Предназначение 6

      (извлечение из повести)
      
      «...Вспомнил, как желал побыстрее стать офицером вооруженных сил Советского Союза, хотелось как можно быстрее окунуться в армейскую жизнь полноценно, в качестве проводника политики партии и правительства, обучать и воспитывать подчиненных. На стажировки, которые были раз в году, курсанты разъезжались в различные уголки необъятного Советского Союза – первого в мире социалистического государства. Энергии это добавляло даже очень, и было совсем не важно – где, в каком гарнизоне придется начинать службу. Покоя, исходя из той самой поры, никто не искал (возможным стало сие знать более-менее четко спустя полтора-два года).  Во всяком случае, такие ребята как Гоша Сударев, как раз и не искали того самого покоя – служили-учились настолько полноценно, насколько позволял их образовательный, морально-психологический, культурный уровень, не исключая и физических возможностей.
      В ряде гарнизонов, о которых было очень много информации, и назывались те самые гарнизоны в словесно-окультуренном обозначении среди своих товарищей – «дыра», что более-менее звучало нормально весьма, не взрезало при этом сознание и не страшило.
      Сведения о таких «дырах» очень даже подробно доходили до курсантов младших курсов от старшекурсников, которые по прибытии из различных мест, где они побывали в качестве стажеров. Воспринимали информацию очень серьезно, т.к. не исключено было, что кто-то да попадет в те самые «дыр-дыры». Выражения были очень даже разные о таких местах. И самое культурное описание всегда завершалось неизменным выражением:
      – «Д-а-а…, ну-у-у и …  Это просто-а-а-а жопа!».
      Потому и цель, которая была, она же и спасала-настраивала – не искать покоя, как такового, ведь в одной из песен, где не было конкретного упоминания о некой «Жооо…», но было четко спето-указано, что «… нам подарит страна гарнизоны».
      Подаркам можно удивляться, может быть и не желать чего-то в качестве подарка, но когда подарок преподносят, его надо принимать, изображать радостный вид и благодарить.

      Курсант Сударев не был искателем великих приключений – имел он взвешенный подход, посоветовавшись с другом-Витькой Морозовым, решил начинать с отдаленных мест, да и сам Витька был такого же мнения. Добрую часть тех самых мест именовали коротко, как было уже указано – «дыра», и таких гарнизонов было великое множество – только выбирай. Если же не выберешь сам, то обязательно выберут для тебя.
      Беседа та была серьёзная и доверительная. Гоша и Витька дружили, учились стабильно «выше среднего», занимались спортом, в увольнениях периодически, что происходило в хороших компаниях, употребляли спиртное, а если увольнения иногда не предвиделось, то просто уходили в «самоходы», как «под прикрытием» и без такового.
      Не сомневался Сударев, что карьера будет не очень-то радужной, так как «волосатой руки» не было, справлялся с учёбой-службой ровно, и без каких-то «забросов» получить по итогу госэкзаменов диплом с отличием. «Пусть это будет именно путь в непростую армейскую жизнь… Без блата, но и без каких-либо обязательств… Буду сам пробиваться… У каждого есть право и возможности отыскать свой храм славы…», – так размышлял тогда еще курсант 3-го курса.
      Чем старше становились товарищи-друзья, тем более осознанно подходили к тем самым реалиям, которые четко указывали, что выпускники разлетятся-разъедутся кто куда.
      Воспринималось это не очень грустно, ведь всегда говорили о том, что все равно встретятся: «Но ты вернёшься, брат! Ведь говорят ребята…», как пел-внушал Владимир Семенович, и потому было не сложно тогда рассуждать о предстоящих делах армейских. А что еще оставалось? Поскуливать как-то не получалось, да и какой смысл пытаться подружиться с теми, кто уже знал о своем предназначении после выпуска. Это касалось «представителей» определенных кругов, а если точнее – людей-лиц, которые в учебе-службе-спорте не блистали, но командование-руководство отчетливо понимало, что это отпрыски «тех самых – неких», что «с возможностями». Элитой их не называли, т.к. в то самое время понятие «элита» не употреблялось. Те самые «круги» можно было обозначить более четко – «генералитет», товарищи определенных эшелонов «КПСС», администраций уровня город-область-край, а если помельче рангом – руководители предприятий-организаций, включая директоров крупных баз, магазинов, сотрудников системы милиции, госпожнадзора, санэпидем-органов. Именно с теми, за кем стояли некие субъекты от вышеперечисленных инстанций, толковать о том, как тебя встретят в войсках, как себя вести, каким образом добиваться поставленной цели, не было необходимости.
      Потому и надо было Гоше и Витьке, да и другим таким же, кто были выходцами именно из рабоче-крестьянских семей, строить свою жизнь не только по пословицам и поговоркам.
      Строить свою жизнь-службу следовало наперекор тем веяниям, что некоторые считали выгодой, прилагая определенную изворотливость и лизоблюдство. Поэтому такие ребята, как Гоша Сударев, избрали действительно правильное направление.
      Лучше всего, быть вне зависимости от неких «папы с мамой», от «тети с дядей», которые были при «положении», т.е. «близ руля с кормушкой», не зависеть от волнообразных волеизъявлений чуть взбалмошного тестя-генерала и его жены со страдальческим взором пресыщенной куропатки. 

      Каждому стоило почувствовать себя «рыцарем», ведь это как «нежели сесть в седло» для направления самого себя морально и физически на определенную борьбу… Да-а-а, именно так. Раз представил себя неким рыцарем – вперед, без страха и упрека!
      Не представлял и не предвидел еще курсант тех самых путей с их неровностями, глубокой колеей с весьма неровными и скользкими краями, где надо будет принимать неоднозначные и порой опасные решения.  «Ступать через поля, чрез горы, чрез дубравы», как «рыцарь»-герой И.А. Крылова от 1816 года, курсант в то самое время никак не мог, ведь «ретивый и верный конь» в условиях современности – это более-менее устойчивые знания и умения от КПСС и ее верного союзника ВЛКСМ, различные теоретико-практические знания военной и специальной техники, определенные навыки в организации партийно-политической работы, личные моральные, психологические качества и физические навыки-возможности. Ведь недостаточно того: «Делай, как я сказал», всегда лучше и доходчивее – «Делай как я», тогда пример для подчиненных предлагается в натуре, без рассуждений и ненужных увещеваний.

      Уже на 4-ом курсе, во время стажировки в одном из гарнизонов, решили с Витькой Морозовым отлучиться – съездить в один городской торговый центр за покупкой фотопленок, химических реактивов и фотобумаги накануне проведения учений полка связи. Инициатива была хороша – хотели сделать фоторепортаж, выпустить фотогазеты, поснимать солдат и сержантов для памятных фото, но добиться увольнения было сложно, вот и рискнули…
      Попались самому командиру полка. Стояли на обочине дороги, поджидая попутный автомобиль. Подъехал УАЗик, за стеклом знакомый лик полковника Дорофеева в папахе. Наш, с Витькой, короткий доклад на предмет нашего места нахождения на обочине автодороги, почему имеем умысел убыть в город Иркутск, что и в итоге: «…объявляю вам, товарищи курсанты, 7 суток ареста… Ка-а-аждому. Прибыть в подразделение и доложить о наказании начальнику политотдела, подполковнику Ширшову… Так-то, товарищи корреспонденты».

      После отбоя, уже ближе к часу ночи, в канцелярию тихо кто-то постучал. Сударев не спал, чуть приподнявшись, тихо спросил: «Кто там еще?». Дверь отворилась, и на пороге возникла фигура легендарного майора Аскольдина. В должности зам.начальника приемного радиоцентра он был как будто всю свою жизнь. Во всяком случае, Судареву так показалось.
      – «Подъё-о-ом, замполит! Точно знаю, не спишь…», – не очень громко, и как будто с сожалением сказал он:
      – «Давай, одевайся, проветримся… Стажировка твоя скоро закончится, а по нормальному-то еще и не поговорили».
      Сударев с неохотой, но быстро оделся. Представил, что надо будет выходить на улицу из теплого помещения казармы, и заранее поежился. Как-то не очень хотелось куда-то идти, тем более в февральскую ночь. Надел шапку, шинель, проследовал за майором. Проходя мимо, где за освещенным куском плексигласа с надписью: «Дежурный по полку», восседал старший лейтенант – помощник дежурного, Аскольдин коротко бросил:
      – «Я буду на посту оперативного дежурного… Если что-то, звони сразу по прямой линии!».
      
      Покинув помещение казармы узла связи, окунулись в круговерть мороза и снежных сполохов метели. Февраль традиционно, с особой аккуратностью, равномерно закручивал свою снежную поземку.
      Курсант приподнял ворот шинели, чуть ссутулился и поспешил за майором, сделав вывод: «Утром физзарядки не будет… Это здорово! В самый раз снег-союзник…». Не придется руководить группой полусонных связистов на утренней физзарядке. Физзарядка будет на «Ла-5»-х – на снежной «взлетке», на прилегающей к казарме территории.

      Дежурный нуждался в собеседнике. Да и Судареву как-то веселее стало. Было видно, что майор проникся, и даже как будто пытался успокоить курсанта-стажера, пребывавшего в должности заместителя начальника предающего радиоцентра по политической части. Говорили о многом. Какое-то время пили чай, подливая рижский бальзам.
      Где-то через час дежурный по столовой принес картофель-фри, несколько больших кусков запеченной индейки с чесноком, лепешку-лаваш, консервированный сыр, банку шведских сосисок и большой термос горячего морса с брусникой.
Майор рассказывал, что после окончания училища его тесть, который уже является настоящим генералом в штабе округа, а тогда еще, когда Аскольдин был лейтенантом, был всего лишь майором на «хорошей» должности, «определил» его в этот самый полк связи ВА ВГК.
      Все ладилось по службе до тех пор, пока не стали возникать не очень яркие на предмет эмоций, но все же конфликтные ситуации с женой – дочкой генерала. Это было просто повествование от старшего офицера к курсанту-стажеру, без каких-то акцентов, но достаточно полезное.
      Майор был человеком добрым и начитанным, много знал, мог вести задушевную беседу, внимательно выслушивал, ненавязчиво советовал, хотя, судя по его внешнему виду, можно было принять его за несгибаемо-непробиваемого старшего офицера, с громким командным голосом, в котором еще жил мягкий, бархатный баритон. Внешность в большей степени, особенно изначально – обманчива, тем более, если это касается армии. Почему-то именно тогда, в разговоре, когда вкусно ели и пробовали очень хорошие напитки, майор показался курсанту очень даже одиноким.

      Вошел он в семью старшего офицера из управленческой структуры военного округа, дочь единственная, бытовые условия более чем хорошие. О матери своей жены – тёще, которую Аскольдин видел только один раз, когда та пришла в ЗАГС с большим букетом пронзительно белых хризантем, чтобы поздравить дочь. Никто не проявил интереса при ее появлении, многочисленные гости, увидев ту саму женщину, даже не изобразили радости на своих физиях, лишь немногие сухо поздоровались с ней. Невеста, увидев явно не чужого человека, попыталась изобразить радостную улыбку, как-то виновато потупила взор, позволила обнять себя. Женщина осторожно прикоснулась к ухоженному и свежо напомаженному лицу невесты, что-то коротко сказала, в глазах у той и другой блеснули слезы. Потом женщина как будто растворилась – было двое -  стояли радом, невеста и та самая женщина-мать. Как появилась она нежданно-негаданно, так и исчезла. Было какое-то даже оцепенение у той самой массы гостей - просто стояли молча и как будто смотрели, но не видели ничего дальше собственного носа.
      Изначально привлекательный и яркий лик невесты, вдруг как-то подстерся-обветшал, шикарное свадебное платье и фата с блестками померкли, на щеках оставались еще пока видимые бороздки от слез, а букет хризантем как будто засиял в руках, облаченных в кружевные перчатки. 
      Говорить о той самой женщине, о которой он что-то знал, было не принято. Это как раз он отчетливо понял в те самые минуты ее появления во дворце бракосочетания.

      Майор напоминал Судареву одинокого скитальца, но захотел как-то поддержать, и высказался тогда:
      – «Товарищ майор, вы же всего все равно добились сами… Это же надо, всю службу на одном месте!? В одном и том же гарнизоне… Лично я бы так не смог», – на что тот ответил:
      – «Представь себе, что ты просто входишь в ворота большого города… Тебя встречают, улыбаются… Это здорово... Но только на какое-то время. Потом это становится до неприличия противным… Знаешь, как рвотный порошок».
      Он продолжал рассказывать о том самом «большом городе», и говорил так, как будто его всегда «мучила жажда» по обыкновенной, без вычурностей и расприкрас, жизни. Это было сказано о той самой жизни, которой не было как раз для него в том самом «большом городе».
      Было у майора продвижение по службе, академические курсы, даже сдавал кандидатские минимумы для преподавательской и научной работы в высшем инженерном авиационном училище города Иркутск… Все это было. Только почему все это стало вдруг «рвотным порошком»? – так задавал сам себе тогда вопрос курсант, не находя однозначного ответа.

      Внешне все было в порядке. Все те, кто окружал майора (тогда он был еще лейтенантом), пытались сдружиться с ним, а начальники служб и подразделений полка показывали свою лояльность, как будто хотели быть вежливыми и тактичными. Но, все равно что-то было не так. Жена так и не родила наследника, тесть-генерал видел, что в семье что-то не ладится, пытался разобраться – наладить отношения дочки с зятем. Разобрался – принял сторону единственной, пусть избалованной, внешне красивой, и как будто умной, дочки.
      Служба продолжалась, майор выслужил право на пенсию, но продолжал служить.
      Бывало, что иногда опаздывал на построение, и когда становился в строй без обращения к старшему начальнику, то этого как будто никто и не замечал. На совещаниях и подведениях итогов, после оглашения приказов, не очень церемонился – прямолинейно и не очень лестно высказался о старшем начальнике. На партийных собраниях тактично, без какого-либо превосходства, критиковал своих товарищей за недостатки по службе, предлагая методы искоренения таковых, методично обучал рядовой и сержантский состав срочной службы, в компаниях с сослуживцами вел себя непринужденно, с уважением относился к офицерам и членам их семей.
      Ничего сверхъестественного от него никто не требовал, на совещаниях его фамилия не упоминалась насчет взысканий, хотя некоторые офицеры периодически наказывались за нерадивость своих подчиненных, но и фамилия его так же и не озвучивалась насчет поощрений. Как будто он и не «горел» по службе с целью повышать и укреплять, а просто, как он сам и высказался:
      - «Вижу себя со стороны так, как будто мокрое горит…», – при этом чуть угрюмо, но с видимым отчаяньем посмотрел в глаза курсанту и добавил: «… даже не представляю себя уже в каком-то другом гарнизоне, среди других… Как будто иссох и даже порядком подиссяк… Выпить не тянет. Иногда только «спасает» физическая нагрузка. В спортзале нашел многих более-менее адекватных людей... Знаешь, старик (это прозвучало весьма уважительно), есть и такое средство – баня с парилкой... А когда еще и хороший можжевеловый с пихтой веничек... Это просто кла-а-а-с!».   

      Сударев не раз замечал, что почти все стаканы, которые ему попадались, были с надписями. Сейчас тоже он держал в руке стакан с надписью, из которого прихлебывал горячий морс, но как-то не спешил прочесть «крылатое выражение», потому-то много чего уже прочел, и даже запомнил поневоле.
Когда впервые, в столовой, он взял стакан с компотом из сухофруктов, то заметил, что на нем имеется гравировка.
      Выпив содержимое – компот был превосходный, терпкий и с богатым воспоминанием об урожае плодов ягод, груш и яблок, он прочел вязь гравировки на стекле: «Пей до дна – истина на дне, как в ПРЦ!». ПРЦ – приемный радиоцентр, как раз то самое подразделение, кторое и было уготовано для курсанта-стажера. В то самое время, не ведомо было знать, что сия гравировка – это творчество от майора Аскольдина.  Стажировка только-только началась, и прочитать самого разного на стеклянной поверхности посуды предстояло великое множество.
Творчество майора началось именно в период дежурств по полку. Приняв доклады от подчиненных ему дежурных служб и подразделений, после чего сам докладывал обстановку «наверх». Потом, проверив службу суточных нарядов и караула, доставал бор-машинку, раскладывал фрезы. Из столовой приносили пару подносов со стаканами, и творческое действо начиналось.
      После того, как впервые курсант прочел «полет мыслей», а уже спустя какое-то время, находясь в канцелярии ПРЦ, стал присматриваться к нескольким стаканам, окружившим пузатый графин – они все тоже имели гравировку.
      Стал читать строки на стекле. Повествования были короткими, но ёмкими.
      Где-то были пропуски в виде снежинок-звездочек между словами. Не трудно было догадаться о тех самых словах «под звездочки-снежинки». Такое не забывается: «++++ в мыле, ++++ в грязи, к Вам  с приветом рота связи!», «Я ++++ тебя в лесу, хочешь, справку принесу?», «Мы стоим сейчас на сопке, ++++ нам все эти сопли?!», «Я ++++ тебя в малине, вместе с конспектами твоими!», "Я ++++ тебя на пне, и записочка при мне!», и т.п.
      Эти самые начертания указывали состояние души, которое поселилось у автора сих «крылатых» мыслей. Поэтому порывы свои, которые были свойственны майору, так немудрено, но доходчиво, находили свое место на стеклянных поверхностях. Стекло – материал хрупкий, то разобьется, то расколется, а строки очень даже прочно застревали в памяти.
      Когда же Сударев спросил Аскольдина о надписях на стаканах и графинах, тот с удовольствием рассказал:
      – «Когда-то, еще в курсантскую пору я занимался оформлением класса по спецподготовке, и кто-то из преподавателей принес бор-машину... Показал как надо промаркировать оборудование с помощью фрезы, вот я и пристрастился к этому делу. Маркировал потом все что попадалось под руку. В нашей роте всё было промаркировано! Все мыльницы, зубные щетки, расчески, внутренняя поверхность кожаных ремней, сами бляхи, клапана планшетов… Всё-о-о! Здесь же я сначала попробовал на металлической посуде… Ничего себе, материа-а-ал!  На ложках, поварёшках, кружках, тарелках, котелках… Потом мне было рекомендовано прекратить это… Начальник политотдела попросил. Мужик он хороший… Сейчас у нас другой главный политик-идеолог. Я слово сдержал – по металлу и эмали «работать» прекратил. А насчет стекла – процесс пошё-о-о-ол очень даже. Наблюдаю... Вижу – зна-а-ают, что теперь я по стеклу гравировку делаю, но никто претензий не предъявляет. Тихо сейчас… Молчат. А если молчат – значит, всё в порядке».

      По мере того как протекала беседа, майор не раз упоминал, представляя это как некое желание-мечту, что готов был убыть в какой-нибудь гарнизон, пусть это будет отдаленная местность с не очень хорошим бытом. Курсанту было очень даже ясно-понятно, что майор делился с ним сокровенным. Те самые вензеля-гравировки, да еще и тексты по стеклу, несколько приглушали внутреннее состояние майора.
Делал он «свою» творческую работу очень даже хорошо – если «те самые стаканы» в канцеляриях, что окружали традиционный стеклянный графин с питьевой водой, пытались поставить от взоров старших начальников куда подальше – в шкаф, то теперь уже никто этого не делал. Стаканы стояли рядом с графином, который также на своем «теле» имел соответствующее крылатое выражение: «Я, графин – твой друг! Если пьешь в компании с кем – не забывай меня. Посмотри – оцени – долей».
Сударев, осмелившись, спросил:
      – «Товарищ майор, а если бы Вам кто-нибудь из руководства предложил… Ну-у-у, как будто бы хотел избавиться от Вас. Надоели Ваши надписи… Вот они уже где! Майор Аскольдин, сможете сделать тысячу надписей без повторов на корпусе Р-107-? …», – на что майор чуть наклонил голову и удивленно приподнял брови, во взгляде заплескался интерес, как будто Сударев рассказывал чудодейственную сказку.
Курсант рассказал то, что никогда и ни с кем не случалось и случиться не могло – это был какой-то «бред», который он,  еще пока не состоявшийся офицер, упоенно нес для майора, типа: «А вдруг случилось бы?».
      – «Вот если такое предложение было бы? Товарищ майор, это я просто решил Вас развеселить…», – курсант чуть заерзал, но смело глянул в глаза своему старшему товарищу и продолжил:
      – «И было бы сказано Вам так… Товарищ майор, если сделаете 1000 надписей, то Вам будет предоставлена возможность изъявлять любое желание!», – майор стал расплываться в добродушной улыбке, ожидая чего-то настоящего для самого себя, хотя и не особо верил:
      –  «Ну-у-у, ты даешь замполит! Это уж точно – не партийными заданиями или взысканиями придушишь, так небылицами окрылишь… Это как будто бы командующий округом с возможностями «золотой рыбки»? Так что-ли? Ну-у-у, давай-давай, закручивай… Давай, подолью-ка я тебе бальзамчику. Та-а-к… Что-то страшно, но и интересно становится», –  на что курсант культурно нахмурил брови и пододвинул свою кружку.

      Аскольдин не верил уже многому и многим в этой жизни, но Сударева слушал с интересом. Потягивал душистую и живительную жидкость, иногда шумно выдыхал, чуть раздувая крылья носа и, потянувшись в кресле, спросил:
      – «Слушай, а ты сам это придумал? Кому-то уже рассказывал такое?», – на что получил ответ:
      – «Нет, конечно. Я же не знал о таких вещах, что кто-то может писать бор-машиной на стекле… Да-а-а… и не был в компании с майором никогда, а тем более не пил чай с бальзамом к комнате оперативного дежурного… Конечно, если принимать что-то очень близко к своему сердцу, пытаться изменить свою жизнь… Бывает, что никак не получится что-то изменить, да и радиостанция здесь никаким боком. Просто надо верить, что все может меняться… Конечно же, когда это происходит в лучшую сторону независимо от воли того человека, который вроде бы и должен знать многое и о многих… Надеяться на «его величество-случай» стоит, но и самому надо что-то делать. Кто-то верит и ничего не делает, а другой в меру своего положения, что-то может сделать. Пусть даже и не нравится ему кто-то… Ведь Вы, товарищ майор, далеко не многим нравитесь, но помимо того, что мало кто является высоким специалистом и командиром… Таким как Вы. Поэтому с Вами считаются… Пусть даже покровительство от генерала-тестя имеет место быть, но все равно Вы как будто и на своем месте. То, что Вы «изжили» себя в этой самой должности, никого не интересует, пока Ваш тесть является заместителем командующего воздушной армией. Это и не очень хорошо для Вас сейчас, но зато Вам будет разрешено делать многие вещи…», – майор внимательно слушал, взгляд его как будто уперся в невидимую преграду. Что он думал, услышав нечто от курсанта, станет ясным и понятным для него совсем скоро.   
      Сударев заметил, как четко обозначились контуры лица майора, теперь он уже не был в расслабленной позе, рука медленно поставила кружку на стол:
      – «Не могу сказать что ты многое угадал, замполит… Я уже давно для себя решил, вот только никому не говорю об этом… Давай-ка, что там про «Р-107»-ю еще?».
      – «Да, уже почти все… Это так, как некое желание притянуть к себе перемены. Знаю, что перемены не всегда нужны. Кто-то приспособится, перекроит свою психику, поступится своими принципами, но это для слабаков. Если как раз начет того самого желания – старший начальник вдруг, увидев, что вся поверхность «Р-107»-ой испещрена тысячей надписей в стихотворной форме…», – Сударев встал с кресла, сделал несколько шагов в сторону металлических шкафов, развернулся и, чуть картинно всплеснув руками, выдал в командном стиле:
      – «Майор Аскольдин, Вам необходимо принять решение для убытия в один из гарнизонов ордена Ленина Забайкальского военного округа…», – так озвучил курсант часть мнимого приказа. Майор как будто оживился, лицо просветлело, глаза заискрились, он явно был готов слушать дальше.
      – «Майор Аскольдин, надо очень быстро выбрать себе новое место службы таким образом…  Смогли бы Вы, товарищ майор, сходу выбрать себе какой-то гарнизон? На раздумье Вам 10 секунд… Время пошло-о-о-о!», –после таких изысканий-придумок со стороны курсанта, майор чуть опешил, наморщил лоб, чуть скривил губы и, откинувшись на спинку кресла, ответил:
      – «Придумаешь же такое?! Это же надо было бы кому-то из моих распорядителей-командиров такое изобрести лично для меня-а-а-а? Да-а-а, ни в жизнь не додумаются до такого… Хотя… Наверное, еще пока мои стихи кому-то не очень портят жизнь… А если все же?»,  –  майор даже повеселел, а в глазах блеснули творческие огоньки.
      Потом майор активно прохаживался четко по диагонали в той самой комнате – от доски документации до планшета, на котором мерцали огоньки гарнизонов системы связи военного округа, которые незримо, но надежно несли боевое дежурство. При этом он чуть похохатывал и иногда благодарно посматривал на Сударева, приговаривая:
      – «Ну-у-у, ты старик, можешь моральный дух поднять!».
    
      Сударев живо вспоминал то самое время и майора, и даже вкус шведских сосисок. Да, и не забывал о той самой беседе никогда.
      – «Твоя жизнь совсем другая… Лучшее всего не зависеть по службе от своих родных и близких… Хотя, какие они мне родные?! Пешкой можно и побыть какое-то время, но ведь постоянно быть в зависимости никак нельзя… Редко, но все же бывает, что пешка становится ферзем…».
      Хоть и врос как будто в ту самую должность майор, и все у него ладилось, но это все было только лишь с точки зрения многих его сослуживцев, а ему хотелось стать путником из одной легенды, который искал источник с чистой водой, которой очень хотел испить…
      Мысли-искания от майора, подвели Сударева к выводу, что он, майор, и есть путник, который явно напился-нахлебался вдоволь той самой водицы, называемой «протеже - мохнатая лапа». Настроение его в то самое время, а тем более его рассказ указывал, что он обязательно найдет тот самый желанный источник.
      Сложно всегда по жизни продвигаться, когда есть не только зависимость от службы, хуже дело, когда тяжкая зависимость от семьи… Точнее сказать – от груза-пресса-багажа семьи.  В любом случае, так размышлял Сударев, путник-майор (назвать его «скиталец» тоже возможно) минул затхлость болот в своих помыслах, возможно, что и пересек бурлящие потоки в отношениях с разными людьми, ведь в его положении как раз наметилось длительное восхождение к тому самому источнику с кристально чистой, живительной родниковой водой»...