоняется к земле. Никита успевает схватить его за руку и оттянуть назад. Змея быстро отползает на обочину. Саша пытается сделать шаги в её сторону.
-Нельзя, - громко говорит Никита, тяжело дыша и крепко держа руку мальчика. - Это змея. Опасно.
Саша сопротивляется.
-Змея, - говорит он. - Змею хочешь.
-Нет, ты не хочешь змею! - еще раз повышает голос Никита. - Она может укусить. Пойдем лучше на качели.
“Вот, блин, только этого не хватало. Не дай Бог. А если бы я не успел. Кто это был? А если гадюка?”
Он чувствует, как сердце колотится. Но Саша, видимо, иного мнения.
-Змею хочешь, - голос Саши становится резким, визгливым.
Он вырывается и бежит к месту в траве, куда уползла змея. Никита снова хватает его за руку и резко дергает. Саша начинает кричать. На глазах появляются слёзы.
“Ну вот, песец подкрался незаметно… В данном случае не песец, конечно. И что сейчас делать с ним?”
Он присаживается на корточки к сыну. Пытается смотреть в глаза. Саша не отводит взгляд, но взгляд его очень злой. Он толкает отца. Никита крепко берет его за плечи. Саша не успокаивается. Уже просто кричит, не упоминая о змее.
“Я не знаю, что мне делать. Как его успокоить?”
Он убирает руки с плеч мальчика и в этот момент тот хватает руку отца и впивается зубами в тыльную сторону ладони. Боль острая. Он не кричит. Не отдергивает руку, просто зажмуривается и сжимает зубы. Саша отпускает его ладонь, продолжая плакать и смотреть на отца злыми глазами.
-Ну что, - стараясь сохранять спокойствие, произносит тот. - Так лучше стало?
Саша не отвечает. Никита встаёт. Смотрит на сына сверху. Потом поднимает взгляд к небу. Потом снова смотрит на сына, на его мокрое от слёз лицо, на его оттаивающий от злобы взгляд.
“Ну и как? Он же страдает. Но и кусаться тоже нельзя.”
-На качели, - всхлипывая, говорит Саша.
“Вот. И Саша перенес свою боль на меня. А теперь на качели хочет.”
-Нет, Саша, - твердо и уверенно говорит он. - Качели отменяются. Мы домой идём.
-На качели, - повторяет Саша.
-Нет, - качает головой отец. - Ты меня укусил, и мне было больно. Ты сделал плохо.
-На качели!
-Нет, - повышает голос он, но не кричит.
-Гематоген, - делает последнюю попытку Саша.
Он непроизвольно опускает руку в карман джинсов и нащупывает банковскую карту, но через секунду уверенно повторяет:
-Нет.
Саша перестает сопротивляться. Молчит, опустив голову.
-Давай руку, - говорит Никита.
Саша молча протягивает руку отцу. Тот берет её, и они молча идут по той же дороге, что и шли сюда, только в обратном направлении.
Она сидит в беседке с телефоном в руке. Смотрит фотографии Альфа. Ей нравится особенно последняя, где у Альфа закрыт один глаз и высунут язык. Прямо как у подмигивающего смайлика. И получилось совершенно случайно. Чего только ни бывает…
Она видит их.
-Вы так быстро? - удивленно спрашивает она и в следующее мгновение обращает внимание на лицо мужа.
-Угу, - кивает он, садясь с ней рядом.
Саша тем временем бежить в песочницу. Просто садится в песок. Не рисует спирали. Просто насыпает песок в ладони и высыпает его обратно.
-Что-то случилось?
Он показывает ей руку с красным пятном, на которой еще не прошли следы от зубов.
-Ни фига себе. Это он тебя уже кусает? А в чём дело было?
-Жень, звездец, в чем дело было. Змея была у детской площадки.
-Мама дорогая! - вскрикивает она, прикрывая ладонью рот.
-А он заинтересовался и хотел, видимо, взять её в руки. Я чуть с ума не сошел.
-Боже…
-Я успел среагировать. Ну понятно, что помешал его планам, за что и был наказан таким образом.
-Ну Никит, тут не могло быть по другому, - жестким голосом говорит она.
-Я знаю. Но он так не думал. Его планы рухнули. А что ты ему объяснишь?
-А что ты ждал от него? Что он скажет “Папа прав, к змее подходить нельзя. А так хотелось…”
-Нет, конечно. Ну вот видишь, что получается, хотел, как лучше. Думал, отдохну от компьютера, ты тоже отдохнешь одна. И вот, что из этого вышло. Я не смог ему объяснить.
-А ты здесь и не должен был ничего объяснять, - возмущенно говорит она. Это не какая-то прихоть или дурь. Это реальная опасность была. Я вообще в шоке. Откуда она там взялась?
-Ты меня спрашиваешь? На солнце погреться выползла, видимо.
-Наверное. Ну так вот, ты должен был защитить его, что ты и сделал. Всё! Точка!
-Угу, - кивает он, смотря на укус.
Она берет его руку и смотрит тоже.
-Болит?
-Да не особо. Тебя же он тоже кусает.
-Давно не было. Но уже чувствуются тревожные звоночки. А осень ещё не началась. Ох, предстоит помучиться с его агрессией.
Он смотрит на сына. Тот продолжает по-своему играть с песком.
-Агрессия, - задумчиво повторяет он. - Агрессия это… просьба о любви. Только не всегда мы готовы её понимать и принимать. В его случае тоже самое. Только иначе выглядит.
-Не до философии, Никит, - говорит она и улыбается.
Он поднимает брови и смотрит на неё. Её лицо становится серьёзным.
-Ладно, прости, я не хотела.
Он молча кивает. Она продолжает.
-Когда в город вернемся, к врачу сходим, может быть, скорректирует что-то медикаментозно. Но как-то надо, конечно, ему объяснить, что кусаться нельзя.
-Ну я лишил его качелей и гематогена. Понял ли он причинно-следственную связь - я не знаю.
-Я тоже. Но хорошо бы, что он понимал, что это больно и плохо.
-Жень, что ты от него хочешь? Тут не все так называемые “нормальные” взрослые это понимают. А Саша даже, что такое “больно” представляет очень смутно.
-Ну давай попробуем объяснить ему.
-Как ты себе это представляешь?
-Ты же сам когда то спектакли предлагал разыгрывать, - улыбается она.
Он смеётся.
-Неужели ты серьёзно?
-Нет, конечно. Пошли к нему.
Они встают и подходят к Саше. Тот продолжает молча перебирать песок, не обращая внимание на родителей. Они присаживаются к нему. Несколько секунд все трое молчат. Потом она берёт руку мужа.
-Саша, - начинает она.
Мальчик оборачивается на неё, но взгляд по-прежнему устремлён в песок.
-Что это? - спрашивает она, поднося руку Никиты к лицу Саши и показывая пальцем на укус.
Саша смотрит. Молчит. Потом неуверенно произносит:
-Папу укусил.
-Так, верно, - спокойно, но твердо говорит она. - А почему ты папу укусил?
Саша не отвечает, и никто не ждёт от него ответа. Они понимают, что он не ответит. Он просто сидит неподвижно, уже не трогая песок.
-Саша, кусаться можно? - тем же твёрдым голосом спрашивает она.
-Кусаться можно, - эхом отвечает мальчик.
-Нет! - синхронно говорят оба родителя.
-Кусаться нельзя, - произносит Саша.
-Правильно, - говорит она. - А почему нельзя?
Саша снова молчит. Все молчат.
-Потому что, папе больно, - говорит она. - И маме больно.
“Никита прав, что для него это слово “больно”? Совершенно ни о чем. Ну не кусать же его до крови в ответ, чтобы он знал, что это больно. А может, он и знает, потому и кусает?”
Саша смотрит на неё. Молчит. Потом переводит взгляд на Никиту. Встаёт. Отряхивает колени от песка. Неуверенно обнимает отца за шею. Тот замирает не секунду. Потом осторожно обнимает в ответ одной рукой. Другую кладёт ему на голову. Закрывает глаза. Она смотрит на них.
-Надеюсь, он что-то понял, - говорит она. - Или начал понимать. По крайней мере, хочется в это верить.
Вечером после ужина они все трое сидят в гостиной. Точнее, вчетвером, Альф вместе с ними. Саша сидит на диване, Альф лежит рядом с ним животом кверху. Мальчик несколько раз щиплет котенка за живот. Кожа под его пальцами собирается в складки, потом расправляется. Видимо, Саше это кажется забавным. Альф смотрит на мальчика широкими глазами, но никуда не уходит и даже не меняет положения.
-Смотри, что делает, - произносит она.
-Альф, видимо, мазохист, - отвечает он.
Вдруг слышно слабое “Мяу”. Альф бьёт лапой по руке Саше.
-Саша, хватит! - твердо говорит он. - Ему больно.
Саша еще раз успевает ущипнуть котёнка. Альф мяукает уже громче, переворачивается на бок, встаёт и спрыгивает с дивана.
-Саша, так нельзя, - уже говорит она. - Видишь, Альфу больно. Он плачет.
-Он плачет, - повторяет Саша и тут же добавляет. - Он орёт.
-Ну может быть, - улыбается она. - Так, возможно, даже точнее. Но видишь, он обиделся и убежал.
Саша не отвечает. Просто продолжает сидеть.
Альф тем временем запрыгивает на колени к Жене.
-Давай я тебя пожалею, малыш, - говорит она, гладя котёнка. - Никит, ты о чем думаешь?
-Да не знаю, - помолчав несколько секунд, отвечает он. - Странное чувство какое-то. Во-первых, змея эта из головы не выходит. Страшно было в тот момент очень.
-Да уж. Никогда бы не подумала, что здесь такое может быть. Тоже теперь бояться буду. Да и во дворе с Саши глаз теперь нельзя спускать. Да и самим осторожнее надо быть. Их же не видно в траве. А что во-вторых?
-Не знаю, как объяснить. Вроде я все объективно правильно сделал. А все равно чувствую, как будто экзамен провалил. Иные были у меня ожидания от этой прогулки, а получилось то, что получилось. Сам отвлечься хотел, Саше время уделить, тебе помочь. Но…
-А я не знаю, что ответить. Наверное, это жизнь, Никит. Но ты здесь ни в чём не виноват.
-Это понятно. Но все равно как-то… странно.
Он смотрит на Сашу, который сидит, опустив голову. Потом мальчик встаёт и подходит к маме, на коленях у которой продолжает сидеть Альф. Останавливается в метре. Альф замирает, смотрит как будто с испугом, но не уходит. Женя осторожно придерживает котёнка рукой.
-Саша, подойди и погладь, - говорит она. - Только не щипаться!
Саша подходит. Альф смотрит на него, не шевелясь. Через несколько секунд мальчик протягивает руку. Согнутыми пальцами касается головы котёнка и ушей. Альф позволяет.
Он переводит взгляд на жену. Она смотрит на него, и их глаза встречаются.
-Не расстраивайся, - говорит она. - У тебя же завтра со студентами встреча.
-Ага, - улыбается он. - Буду такой препод покусанный.
-Ну да, - смеётся она. - Необычно. Знаешь, Никит, еще что?
-Что?
-Мне что-то так Валерию жалко. И Лёву, её сына. Она все время чувствовала себя виноватой, то, что не вписывается в норму, все время чувствовала давление, одиночество, страх. Это в принципе везде прослеживалось в её записях, но в последней, что я прочитала особенно. Она боялась, что её жизнь была напрасной.
Он молчит. Смотрит в окно на закат. Смотрит на Сашу и Альфа.
-Знаешь, Жень, - начинает он. - Я думаю, мы тоже это испытываем. По крайней мере, раньше это было отчетливее. Но мне кажется, она не хотела бы, чтобы её жалели. И мне бы не хотелось, чтобы нас жалели. Жалость - очень спорное чувство. Умение сострадать, пытаться представить себя на месте другого… Именно пытаться, потому что ты никогда не сможешь понять другого человека полностью, не осудить, не почувствовать своё превосходство - вот что важно, мне кажется.
-Наверное, ты прав, - задумчиво отвечает она.
-Я сам до конца не знаю. Но я точно могу сказать, что её жизнь не была напрасной. И жизнь её сына тоже, хоть и возможно, в глазах всех это выглядело именно так. Если бы его не было, не было бы и тетради Валерии, мы бы не нашли её, не читали бы это, не соотносили бы это с собой. А тут… Господи, как же странно всё устроено…
Она молчит. Сглатывает и шепчет одно короткое:
-Да.
Глава 34. Старший друг.
Солнце падает на столик у окна, за которым сидят четверо. В воздухе запах свежесваренного кофе, корицы и теплого хлеба. У молодых людей по бокалу светлого пива, у девушек - коктейли. Катя нервно поглядывает на вход.
-Что-то он запаздывает, - хмурится она. - Макс, он точно придет? Ты же с ним списывался?
-Точно, - отвечает Максим, делая глоток, - Только что прислал сообщение, что скоро будет. Навигатор его не туда привел немного.
-Блин, интересно, конечно, - добавляет Володя. - В последний раз мы с ним виделись года полтора назад. Тогда мы еще студентами были. А сейчас - дипломы позади, работа полноценная. Интересно, а он всё тот же? Жалко, конечно, что он ушел тогда. Крутой препод, хорошо читал. Много чего вел бы у нас.
-Да, - соглашается Алина. - Ну вот такие у него обстоятельства были. Да и сам он не хотел. Я помню его последние дни в институте, наши последние пары с ним. Он, конечно, держался хорошо и нас подбадривал. Но было видно, что ему это сложно давалось.
-Угу, - кивает Максим, обнимая Алину, сидящую рядом. - Только давайте как-то повеселее будем, все-таки встреча. Смотрите… А вот и Никита Андреевич!
Никита стоит на пороге слегка прищурившись от света. Делает шаг внутрь, оглядывается. Все четверо встают, как это было, когда они здоровались с ним на парах. Максим быстрым шагом направляется к нему навстречу. К Никите подходит администратор для приветствия и вопроса, была ли бронь.
-Никита Андреевич, здравствуйте! - радостно говорит Максим, протягивая ему руку и обращаясь к администратору, добавляет. - Это к нам.
Администратор улыбается, кивает и уходит по своим делам.
-Привет, Макс, - жмёт ему руку Никита.
В этот момент Максим понимает, что рукопожатие выглядит слишком уж формально, и обнимает его крепко, по мужски.
-Осторожно, - улыбается тот, отвечая на объятие, - Я пока ещё не железный.
-А нам так не кажется, - смеётся Максим.
К ним подходят все остальные, Алина первая из них. Она ничего не говорит, но обнимает его тепло и долго.
-Макс, ты же не будешь ревновать? - шутит он.
-Издеваетесь, Никита Андреевич? - смеётся Максим.
-Спасибо, что пришли, - говорит наконец Алина.
-Спасибо, что ждали.
Володя стоит чуть в стороне и краснеет, не знает, как себя вести. Никита приходит к нему на помощь.
-Ну здравствуй, Володя. Ты ведь теперь у нас программист выше юниора, если верить Максу?
-Ну… не то чтобы, - бормочет Володя, - Но я стараюсь.
-Молодец, - говорит он, кладя руку на плечо бывшему студенту. - Не скромничай. Очень рад за тебя.
Очередь доходит до Кати, тоже скромно стоящей рядом и смотрящей в пол. Он обнимает и её.
-Ну что, Катя… Получила свой красный диплом?
-Получила, - отвечает она. - У меня только две четверки. По философии и дифференциальным уравнениям.
-Вот ни стыда, ни совести, - шутит он. - Целых две четверки, как ты могла?
-Ну Никита Андреевич, не вредничайте, - жалобно говорит девушка, хоть и понимает его юмор.
-Да я шучу! Ну что, давайте уже приземляться.
Они подходят к их столику и садятся. Никита получается во главе стола. Он снова чувствует себя наставником и старшим другом. Официант приносит меню и для него.
-Мы кроме напитков, ничего не заказывали, хоть и определились в принципе, - говорит Максим. - Вас ждали.
-Ага. Я смотрю, мужчины с пивом. Что ж, я тогда тоже. Только с безалкогольным, я за рулем. Есть же тут такое, я надеюсь.
-Есть, - отвечает Алина. - Мы знали, что вы за рулём, поэтому уже обратили внимание.
-Ну и отлично, - говорит он, смотря страницу с напитками. - Ну давайте выбирать. И рассказывайте! Как у вас прошел этот год? Как защита? Что в головах, какие мысли?
-Да, все круто, Никита Андреевич! - отвечает Максим. - Защитились наконец. Мы с Алиной пожениться решили. А Володя с Катей.
-Ого! - радостно удивляется он, поднимая глаза от меню. - Нет, я, конечно, предполагал, что к этому идет. Ну что ж, очень рад за вас. Ответственные решения приняты.
-Ну это где-то через годик будет. - тихо говорит Володя. - Надо подготовиться, деньги подкопить.
-Ты, Володя, всегда практичностью отличался. Ты прав абсолютно. Важно подготовиться к такому.
Он несколько секунд молчит. Смотрит то на одну пару, то на другую.
“Господи, как время летит. Еще недавно они совсем зеленые учились у меня на втором курсе, а сейчас.”
Его взгляд мягкий, но в нём тень его собственных переживаний, его семьи, его пути. Потом продолжает, голос его становится тише и серьёзнее.
-И не только финансово, не только к красивой свадьбе. Важно уметь слышать друг друга и уметь разговаривать. Не замалчивать обиды, но и не убивать друг друга словами и делом. В целом не молчать, но при этом не говорить то, что не нужно. Любовь - это не только и не всегда праздник. Хотя я не сомневаюсь, что вы друг друга любите. Но важно еще помнить, что это ежедневная работа. Над собой ради другого человека. Или нескольких людей, когда появляются дети. И при этом над собой, чтобы не потерять самого себя, иначе это тоже дорога в никуда.
Тишина. Они слушают. Но сейчас не совсем как студенты на лекции, а как взрослые люди, у которых начинается самостоятельная жизнь и которым еще предстоит понять, что жизнь - это не только дипломы и успех, но и выбор, который нужно делать каждый день. Он смотрит на их серьёзные лица и понимает, что говорит слишком по-учительски.
-Извините, - говорит он, проводя рукой по лицу. - Понятно, что мы здесь не для того, чтобы я лекции читал. Я говорю это не для того, чтобы испортить вам настроение или отговорить вас. Я просто сам много ошибался. И даже не знаю, есть ли у меня право говорить с вами об этом. Но я очень рад, что… даже не знаю, как сказать.
Он молчит. Оглядывается. Смотрит в окно на солнечный свет. Сглатывает и продолжает.
-Я пока боюсь произносить это слово вслух при ком-то. Но…Наверное, Бог уберег меня от фатальных ошибок, когда у меня возникали трудности с женой и сыном, и стал приводить меня к какому-то пониманию. Я вообще не образец для подражания, но я учусь быть лучше.
Они продолжают молчать. Он продолжает говорить.
-Бывает так, что все идет не как задумано. Нами самими. Я, конечно, знал, что рождаются особые дети. Но никогда не думал, что это случится именно со мной. Я не думал, что мне придется оставить в своё время вас, свою любимую работу. Но пришлось. Потом я думал, что мы с женой будем над этим работать, оплачивать занятия, она что-то почитает, посмотрит видео какие-нибудь, найдет методику, я заработаю деньги на все это, вообщем сделаем все правильно. Но так легко не случилось. Бытовые трудности - это одна история. Плюс еще постоянное осознание всей трагедии ситуации. И сколько раз мне хотелось просто закрыться в комнате и никуда не выходить. Сколько раз у жены так было. И каждый думал, что тяжело только ему одному и каждый пожертвовал всем. И только недавно мы начали понимать, что тяжело нам обоим. Хотя в какой-то момент мы почти перестали разговаривать. И мысли у меня возникали нехорошие, чтобы все оставить, за которые я сейчас, конечно, раскаиваюсь. Хотя, наверное, любовь к семье не исключает таких минут. Бывает страшно, бывает даже невыносимо, как кажется. Но это часть жизни. И нужно помнить, для чего создавалась эта семья. Помнить об этой любви всегда, чтобы потом не сожалеть мучительно.
Он делает паузу. Вздыхает. Голос немного дрожит.
-Я сейчас говорю вам эти умные слова, хотя, повторюсь, сам не являюсь образцовым. Я не считаю себя отцом таким, каким должен быть и каким хотел быть когда-то. Я далеко не всегда был и являюсь хорошим мужем. Да и как преподу не получилось состояться полностью. Казалось, что провалился во всем. Но сегодня я вижу вас, взрослых, самостоятельных, с планами на жизнь. И понимаю, что может быть, не все потеряно. Может быть, я что-то делал и делаю правильно. И может быть, могу вам об этом сказать. Или что-то подсказать.
Он замолкает. Все продолжают молчать тоже. Потом это молчание нарушает Алина.
-Никита Андреевич, вы ни в чем не провалились, - тихо говорит она. - Мы вас помним и любим. И спасибо, что говорите с нами об этом.
-Спасибо, Никита Андреевич, - произносит Максим.
-Спасибо, - хором добавляют Володя и Катя.
-Да не за что. Просто посчитал нужным сказать. Еще раз, не хотел вам испортить настроение, просто помните об этом. Вам тоже спасибо. Что помните, что предложили встречу. Ладно, давайте уж закажем что-нибудь. Хотя бы я свое пиво нулевое, а то горло пересохло от этого монолога.
-Да, давайте уже, наконец, - соглашается Максим и поднимает руку.
К ним подходит официант, молодой парень в белой рубашке и черном фартуке.
-Готовы заказать? - спрашивает он, открывая блокнот.
-Да, - говорит Максим. - Давайте-ка нам еще по бокалу пива такого же и еще одно безалкогольное, - он кивает в сторону Никиты. - Вы что будете, девочки?
-Я возьму то же самое, - отвечает Катя.
-А я хочу апероль, - говорит Алина.
-Да, конечно, - улыбается официант. - А что с едой?
-Это уже сложнее, - замечает Никита. - У вас там на картинке рыба запеченная очень аппетитно выглядит.
-Дорада?
-Ага. Мне её, пожалуйста. И рис.
-Хорошо. А вам, девушки?
-Пасту с креветками. - просит Алина.
-Греческий салат и крем-суп сырный, пожалуйста. - говорит Катя.
-Хорошо, - записывает официант и смотрит на молодых людей.
-Мне стейк с картофелем фри, - заказывает Володя.
-Хорошо. А вам?
-А я возьму пиццу среднюю с грибами и ветчиной, - говорит Максим и добавляет. - Если сам не осилю, поделюсь со всеми.
-Хорошо, спасибо за заказ. Минут через пятнадцать будет готово. Напитки сразу?
Все кивают.
-Хорошо, - отвечает официант и уходит.
-Ну давайте о чем-нибудь еще, - говорит Никита. - Как защита прошла? Сложно ли было?
-Вообще жесть, Никита Андреевич, - отвечает Катя. - Мне этот Грушев такие вопросы задавал, что я еле придумывала ответы в процессе. Чуть до слёз меня не довёл.
-Ну что ж, в духе Ивана Сергеевича, - произносит он, - Он обычно задаёт нестандартные вопросы. Мне тоже от него доставалось. Но я не жалею.
Он несколько секунд молчит, смотрит в окно. Потом продолжает.
-Хотя, мне помнится, Катя, ты перед каждым экзаменом плакала, но всегда сдавала на пять. Вот как так?
-Не знаю, - пожимает плечами девушка. - Всегда боялась, что попадется именно то, что плохо знаю.
-Ну а может быть, попроще относиться к этому как-то? В конце концов, как может сказаться на жизни плохая оценка?
-Ну, - задумывается Катя. - Я по-другому не умею. Не могу попроще.
-Надо учиться. Хотя… я тоже не особо умею. Нам всем нужно учиться.
-А я замучился с этим оформлением по ГОСТу, - говорит Володя, делая последний глоток из своего бокала. - С этими отступами, выравниваниями, абзацами и прочей фигнёй. Как будто это влияет на всю работу.
-О да! - кивает Никита. - Тоже никогда это не понимал. Но правила есть правила. Никуда не деться.
-Да, - отвечает Володя. - Но такое ощущение, что всем все равно, что сделано, только смотрят на это оформление.
-Но зато злобные преподы на защите вопросы задают именно по работе, - восклицает Катя и тут же добавляет. - Это не про вас, Никита Андреевич.
-Вы еще не знаете, какие я бы задавал, - смеётся он.
Официант приносит напитки и ставит перед каждым. Никита делает свой долгожданный глоток.
-Я тоже боялась, - говорит Алина, - Перед самой защитой, хоть и сама все писала. Вообще не представляла, какие вопросы будут и как я выкручиваться буду. Хотя понимала, что все защищаются, куда бы я делась, но все равно.
-Это нормально - волноваться. Я тоже через это проходил. Главное, чтобы страх не во вред был.
-Да, - продолжает Алина. - У меня тоже, кстати, красный диплом, Никита Андреевич.
-Ого! Молодец какая! Но…
-Я исправила ту тройку по дифференциальным уравнениям, что мне тогда тот… общестуденческий маньяк поставил. Он же вообще меня тогда аттестовывать не хотел. Все предметы были сданы, кроме этих уравнений, будь они неладны. Вы же еще с кем то разговаривали, просили по поводу меня, помните?
-Да, - отвечает он, - но выше тройки он ставить все равно же не хотел.
-Да. Я потом пересдала другому, поставил четверку.
-Ну вот видишь, как все хорошо вышло.
-Ага.
-А мы с Володей с синими дипломами, - гордо заявляет Максим. - Но мы за пятерками никогда и не гнались. Как-нибудь сдали, и ладно.
-Ну сдали же, - смеётся Никита. - Это ни хорошо, ни плохо. Просто у вас другие приоритеты. Вы же рано работать начали.
-Ну да, - делая глоток пива, отвечает Максим. - Зато теперь есть и диплом, и опыт. И теперь я не джун, а мидл-разработчик.
-Ну здорово же. Девочки, а у вас что? Какие планы по работе?
-Я устроилась аналитиком, - отвечает Алина. - Ну конечно, начинающим. Мне это как-то ближе, чем с кодами возиться. Интереснее, что ли. И с людьми все-таки общения больше.
-Ну что ж, тоже дело хорошее. Только разработчиков жалей, не ставь неподъемные задачи.
-А это, как получится, Никита Андреевич, - шутит Алина.
-А ты, Катя? - спрашивает он, обращаясь ко второй девушке.
-А я еще в поиске, - отвечает она. - Самой себя, наверное. Не знаю, мне кажется, я ошиблась с выбором профессии, не совсем это моё.
-Да? - удивляется Никита. - А что так? Ты же так хорошо училась всегда.
-Ну вот эти пятерки и были какой-то мотивацией, мне кажется. А так… Ну не хочется мне перед компьютером сидеть. Мне хочется, чтобы меня замечали, хвалили, благодарили. Помнили, как мы вас. Чтобы я сама понимала, что я делаю и для кого я это делаю. И чувствовала себя на своём месте.
Он грустно улыбается, понимая, о чем говорит она. Он ведь тоже чувствовал себя раньше на своём месте.
-Ну, - говорит он после небольшой паузы, - я думаю, у тебя есть еще время определиться и найти себе дело. Твой будущий супруг готов тебя в этом поддержать? - спрашивает он, переводя взгляд на Володю.
Тот краснеет. Смотрит на Катю. Она на него. Взгляд грустный, но с примесью надежды.
-Знаете, Никита Андреевич. - начинает Володя. - До этой встречи я вообще не понимал, почему Катя не хочет идти в IT, это же деньги, возможность работать удаленно и прочее. Пытался её убедить. Но сейчас… Кажется, начинаю понимать, что она может хотеть что-то своё. До конца все равно, конечно, не понимаю. Но наверное, да. Я постараюсь.
-Спасибо, - произносит Катя, целуя Володю в щёку.
-Ну вот, - улыбается Никита. - Спас семью, можно сказать.
Официант приносит блюда. Всем, кроме Максима. Его пицца пока готовится. Остальные берут приборы и начинают есть.
-Никита Андреевич, а помните, как мы вам лабораторные сдавали? - спрашивает Максим.
-Ага, - пытаясь отделить рыбу от костей, отвечает Никита. - Как тебе Алина их делала?
-Да, - радостно соглашается Максим. - Мне просто времени не хватало. Но я же вам честно отвечал, сколько из всего этого я сам сделал.
-Да я помню, как ты говорил, что ровно одну десятую. Что ты открыл среду разработки и закрыл её.
-Ну ведь честно же, Никита Андреевич.
-Да, я ценил твою честность. Но я также знал, что ты и сам это можешь.
-Никита Андреевич, а вам нравилось с нами работать или с параллельной группой легче было? - спрашивает Алина.
-Алин, ты такие вопросы задаешь, - смущенно произносит Никита. - Я даже не знаю, как ответить, чтобы этично было.
-Ну мы же сейчас уже не студенты и не в универе находимся, - говорит она.
-Это верно. Ну не знаю. Мне в принципе моя работа нравилась. Ну вы были посильнее, вам можно было задачи посложнее давать. И ребята с юмором многие, веселые. За счет этого, наверное, интереснее. Из той группы я особо ни с кем и не общался после того, как ушел.
-Да там они странные какие-то, - говорит Катя. - Я даже слышала, как преподаватели жаловались на них. Половина группы - какие-то аутисты.
-Катя! - вскрикивает Алина.
Лица всех мгновенно становятся серьёзными. Володя замирает, его вилка с куском стейка зависает в воздухе. Максим опускает глаза. Катя бледнеет, осознавая, что сейчас сказала. Никита не шевелится. Медленно откладывает свою вилку. Его лицо невозмутимое. Но в глазах напряжение. В одну секунду он снова встаёт на тропу своей боли. В голове - вспышки памяти. День, когда они в первый раз услышали от врача слова “Расстройства аутистического спектра”, бледное лицо Жени, её слова, сказанные срывающимся голосом “Но он же такой красивый”. А у Саши, правда, кукольная внешность. Даже немного ангельская. Тогда и сейчас.
Впрочем, услышать диагноз - было последней каплей. Они предполагали, что услышат его. Спускаться в ад приходилось медленно. Они и сами видели, что Саша отличается от других детей.
Ещё одна вспышка Вопрос коллеги “А чем увлекается твой сын?”, на который он в замешательстве не смог ответить. Перед глазами встаёт сам Саша, который не любит обниматься и плачет, когда меняются маршрут или привычный план, но тот же Саша, который в самый неожиданный момент кладет ему руку на плечо и говорит “Не переживай.”
-Кать, - спокойно говорит Алина, - пойдем отойдем. В дамскую комнату.
Голос её не гневный и не осуждающий, но твердый, как будто она старшая сестра. Катя кивает, не поднимая глаз, и медленно встает, слегка касаясь ладонью стула и виновато оглядываясь на Никиту, который продолжает молчать. Максим смотрит на них и понимающе кивает Алине. Та берет Катю за руку, и они спешно удаляются. За столом остаются трое мужчин и напряженная тишина между ними. И где-то фоном звуки чужих голосов и негромкая музыка.
Володя первым не выдерживает:
-Никита Андреевич… Я… мы не хотели…
-Я знаю, - перебивает он. Его голос спокоен, но теперь в нём слышится усталость. Он смотрит на Володю, потом на Максима. - Вы могли забыть. Конкретно Катя могла вообще не знать. Я же сам подробности и не говорил вроде бы, просто говорил, что с ребенком проблемы. Понятно, что вы не хотели. Но и вы поймите, что это не означает, что слова не ранят.
Он делает паузу, проводя рукой по лицу. Потом смотрит на эту руку с синяком от вчерашнего укуса Саши.
-Возможно, вам кажется это чем-то далёким и чуждым. Я тоже когда-то думал, что такое случается только с другими. Но нет, это случилось со мной. И может произойти с каждым, хотя я ни в коем случае не желаю, чтобы вы узнали, что это такое. Но когда говорят “аутисты” и в каком-то негативном ключе, я сразу думаю о своём сыне. Да, он аутист. Но разве он не человек? Разве он не существует? Разве он не достоин жизни? Или у него нет своих чувств, которые не могут понять другие? Он есть. Он мой ребёнок.
Максим молча кивает. Володя продолжает смотреть в стол.
-Никита Андреевич, - начинает он. - Простите нас. Простите Катю. Она не хотела, не подумала… Мы…
-Не вы, - качает головой Никита. - Это не ваша вина. И не её. Это мир, общество, которое не умеет говорить о том, что отличается. Но я рад, что вы способны слышать и понимать уже сейчас. И возможно, если таких, как вы будет больше, что-то будет меняться в лучшую сторону.
В этот момент к столику подходит официант с пиццей для Максима.
-Спасибо, - говорит Максим, стараясь вернуть в голос лёгкость. - А то я уже проголодался на самом деле.
Он улыбается. Слабо, но искренне. Через несколько минут появляются Алина и Катя. Катя идёт первая. Глаза красные, но взгляд решительный, как и её шаг. Она подходит к Никите. Останавливается.
-Никита Андреевич, - начинает она дрожащим голосом. - Я сказала глупость. Очень жестокую. Я не имела права говорить так о людях. И вообще говорить это слово не по делу. Особенно, когда ничего не знаю. Я ни в коем случае не хотела задеть ни вас, ни вашего сына. Я прошу прощения. Искренне.
Он смотрит на неё и видит в её глазах стыд, страх и ту самую искренность.
-Катя, - говорит он мягко. - Я знаю. Я принимаю твои извинения. И ты уже сделала главное. Ты осознала это. Без этого нет движения вперед. Но пожалуйста, больше так не делай, ни относительно меня, ни относительно еще кого-то.
Она кивает. Слезы снова текут, но уже не от стыда, а от облегчения.
-Спасибо, что вы с нами честны, - говорит Алина. - Вы очень хороший. И преподаватель, и папа.
-Спасибо, Алин, - улыбается он, и глаза его блестят.
Он снова смотрит на свои руки. На синяк. Потом поднимает глаза. Голос становится тише, задумчивее.
-Вы знаете…, когда зашёл разговор про другую группу, я вспомнил студента одного. Другого, на пару курсов старше вас вроде. Это было еще до того, когда мы с женой не знали, что с Сашей проблемы, когда казалось, что все нормально. Так вот этот студент принес на пары старую шкатулку, сказал, что бабушкину. Красивая шкатулка, винтажная. Там было что-то, вроде как письма, с его слов. Но он их не читал. Боялся, видимо, узнать что-то такое, с чем трудно будет жить.
Он смотрит на них по очереди.
-Я тогда не понял его. Даже осудил про себя. Казалось бы, ну чего бояться, открой и посмотри. А теперь сижу здесь и думаю. Может быть, он был мудрее меня. Может быть, он уже тогда знал, что некоторые знания и правды могут быть разрушительными.
Тишина. Они слушают. Максим кивает, будто вспоминает что-то своё.
-Это на самом деле так, - продолжает он. - Возможно, у него были предпосылки свои для этого. Но… что было у нас. Мы с женой этим летом сняли дачу. Я приехал оттуда, кстати. Так вот, там на чердаке оказалось гнездо с шершнями…
-Блин, - вскрикивает Алина.
-Ага, я тоже так думал. Но не суть. Пока я с ним разбирался, обратил внимание, что на чердаке стоит сундук. Старый такой. Там была тетрадь. От женщины по имени Валерия. Она писала о себе и о своём сыне Лёве, судя по записям, с похожими проблемами. О том же, что и переживаем мы с женой сегодня. О боли, одиночестве, чувстве вины за свои вольные и невольные ошибки, страхе перед людьми и будущем. Там было еще кое-что, фотография, дискеты и… одна важная книга. Можно сказать, там лежала целая жизнь, не наша, но очень знакомая. Когда я читал эти строки, я чувствовал это про нас. Как будто кто-то протянул руку помощи из прошлого и сказал “Вы не одни.”
-И что вы сделали с этой тетрадью? - спрашивает Катя, на глазах которой еще не высохли слёзы.
-Пока мы просто это медленно читаем. Но хотим забрать её вещи себе, если нам позволят. Чтобы это было у нас, и мы могли поделиться с тем, кто в этом нуждается. А ей… пишем ответ. Мы не знаем, что с ней, жива ли она, где её сын. И отправлять это некуда, просто оставим там, где нашли это, в том сундуке. Но нам хочется сказать: “Мы читали это. Мы помним. Спасибо.”
Он замолкает. Говорить больше не нужно. Все понимают.
Через год Катя пришлёт ему фото, где она будет стоять у доски в маленьком классе, а рядом с ней трое особенных детей. К фото будет подпись: “Спасибо, вы помогли мне с выбором. Я твердо знаю, что я на своём месте.”.
Но это будет через год. А сейчас он делает последний глоток пива. Горло больше не пересыхает. И сердце тоже.
Глава 35. За нас обоих.
Он открывает дверь. Заходит в гостиную, ожидая увидеть игрушки, беспорядок и замученную за целый день жену. Но вместо этого - приглушенный свет, запах свечи и чего-то еще. На диване, свернувшись клубком, спит Альф. Видимо, набирается сил, чтобы ночью бодрствовать и охотиться.
“Что происходит? Где Женя? Саша, вероятно, спит уже, ему пора.”
Он стоит в замешательстве. Вдруг слышит её голос.
-Привет. Как всё прошло?
Он оборачивается. Перед ним она. С уложенными волосами, в новом платье. Или не новом, просто он никогда его не видел раньше.
“Как же ей идёт голубой цвет…Неожиданно…” - мелькает в его голове первая мысль.
В руках у неё два бокала с чем-то прозрачным и явно игристым. Она подходит к нему и протягивает ему один. Он неуверенно берёт. Всё это выглядит так естественно, нормально и… невозможно одновременно.
-Жень…А Саша?
-Он спит. Всё нормально. Вечер наш.
-Блин… Я ничего не понимаю, - улыбается он.
-А что ты хочешь понять?
“Да, действительно, а что я хочу понять? Сколько она старается для меня, сюрпризы делает… Вот же я придурок, был в городе, хоть бы цветы купил ей. Но кто знал? А если бы неуместно было?”
-Да просто… настолько неожиданно. Я не готов был. Даже цветов не купил.
-Цветы можно и завтра купить… если захочешь. Да и потом, что такое цветы? Валерия, к примеру, их вообще не любила.
-Почему?
-Потому что один козёл использовал их как давление на неё. Это мы с Алёной читали, когда ты болел. Забыла рассказать тебе тогда подробности, как-то не до этого было. Сказала просто, что узнала, как её зовут.
-Да. А я и не спросил эти подробности. Но… мы тогда на чердак белые розы принесли.
-Да. Тогда я еще не прочитала об этом. И тогда мы даже не знали, что она Валерия, называли её просто мамой Лёвы. Но я думаю, что ничего страшного, это никак не оскорбит её память, если её нет в живых. Мы же не он. И делали мы это даже больше для себя.
-Думаю, да. А что за козёл-то был?
-Говоря современным языком, сталкер. Я так поняла, она отказала ему в отношениях, а он потом ей жизни никакой не давал. Ну у Алены такая же история. Только у Валерии - в духе того времени.
-Ни фига себе… Вот жизнь у неё была. Неужели и в её время так было?
-А что ты удивляешься? Технологии и внешние обстоятельства меняются, а люди со своими тараканами во все времена те же.
-Похоже на то.
-Ладно, - говорит она, приподнимая свой бокал. - Сегодня - только мы.
Они чокаются. Он делает глоток. Холодное шампанское щиплет губы и язык. Вкус земляничный. Как они оба любят. Он смотрит вокруг. На столе горит лампа, а рядом свечи, от которых идет аромат, понять который он не может, но это ничему не мешает.
-Почему сегодня? - спрашивает он.
-Да просто так, Никит, - улыбается она. - У тебя сегодня был особенный день. Ну я и подумала, почему бы не сделать особенный вечер? Для нас. Почему бы сегодня не вспомнить, что мы не только родители, но ещё и муж и жена. Повод вспомнить о том, что ты преподаватель, у тебя уже был.
-О да! - восклицает он и смеётся.
-Мяу, - слышат они недовольный тонкий голос Альфа. Тот просыпается, потягивается и широко зевает. Но потом снова закрывает глаза.
-Альфик сказал, что мы громко разговариваем, - тихо говорит она и тоже смеётся.
-Какой он, однако. Требует тишины. А нам её не дает ночью.
-Ну вот такой у тебя кот, которому можно простить всё. Ну? Рассказывай. Как встретился, о чём говорили?
Он смотрит на неё. На женщину, которая, как и он, каждый день борется с чем-то и за что-то, которая теряет себя, чтобы вырастить сына, который и в этом мире, и не в нём одновременно. Которого мир не принимает. Которая иногда бывает злая, со слезами, претензиями и вопросами. И которая нашла в себе силы создать этот момент. Ни для него. Ни для Саши. Для них двоих.
-Спасибо, - тихо говорит он.
-За что?
-За то, что помнишь, что нужно быть просто людьми.
-Ну так расскажешь, может быть уже? Третий раз уже спрашиваю.
-Давай, может быть, сядем. Что мы стоим?
-Давай. Я предположу, что ты не голодный. Но роллы заказала все равно.
-Умничка. Не особо голодный, но с удовольствием.
-Я сейчас.
Она исчезает. Он садится на диван рядом с Альфом. Кот открывает глаза и недовольно косится на него. Но не уходит. Он смотрит на Альфа.
“Ну что, кот? Которому можно простить всё. Пока ты еще не написал ни одного письма моему шефу. Но ты и без этого классный. Даже когда охотишься ночью.”
Она возвращается с подносом с роллами и тарелками. В роллах у них вкусы различаются. Она терпеть не может угря, а он, наоборот, любит, и в отличие от неё равнодушен к лососю. Но сегодня она учла всё.
-Вот, - говорит она, - Здесь разные, и тебе, и мне.
-Как ты все успела сегодня? - говорит он, вставая с дивана и предварительно погладив Альфа.
-Заказать роллы недолго. А шампанское еще на неделе купила.
-А… - протягивает он и не может подобрать слова, но показывает рукой в её сторону, намекая на внешний вид.
-Прическу соседка сделала. Приходила сегодня, уложила волосы. У неё дочка учится на коррекционного педагога, она тоже приходила. Пока мне укладку делали, она с Сашей играла. А платье…, - замялась она. - Заказала с твоей прошлой зарплаты.
-Отлично. Тебе очень идёт. Стройная такая.
-А без него нет? - усмехается она.
-Жень…
-Раньше бы ты ворчал, куда мне платье, все равно ходить некуда.
-Ну Жень, ну прекрати, - немного громче говорит он, но голос его звучит смущённо.
Альф снова отвечает недовольным мяуканьем.
-Вот, - говорит она. - Опять Альфик сказал, что мы громко разговариваем.
-Нежный Альфик… Но правда, раньше... это раньше.
Он ломает палочки ей и себе. Берёт тарелку, кладёт роллы. Она делает то же самое. Альф, почуяв рыбный запах, просыпается окончательно и спрыгивает с дивана.
-Нет, малыш, - твердо говорит она. - Даже не думай. У тебя свой корм есть.
Котёнок садится на полу и смотрит на неё своими янтарными глазами. Она качает головой.
-Тебе это вредно.
-Я ему сочувствую немного, - говорит он, опуская ролл в соус. - А у меня сегодня, получается, прямо рыбный день.
-Со студентами тоже рыбу ел?
-Угу, - кивает он, жуя.
-Ты, наверное, никогда мне сегодня про них не расскажешь.
-Расскажу, - говорит он, сглатывая. - Ну я тебе же про них раньше говорил немного. Две девочки, два парня. К девочкам не ревнуй меня, это их молодые люди, как выяснилось, скоро их мужья.
-Никогда не думала тебя к студенткам ревновать, - смеётся она, но на секунду её лицо становится серьезным. - А надо было?
-Ну брось ты, я прикалываюсь. Толковые ребята, не скажу, чтобы прямо ботаники, кроме одной девочки, но в целом молодцы все. О многом говорили. И про семейную жизнь им небольшое наставление сделал, жениться собрались же. Я много говорил им о том, о чём думал в последнее время. О своих ошибках. О том, как мог потерять вас по своей глупости. Как потерял почти себя. О тетради, о Валерии.
-Ты был так откровенен с ними? - удивляется она.
-Ну конечно, без интимных подробностей и в разумных пределах. Но почему нет? Если им будет, над чем задуматься и, может быть, самим не наворотить что-то в будущем. И потом, они же не просто студенты, уже даже бывшие. Они же люди еще. И мы не в аудитории.
-Возможно, - кивает она. -Ну по крайней мере, что они люди и не в аудитории, это точно. И что они?
-Они слушали. Внимательнее, чем на парах.
-Ну еще бы, - усмехается она.
-И ты знаешь, - продолжает он. - Мне кажется, они что-то поняли. Возможно, даже приняли.
-Осталось только обработать.
-Дай Бог.
Он берет её руку. Обращает внимание на какие-то непонятные следы на кисти, похожие на царапины, но явно не от Альфа, хотя им обоим от него достаётся. Он приподнимает брови.
-Жень, это что?
-А как ты думаешь?
-Саша?
-Ну да. Математикой так хорошо позанимались сегодня. Счётом точнее. Ни в какую не хотел считать правильно сегодня. Я нервничала. Ругалась. А он впивался ногтями мне в руку. За это я тоже ругалась. Хотела подстричь ему ногти, устроил истерику. Ничего нового, Никит. Спасибо ему, хоть не укусил.
-И у тебя ещё осталось настроение на романтический вечер?
-Никит, а почему нет? Проблемы есть и будут. Они никуда не денутся. Но что теперь, не закопаться же в них. Мне очень хотелось, я была настроена. Тем более, была возможность подготовиться в твоё отсутствие. Мне давно хотелось.
Он молча проводит пальцем по её коже. Эти маленькие ранки, которые даже ранками назвать сложно, по сути отражение их жизни. А бывает так, что и не маленькие являются этим отражением. Он знает, что завтра может быть хуже. Знает, что после этого вечера их снова ждут трудности, тревоги, усталость. И основная боль остаётся основной. В голове снова звучат слова Кати “Половина группы - какие-то аутисты”.
Он закрывает глаза и быстро качает головой. Он всегда так делает, когда хочет избавиться от какой-то мысли. Как будто её можно выгнать таким образом.
-Что с тобой, Никит?
-Да так, - отвечает он, продолжая качать головой, но уже медленнее. - Неприятный эпизод вспомнил один.
-Какой?
-Не очень хочу говорить. Ну в общем, одна девочка глупость сказала. Даже не знаю, как тебе сказать. Ну в общем… про аутизм высказалась неуместно. Группа была в универе параллельная с ними, там ребята некоторые, такие прямо типичные программисты, подтверждающие стереотипы. Сосредоточенные на математике и кодах. Ну и не разговорчивые особо. Вот она и назвала их аутистами, видимо, забыв про моё присутствие и про то, что у меня ребёнок такой.
-Ну вот что за люди? Мозги-то надо иметь…
-Жень… Не надо. У неё как раз мозги есть. Я видел потом её сожаление. Она плакала. Извинялась. И это было искренне. И потом…
Он останавливается. Лицо краснеет, но не от шампанского. Думает, подбирая слова. Сглатывает, вздыхает и продолжает:
-Кто знает, если бы мы с тобой были бы по ту сторону проблемы, может быть, тоже могли бы говорить такое не по делу.
Она вздрагивает. Краснеет. Молчит.
-Блин… А ты ведь прав…
Она опускает голову. Смотрит в свою тарелку. Потом на него. В глазах смущение.
-А ведь и мы с подругой, будучи студентками, правда, помладше, тоже слово “даун” говорили. Про тех, кто плохо учился или странно вёл себя, как нам казалось. Блин… Может, это за это с нами…
-Не думаю, Жень, - прерывает он. - Да и не одни вы такие были.
-Стыдно теперь так…
Он молчит. Теперь он опускает голову. Смущение в глазах и у него. Потом кивает.
“Правда, что мы хотим от людей? Мы бы тоже даже не задумывались, если бы нас не коснулось. Да, специально бы никого не обижали, но невольно - запросто. Хотя совсем в юности кто-то следил за словами разве? Да и не только в юности. Вот так живешь и не знаешь, какая боль бывает рядом.”
-Я тоже позволял себе подобное. Тоже мог сказать, не задумываясь.
-Да, и мне ешё родители в детстве говорили, что если не научусь чему-то, буду в школе для умственно отсталых учиться. Как будто дети с особенностями это не дети, а что-то неприкасаемое.
Он прикрывает ладонью глаза.
“Везде всё одинаково. И у меня в семье так было. Только называлось это школой для дураков. Хотя я вроде хорошо учился. И это несмотря на так называемую воцерковленность и бесконечные разговоры о Боге. Только где там была церковь и где там был Бог? Использовать то, что свято, как инструмент давления на других, в частности на меня и Кристину, а самим при этом творить всякую дичь? Тыкать нас мордой за каждый шаг в сторону, что Христос страдал за нас, за таких негодяев, а мы продолжаем ими быть? И при этом не говорить, что в основе была та самая непостижимая любовь. Впрочем, это их дело. Или не их. Но точно не моё.
Опять я рассуждать об этом начинаю. Как будто благодарю за то, что я не такой, как этот фарисей, который благодарил за то, что он не такой, как этот мытарь. И тоже сужу. А мне самому бы вести себя по другому. И самому бы быть ближе к Нему. Я тоже мог говорить такие слова. Не помню, что говорил “аутисты”, но “дауны” запросто тоже. Да и на отдыхе с Женей, когда только поженились, видели же семью с девочкой в коляске. Она совсем тяжелая была, не двигалась почти, не говорила. Я тогда еще Жене сказал “вот им не повезло, она же совсем растение”. Говорил тихо, надеюсь сейчас, что никто не услышал и не заметил. Да, я знал, что бывает и как бывает, но всегда кажется, что это где-то далеко. Считал таких родителей неудачниками. И даже не задумывался, что за всеми эти словами живые дети, живые семьи. Максимум, что мог еще подумать, что слава Богу, это не мой крест. Опять же не сильно задумываясь о смысле этих слов, считая это устойчивым выражением. Вообще мало о чём задумывался. Пока этот крест на мои плечи не лёг. И вообще… Вот я читал запись Валерии о том, что такое норма. Но… я ведь и сам был когда-то той самой пресловутой “нормой””.
-Никит?
-Да? - возвращается он из своих мыслей, моргая, словно только что проснулся.
-С тобой все нормально? Ты уже минуту так сидишь.
-А… да. Я задумался над твоими словами. Это глобальная проблема. Общества, людей. Я не сужу эту девочку. Может быть, это и хорошо, что она так сказала. Скажи она это в другой ситуации, понимание бы не пришло. И так бы и говорила дальше. И думала. А тут все-таки выводы сделала какие-то, мне кажется. Тем более, я видел её раскаяние. Было бы неправильно, если бы я обозлился. Хотя не скрою, что мне было неприятно.
Она сжимает его руку. Молчит. Кивает. Смотрит на него. Глаза увлажнены. Он продолжает.
-Возможно, этот эпизод был всем полезен. И мне в том числе. Как и вся эта встреча. Другая девочка сказала мне, что я ни в чем не провалился. Что они меня помнят. И может быть, для неё это не имело глубокого смысла, но мне это было важно.И этот момент… Знаешь, хочется верить, что ничего не бывает зря.
Он делает паузу. Смотрит на неё. В комнате тишина, которую нарушает звук вылизывания: Альф, который обидевшись, что его не угостили роллами, запрыгнул обратно на диван и занялся гигиеной.
-И знаешь еще, - говорит он тихо. - Я тут в контексте всего этого задумался сейчас, да и вообще все чаще думаю, о том, что как легко мы осуждаем, не зная или не понимая. Как быстро используем слова, не чувствуя их веса. Мы все говорим про Сашу, что он все время в своём коконе. А ведь и сами находимся каждый в своём, пока не случается что-то такое, из-за чего он рвётся. И конечно, я сейчас тоже чувствую свою вину за это.
Он замолкает. Смотрит на неё. Ему кажется, что она его не слушает. Смотрит куда-то перед собой.
-Жень?
-Никит, - неуверенно начинает она. - А…Он… нас простит?
Он продолжает смотреть на неё. Теперь уже удивленно. Потом - в окно. Потом - снова на неё. Пожимает плечами. Молчит несколько секунд.
-Давай попросим, - так же неуверенно и тихо отвечает он.
-Я не знаю, как, - шепчет она, опуская взгляд. - Ты хоть что-то знаешь.
Он видит слёзы в её глазах. Берет её руки в свои. Говорит тихо, но твёрдо.
-Тогда я сделаю это сам. За нас обоих.
Она поднимает глаза. Смотрит на него с доверием.
-Хорошо, - еле слышно говорит она. - За нас обоих.
-Только не сейчас, хорошо?
-Ладно.
-Давай отвлечемся, вспомним о нас сейчас.
-Да. Я же сама хотела вечер только для нас. А получилось…
-И началось все с царапин.
Он снова берёт её руку. Целует поверх царапин. Она не сопротивляется. Только сильнее сжимает его пальцы.
Глава 36. Трудный день.
Следующий день. Он в комнате Саши, пытается заниматься с ним счётом. И снова мало, что получается. Она в гостиной, разговаривает по телефону. Он слышит, что голос у неё недовольный, но пытается сосредоточиться на занятиях с мальчиком.
-Так, Саша, сколько здесь палочек? - спрашивает он, кладя перед ним четыре счётные палочки.
Саша начинает считать, невпопад и, явно опережая, показывает пальцем на палочки.
-Один, два, три, четыре, пять…
-Саша! - повышает голос Никита. - Где пять?
Саша замирает и просто молчит, а он закрывает лицо руками.
“Да сколько можно? Сколько она до этого билась с этим счётом? Сколько я пытался? Ладно, я мало. Но и со всем остальным так же? С этими мальчиками и девочками, с этими “да” и “нет”.”
-Саша, где пять? - повторяет он. - Давай еще раз вместе.
Он берет его руку, держит крепко. Саша снова начинает считать.
-Один.
Он передвигает его руку дальше.
-Два, - продолжает Саша.
Он еще раз передвигает руку мальчика вправо.
-Три.
Еще один сдвиг руки.
-Четыре.
-Ну? - спрашивает он, - Сколько?
-Четыре палочки, - отвечает Саша.
-Ну вот, - выдыхает он. - Правильно. А сразу нельзя?
Саша смотрит на него и молчит. Никто и не ждёт от него ответа.
-Так, - говорит он, выкладывая перед Сашей три палочки. - Давай ещё раз. Сколько здесь?
-Один, два, три, четыре…
-Саша, - со стоном перебивает он. - Ты что, издеваешься?
Саша снова смотрит на него. Уже пустым взглядом. Он замолкает. Вздыхает. Закрывает лицо руками.
“Понятно, что он не издевается. Но как мне до него донести, чтобы он понял? Как объяснить то, что кажется очевидным?”
В комнату заходит она с телефоном в руках. Нервно кидает его на кровать и садится на неё сама.
-Как же они меня все достали! - раздраженно говорит она.
-Кто? - поднимая усталые глаза на неё, спрашивает он.
-Мама. И сестра заочно.
-А что им опять надо?
-Да, все то же самое. Сначала начала мне про то, как к ней Маша с Димой приезжали, как Дима ей стишок про бабушку рассказал. И хоть бы слово про Сашу спросила.
-Ты еще на это надеешься?
-Конечно, нет. Но неприятно всё равно.
-А у тебя все ещё детская ревность к Тане или что?
-Никит, - повышает голос она. - Хоть ты меня не беси!
-Да я не собирался.
-А какого фига тогда спрашиваешь? Ты прекрасно понимаешь из-за чего я так. Вот, Таня молодец какая, родила таких детей. А я вот… Прямо так и хочется спросить, в какой позе Таня с мужем трахалась, что у неё так здорово получилось.
Он приподнимает брови. Закрывает рот ладонью, чтобы не засмеяться.
-О ни фига себе, Жень! Как ты говорить умеешь! Я бы даже не додумался до такого.
-А что, не так?
-Да, ну как бы…
-Что, Никит? Ты же знаешь, как каждый раз больно.
-Жень… Ну понятно, что больно.
Она смотрит на него. Глаза полны слёз, но она не даёт им пролиться. Сжимает челюсти. Сглатывает. Моргает.
-А потом, - продолжает она. - Я уже не выдержала и спросила у неё, не хочет ли она что-то про Сашу спросить.
-И?
-Ну говорит: “И как Саша? Занимаетесь? Он лучше говорить стал?”. Ну я ответила, что, да, занимаемся. И потом началось. “А Никите это все еще не надоело?”, “А что со школой, ему же уже шесть лет?”, “Школа для умственно-отсталых будет?”, “Может быть, лучше интернат, а то Никите надоест всё, и он уйдет, и что ты одна с ним делать будешь?”
Он сжимает пальцы и закусывает губу.
“Все старо, как мир. Ну да, всем непременно надо вставить свои пять копеек. Как бы только научиться на это не реагировать? А я сам не умею. Как я её научу?”
-Жень, ну ты же понимаешь, что относительно меня всё ерунда. А относительно Саши, мы уж, наверное, как-нибудь разберёмся.
-А потом еще вообще выдала. Что типа я с Таней плохо общаюсь. А должна дружить. Потому что меня не станет, а Машенька, такая хорошая девочка останется и будет о нём заботится. И самое главное говорит мне: “Ты не переживай, там Машенька останется, она Сашу не оставит. Только ты Таню не обижай”.
-Что за бред? - хмурится он.
-Ты меня спрашиваешь? Тут я вообще разоралась. Может, мне еще Машеньке сразу квартирку отписать? Которая мне от папы досталась по наследству. Сейчас! Облезут. И неровно зарастут. Помнишь, какая год назад грызня была с Танькой и мамой из-за этого. Типа это я больным ребенком на папу надавила. А папа сам так решил. Все остальное вообще-то им досталось, машина и дача. Только когда они не поняли, что у меня только квартира, а думали, что всё, меня Танька дергала: “Жень, а мне папа, может, хоть пуговицу оставил?” Да блин, продай машину, купи себе пуговиц и заткнись.
Он снова хмурится. Помнит, что было год назад. Как давили на Женю с этой унаследованной квартирой. Как требовали, чтобы она отказалась. Как сочиняли про неё небылицы, что она настаивала на этом завещании. Как он отговаривал её от этой глупости. Как потом делали козлом отпущения его самого.
-Жень… Ну за наследство всегда драться будут. Вне зависимости от благосостояния, нужды, религиозных и политический убеждений.
-Смешно тебе всё? - раздражается она.
-Мне нет. На меня только не кричи.
-Извини. Просто на них зла не хватает.
-Понимаю. Но я тут точно не причем.
Он замолкает. Она тоже молчит. Саша со скуки начал перебирать счетные палочки и выстраивать их в ряд своеобразным забором.
-Меня тут другое задевает немного, - продолжает он. - Как твоя мама может каким-то образом отвечать за Машу, за другого человека, за её действия через фиг знает, какое количество лет? Да кто знает, что вообще будет? Для чего это всё? Показать превосходство над нами, святость за наш счет? А надо ли нам такое снисхождение? И потом, чтобы нам помочь, не обязательно ждать нашей смерти.
-И это тоже. Особенно, если учесть, что она даже за себя отвечать не умеет. Не знаю. Может, с Танькой что-то перетёрли.
-Я тоже не знаю, что сказать, Жень.
Он встает, подходит к кровати, садится рядом с ней. Молча кладет руку ей на спину. Она опускает голову к коленям и потирает виски.
-Заколебали все, - тихо говорит она.
-Я знаю.
Они несколько секунд молчат. Он смотрит на Сашу, который занят палочками.
-И Саша сегодня плохо занимается. “Да/нет” невпопад постоянно. При счёте вовремя не останавливается.
-Да, последнюю неделю так.
-Я что-то так задолбался сейчас с этим…
-Никит, ты задолбался? - восклицает она. - Ты вчера вроде со студентами встречался. А я не задолбалась, как ты думаешь?
Она осекается. Он смотрит на неё молча, без упрека. Она тоже смотрит на него. Наконец даёт выход слезам.
-Прости, - тихо говорит она, утыкаясь лицом ему в плечо. - Прости, я не хотела.
Он не отвечает. Просто крепко обнимает её. Он сам устал и обнимает ту, что устала тоже.
Через минуту она шепчет.
-Я знаю, что ты тоже устал. Просто…Просто, я не знаю, уже что сказать…
-Я вижу, - говорит он. - Я знаю.
-Сейчас немного посижу и попробую с ним позаниматься.
Саша оборачивается на маму.
-Не хочешь, - говорит он
-Что значит “не хочешь”? - строго говорит она. - Надо учиться.
-Не хочешь, - громче повторяет Саша и добавляет. - Играть.
Он грустно улыбается и вздыхает.
-По-моему, Жень, ни одни мы с тобой задолбались, - говорит он. - Сашу мы тоже задолбали занятиями.
-Да блин, Никит, ну а как?
-Без понятия. Что-то какой-то трудный день у нас опять.
Она встает. Подходит к Саше, садится рядом. Тот смотрит на неё подозрительно.
-Саша, - твёрдо начинает она. - Сейчас ты пять минут отдыхаешь и продолжаем считать.
Саша ладонью не сильно толкает её в плечо. Даже не толкает, а как будто просто давит.
-Мама, - тихо говорит он. - До свидания.
Она смотрит на мальчика широко раскрытыми глазами.
-Я боюсь, Жень, - с усмешкой говорит он. - Умел бы он посылать на три буквы, он бы сейчас это сделал.
Она смотрит на него. Потом на сына. Потом - снова на него. И вдруг начинает смеяться. Коротко, отрывисто, немного истерично, но это - смех. До слёз. Смеётся и плачет.
Он подходит к ним. Кладет руку на голову сыну. Другой рукой гладит по волосам её.
-Давайте просто посидим, - говорит он. - Без счета. Без “да” и “нет”. Без интернатов, без наследства. И без советов, которых никто не просил.
Она кивает. Вытирает слёзы. Берет его руку и целует её в ладонь. Саша продолжает молча перебирать палочки.
Глава 37. Я иду.
(продолжение следует...)
Письма на чердаке
© Copyright: Вера Стрельцова, 2025
Свидетельство о публикации №225102201327
Свидетельство о публикации №225102201327
Рецензии