Я и ты одной крови... Часть 1. Глава 2

  ГЛАВА 2.  МОСКВА – ПОСЁЛОК СИНЕЗЁРЬЕ.  МАЙ 2007 ГОДА



   Ирма стояла у стойки авиакомпании, ожидая, пока муж зарегистрируется на рейс.  Иван, поблагодарив сидевшую за стойкой девушку, вернулся к жене, нежно повернул к себе её лицо и чмокнул в кончик носа.

– Ну не грусти, Ириска, всего какие-то три дня, и я опять дома.

  Ирма грустно вздохнула.

 Прошло уже целых четыре года с тех пор, как старый студенческий товарищ, а ныне крупный столичный чиновник, Сергей Сергеевич Лисовец перетащил Княжича из Энска в частную подмосковную лабораторию, владельцем которой он сам и являлся, а она всё никак не могла привыкнуть к тому, что должность директора лаборатории вирусологии и иммунологии предполагает, хоть и короткие, но довольно частые командировки мужа то в подобные же лаборатории, то в фармацевтические компании Европы.

К тому же Иван Андреевич иногда читал лекции студентам в нескольких европейских университетах и выступал с докладами на международных конференциях.

 Ирма понимала, что Ваня в этой новой жизни чувствует себя, как рыба в воде, и всё же каждый раз, когда авиалайнер уносил мужа за облака, она, за долгие годы привыкшая жить достаточно замкнуто в своём любовно свитом гнёздышке, чувствовала себя одинокой и опустошённой.

– Мне пора, – смущённо проговорил Ваня, заглядывая в её прозрачные печальные глаза.

– Иди уж, – махнула она рукой, – Когда приземлишься, позвони.

– Конечно, Ирис! – улыбнулся муж, ещё раз поцеловал её, на этот раз в щеку и побежал к эскалатору.

  «Длинноногий как журавль», – улыбнувшись про себя, подумала Ирма.

  Чуть помедлив и бросив взгляд в сторону удаляющегося мужа, она вышла из терминала и заспешила, чтобы успеть на отходящий через несколько минут аэроэкспресс.

  Когда за окном набиравшего скорость экспресса закружились в хороводе белые сарафаны берёз, Ирма вынула из сумки томик Гумилёва, открыла наугад. «Маскарад», одно из любимых ею стихотворений. Она любила его утончённый, изломанный, истерзанный слог. Что-то откликалось на него в её сердце.

  Но сейчас стихи на душу ложиться не хотели.

 Берёзовый пейзаж в окне сменился городскими постройками, майское солнце весело заплясало по крышам тянущихся вдоль железнодорожного полотна серых тяжёлых корпусов промзоны.

 Четыре года назад, когда они впервые за восемнадцать лет приехали в Москву, то поразились произошедшим в столице изменениям.

 Бесконечные торговые палатки с конфетами, помидорами и нижним бельём, которое дамы «мерили» прямо на верхнюю одежду, прикладывая бельё поверх пальто или кофты и пытаясь на глаз определить, будет ли впору.

 Толпы смуглых гастарбайтеров, едва понимающих русскую речь и живущих по своим обычаям, казалось, заполонили собой все уличные пространства.

 Бродящие по вагонам метро попрошайки и спящие на лавках электричек бомжи заставляли испытывать брезгливость, смешанную с жалостью и раздражением.

 Впрочем, хороших перемен несомненно было тоже немало. Город казался более просторным, в нём появились кафе и небольшие ресторанчики. Музеи наперебой зазывали посетителей посетить новые выставки. Театры манили красочными афишами.

 Новые праздники, возникшие в только что родившемся государстве, столица каждый раз отмечала непременно с роскошеством и размахом.

 Первое время Ирма с Хельгой просто не могли насытиться этим бурным, бесконечно изменяющимся потоком культурной столичной жизни.

  Вот и сейчас, влившись в людской водоворот привокзальной площади, Ирма не торопилась возвращаться домой. Сосредоточенно изучив висевшую перед входом в метро схему метрополитена, она проскользнула в тяжёлую раскачивающуюся дверь.

  Вскоре женщина уже бодро шагала по Лаврушинскому переулку к похожему на терем зданию любимой с детства Третьяковки.

Войдя в зал музея, Ирма почувствовала некоторое волнение. Когда-то, когда они жили с папой и с тётей Мартой, и всё ещё было хорошо, папа каждую свободную минуту посвящал своей маленькой дочке, шаг за шагом открывая ей большой, потрясающе интересный мир.

 Однажды он повёл её в Третьяковскую галерею. Девочке тогда было всего лет восемь, но она на всю жизнь запомнила тот день в мелочах. Ирма и сейчас, предавшись воспоминаниям, ощутила на своей руке тепло большой и надёжной папиной ладони.

 Вадим Вадимович был отцом не только любящим, но и неутомимым и задорным, всегда готовым посмотреть с дочуркой детский спектакль в ТЮЗе, отправиться с ней на несколько дней, прихватив палатку, на лесное озеро или привести её в зал музея.

 Маленькой Ирме нравилось абсолютно всё. И рассказывать в музее папа умел так, что не только девочка слушала его с открытым ртом, но и взрослые посетители начинали сбиваться вокруг них в кучу, стараясь не упустить ни слова.

 А мамы у Ирмы не было. Она умерла через несколько минут после того, как услышала первый крик новорожденной дочери. Роды оказались тяжёлыми, а у мамы было слабое сердце.

 Правда, была ещё младшая папина сестра тётя Марта, переехавшая к ним после рождения племянницы, и жившая в маленьком волжском городке Плёс бабушка. Но папа, конечно, для девочки был главным человеком в её крохотном детском мире.

  Ирма неторопливо двигалась по залам.

 Как всегда, постояла у «Неизвестной» Крамского, любуясь тонкими чертами девушки, её чувственным капризным ртом и слегка надменным взглядом. Мысленно поздоровалась с Джованниной, гарцующей на горячем коне и чуть высокомерно посматривающей на Ирму с полотна Брюллова.

 Ирма Вадимовна строптиво глянула на девушку и с чисто женским ехидством подумала, что конь у художника получился намного более характерным, чем воспитанница графини Самойловой.

 С восторгом она открыла для себя новый зал, которого не было в её детстве, зала с восхитительными работами Врубеля.

 Всё казалось Ирме и новым, и давно виденным, и знакомым, и совсем непознанным. Она шла по музею, окруженная молча взиравшими на неё с портретов напудренными фрейлинами и военачальниками прошедших войн, разглядывала на полотнах когда-то взошедшее солнце и давно растаявший снег.

– Как странно, – думала Ирма, – Всё это давно в прошлом, и лица, и солнце, и реки. А люди любуются этим и поныне, и будут смотреть на эти лица через сто и двести лет. Может быть, прошлого просто не существует, и все мы живём только сейчас, в это самое мгновение, и видим на картинах не прошлое, а этот снег и эти реки? А в лицах с портретов угадываем либо тех, кого мы любим, либо тех, кого ненавидим? И тогда получается, что прошлого нет, есть только мы и наше настоящее.

 
Погуляв по залам, Ирма Вадимовна на секунду остановилась и коротко вздохнула. Теперь – туда, туда, ради чего она, наконец признавшись себе в этом, сегодня приехала сюда. Она спустилась вниз, очутившись в зале древнерусской живописи.
 
    Здесь было тихо и немноголюдно. Приглушённое освещение выхватывало из музейного сумрака суровые лики святых, страдающие глаза Богородицы, нежно обнимающей своего малыша, драматические сюжеты из Нового Завета.

 И вот наконец она, та самая икона, созданная иконописцем Дионисием в самом начале XVI века, «Спас в Силах». Ирма остановилась перед ней, опять почувствовав на своём плече руку отца. На душе стало спокойно, как тогда, когда ещё всё было хорошо…





– Посмотри, Ирма, этой иконе четыре столетия. Четыре столетия люди приходят к ней, чтобы рассказать о своих горестях и попросить защиты или исцеления. Проходят годы, десятилетия, даже столетия, меняются люди, но участие в их жизни Спаса, его любовь к ним неизменна. Представь себе, сколько видели его глаза за четыреста лет.

– Папа, а как они могли видеть? Они же нарисованные!

– Ну, это, конечно, фигурально, малыш. Но каждый человек, подходя к иконе, оставляет Спасу частичку своей любви к нему, а, значит, частичку себя.

– Папа, а…а мама здесь тоже была? Она оставила Спасу частичку себя?

– Не знаю, доченька. Может быть, когда-нибудь и была, ещё до того, как мы встретились. Мы с ней вообще мало что успели. А вот с тобой мы сейчас оставили. И, когда твои правнуки лет через сто или двести придут в этот зал и посмотрят в глаза Спаса, они обязательно увидят в них нашу любовь.




  Ирма сдержала подступивший к горлу ком, осторожно несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула, чтобы не всхлипнуть.

 После того, как Княжичи из Энска переехали в подмосковный посёлок Синезёрье, она не однажды приходила к Спасу. Здесь вспоминала отца и, казалось, действительно чувствовала его присутствие. Видимо, папе и в самом деле удалось оставить Спасу частицу своей любви.

 Но каждый раз, когда Ирму захлёстывали детские воспоминания, в её голове как будто переключался тумблер, и в памяти возникала больничная палата и отец, бледный, с запавшими глазами и посиневшими губами, лежащий на койке, опутанный какими–то проводами и капельницами. Тяжелейший сердечный приступ. Шансов почти никаких.

 Ирма сидит рядом, тоже бледная, но спокойная. Не плачет. Только в голове смертельно раненой птицей бьётся мысль:

– Я виновата. Я. Я виновата. Это только моя вина.

 Девушка смотрит на свои руки. Сейчас она уйдёт из этой палаты, придёт домой и покончит свои счёты с жизнью. Это ведь так просто, лечь в горячую ванну, чиркнуть острой бритвой по запястьям и уже ни о чём не думать. Так делают героини телефильмов. Быстро и совсем не страшно. Жить намного страшнее.

  Вдруг папины веки дрогнули. Его рука с усилием приподнялась и, как в детстве, накрыла холодные дрожащие пальцы дочери. Чуть слышно отец прошептал:

– Не мучайся и не кори себя, малышка… Ты ни в чём не виновата… Просто случайно стала жертвой чужой нечестной игры… И…я…тоже… Жаль…Живи…За себя и за меня живи…

  Через полчаса отца не стало.

  Наваждение исчезло. Ирма ещё раз глубоко вздохнула, успокаиваясь, и опять взглянула на икону. Спас смотрел на неё спокойно и строго, но не осуждающе.

– Ты ни в чём не виновата, – сказали ей его усталые тёмные глаза.

– Я ни в чём не виновата, – мысленно повторила Ирма.

  Обычно после этого её становилось легче, тяжёлые воспоминания отступали, оставляя в душе лишь лёгкую пелену печали, но сегодня всё было не так. Что–то продолжало беспокоить Ирму, что–то, чему она пока не находила причины.

 В её сумочке тихо тренькнул телефон. Пришло смс сообщение от Ивана. «Долетел. Уже в отеле. Целую».

 Ирма наскоро проглотила бутерброд из свежего хлеба с ломтиком вкуснейшей белой рыбы сверху в музейном кафе, выпила чашечку крепкого ароматного кофе. Пора было возвращаться домой, в Синезёрье.
 
  В электричке было многолюдно и шумно. Две пожилые женщины в ярких панамах громко обсуждали последние политические события. Стайка подростков чему-то оглушительно смеялась. В конце вагона надрывно плакал ребёнок.

 По вагонам нескончаемой чередой тянулись, во весь голос расхваливая свой товар, продавцы всякой чепухи; несостоявшиеся певцы и музыканты пели на разные голоса под незатейливую музыку, попрошайки нараспев жаловались на трудную жизнь. Всё это смешалось в непрерывный раздражающий гул, от которого было трудно не только думать, но даже дышать.

 Ирма знала, что это ненадолго. Как только электропоезд выберется из столицы и минует первый крупный железнодорожный узел, его вагоны начнут пустеть.

  Так и вышло. Когда спокойный женский голос объявил: «Платформа Софьево», Ирма осталась в вагоне одна.
 
За Софьевым электричка умерит свой стремительный бег, пойдет неспешно, плавно, словно старомодный дачный поезд, останавливаясь на выщербленных платформах, чтобы собрать с окрестных деревень дачников с охапками нежных первоцветов, бабушек, возвращающих родителям отдохнувших щекастых, уже успевших загореть на весеннем солнышке, внучат; молодежь, выбравшуюся с утра на природу.

  Поезд совсем сбавил скорость. Сейчас состав осторожно, будто на цыпочках, проползет по высокому мосту над древней, заросшей камышами, речкой и остановится на конечном пункте своего маршрута.

 Женский голос с победной ноткой в голосе объявил: «Станция Синезёрье. Конечная. Поезд дальше не идет, просьба освободить вагоны».

  Ирма задумчиво посмотрела на своё отражение в пыльном стекле вагона.

– Ты ни в чём не ви-но-ва-та… – рассеяно сказала она себе по слогам, направляясь к выходу, и неожиданно в голове сложился пазл. Она часто повторяла себе эту часть последней папиной фразы, но никогда не задумывалась над другой: «Просто случайно стала жертвой чужой нечестной игры».

– Игры? Какой игры? Если чужой и нечестной, то чьей именно? Раз папа так сказал, значит…значит он что-то знал… и дело могло быть совсем не в Ирме. Или не совсем в Ирме. Но тогда в чём? Чья нечестная игра смогла одним ударом отправить ещё молодого и крепкого Вадима Вадимовича на больничную койку?

  От напряжения и усталости у Ирмы застучало в висках. Только сейчас, спустя много лет, она вдруг осознала, что тогда в юности, отдалившись от отца, она не просто перестала его понимать.

 Ирма вдруг с тоской поняла, что, живя бок о бок с папой последние годы его жизни, она вообще почти ничего не знала об этой самой его жизни. По утрам за отцом рано приходила служебная машина, возвращался же он часто, когда домашние уже спали. Молча пил чай на кухне, просматривал газеты и уходил к себе в кабинет.

 Девушке, занятой учёбой, друзьями, работой в научном студенческом обществе, в голову не приходил вопрос, чем живёт самый близкий её человек, о чем думает, что его радует или заботит. Не возникала мысль, что у отца, например, могут быть неприятности в конструкторском бюро, которым он руководил, какие-то проблемы со здоровьем или ещё что-нибудь.

 Отец тогда был для дочери явлением сродни восходу и закату солнца, таким же незыблемым и вечным. Впрочем, в душе она была не чёрствой, а скорее, сдержанной, и для этого всё же была довольно весомая причина.

  Погрузившаяся в эту новую для себя мысль, Ирма не заметила, как миновав жёлтое кирпичное здание лаборатории, почти дошла до дома. Осталось только пройти по липовой аллее и пересечь небольшой парк из старых лиственниц, хвоя которых мягким ковром устилала асфальтовые дорожки.

  Хельга уже была дома. В любимой бесформенной футболке и спортивных штанах она сидела на полу, скрестив ноги по-турецки, жевала огромный бутерброд с колбасой и читала какой-то толстый, испещрённый чернильными пометками, фолиант.

 Ирма с любовью посмотрела на дочь. Крепкая спортивная фигура, коротко стриженные белокурые волосы, всегда готовые к улыбке полные губы. Красавица! Но, несмотря на постоянное внимание мужского пола, Геля не замечала ухаживаний.

 После переезда из Энска в Подмосковье ей пришлось перевестись в один из московских университетов с понижением на курс. Это не огорчало девушку. Наоборот, с лёгкостью проходя повторно уже изученное, она придумала параллельно слушать лекции родственного факультета.

 После третьего курса Хельга вместе с двумя подругами разделили в клинике медицинского института ставку лаборанта, и теперь по субботам она пропадала на работе, не столько ради зарплаты, надо признать, совсем копеечной, сколько в жадном стремлении к новому опыту.

– Привет, ма! – крикнула Геля и, поднявшись с пола, потёрлась носом о мамину щеку.

– Привет, Гелька! Опять сухомятка? В холодильнике суп и тушёное мясо с черносливом. – нахмурилась Ирма.

– Ма, честное слово, я потом чая выпью целый чайник! Мне учебник дали на три дня, скоро же сессия, а он у нас один на всю группу. Вот сессию сдам и буду тогда есть только твои борщи и солянки.

  Мать иронически хмыкнула. Это обещание Хельга торжественно давала ей перед каждой сессией и, надо признать, каждый раз выполняла его на все сто процентов, после сдачи экзаменов начиная прямо с самого утра процесс поглощения замысловатых маминых борщей.

  Ирма переоделась в домашние джинсы, налила себе чай в любимый гранёный стакан в серебряном подстаканнике и включила свой ноутбук.

 Когда они переехали в Синезёрье, она попыталась было найти себе работу.

 Иван Андреевич хорошо обеспечивал семью, но Ирма стремилась наконец-таки стать, как она говорила, «боевой единицей». Попытки совместить статус «боевой единицы» с функцией поддержки домашнего очага в доме, где муж и дочь появляются только к полуночи, проваливались одна за другой. Побарахтавшись, Ирма сдалась и отряхнула от нафталина залежавшийся без дела статус «домохозяйка».

  Однажды в интернете, в поисках возможности бесплатно скачать последний нашумевший исторический роман популярного автора, она случайно наткнулась на сайт с предложениями для фрилансеров. Ирма считала подобную работу ерундой и надувательством, но из любопытства зарегистрировалась на онлайн-площадке, создала себе электронный кошелёк и ткнула пальцем в первую попавшуюся иконку.

 Иконка открывала сайт для желающих попробовать свои силы в корректуре литературных опусов. За небольшие деньги предлагалось проверить текст на грамматику, пунктуацию и сделать построение фраз правильным.

 Неожиданно для самой себя, женщина увлеклась. Это было как отгадывание ребусов. Да и сам текст, а это был короткий детектив, был интересен, хоть и написан довольно корявым языком. Сделав работу, она поставила галку в клетке «сделано» и отослала владельцу текста, ни на что особо не надеясь. Часа через два тихо тренькнул телефон. Смска сообщала о пополнении электронного кошелька.

 С тех пор для Ирмы это стало и развлечением, и небольшим заработком. Она с удовольствием по требованию начинающих авторов корректировала грамматику, боролась за правильную пунктуацию, редактировала угловатые тексты.

 Вначале Ирма бралась за любые предложения, но со временем начала избегать, любовных романов, которые все, как под копирку, грезили неожиданно сваливающимся на голову бедной Золушки богатством, роскошью заграничной жизни где-нибудь на Лазурном берегу, падающим к ногам миллионерами и прочей ерундой.

 После пятого или шестого романа-близнеца Ирма решительно переключилась на детективы и историческую прозу.

  Но сейчас интересных предложений для неё не оказалось. Зато в центре иконки популярной соцсети мигала красная звёздочка, означающая, что Ирме пришло новое сообщение.

  Ирма кликнула по иконке. Письмо было от её давней подруги Сулы Немерецкой.

   Сула была старше подруги на два года, они с детства жили по соседству и учились в одной школе. Суламифь была единственным ребёнком интеллигентной еврейской четы. Она росла развитой, начитанной и совершенно неизбалованной.

 Иногда, если у них с Ирмой совпадало расписание уроков, они возвращались из школы вместе, и Сулка взахлёб пересказывать подружке только что прочитанную повесть, а та спотыкалась, не глядя себе под ноги, и слушала, открыв рот.

 А ещё Сулка была очень увлечённой и умела заражать этим свойством окружающих. Когда родители подарили ей котёнка, то она не просто занялась его правильным воспитанием, но вообще заинтересовалась кошками, их породами, болезнями, повадками.

Через пару месяцев после появления представителя семейства кошачьих в семье Немерецких, Ирма тоже притащила из библиотеки книгу о породах диких и домашних кошек, и не потому, что ей хотелось подражать старшей подруге, а потому, что ей тоже захотелось знать о них всё и, может быть, даже больше Сулы.

 Именно благодаря подруге, закончив с отличием школу, Ирма решила поступать на биофак.

   После той злополучной истории, которая больно ударила по судьбе Ирмы Гейцевой, они с Сулкой на время почти перестали общаться. Да и некогда было, у Ирмы последний курс и диплом, у подруги – аспирантура, диссертация.

Иногда, правда, Сула, чувствуя что-то неладное, неуверенно делала попытку протянуть руку, но Ирма только съеживалась и уходила в себя. А потом, уехав из столицы, она хотела просто тихо жить в Энске и забыть всё, что было до него. Или почти всё.
 
Она так и делала целых восемнадцать лет.

 Теперь же, переселившись в Подмосковье, Ирма постепенно оттаяла и однажды, заставив себя зарегистрироваться в соцсетях, решительно набрала в поисковике «Суламифь Немерецкая» и тут же подумала, что Сулка давным-давно уже могла выйти замуж и поменять фамилию.

 Но первым в открывшемся списке увидела фото белозубой, задорно смеющейся Суламиты.

 Несколько минут Ирма искренне любовалась подругой. Всё такая же стройная, с копной чёрных кудрявых волос и весёлыми карими глазами. Лёгкий светлый летний костюм выгодно оттеняет смуглую кожу. За спиной виднеется здание с темно–зелёной вывеской «Bingdu» и какими-то иероглифами чуть ниже.

  Ирма написала её коротенькое письмо, не без колебаний кликнув иконку «Послать сообщение».

Ответ пришёл очень быстро. Такое ощущение, что Суламифь все эти годы только и делала, что ожидала сообщения от детской подруги, чтобы тут же ответить, что она очень-очень скучала и послать ей номер своего мессенджера.

У Ирмы тогда даже в носу защипало от прочитанных тёплых слов. И захлестнуло горячим стыдом при мысли, что она, хоть и гнала от себя злые мысли, но всё же Сулку тоже подозревала. Сула же радостно стрекотала в мессенджере, рассказывая, рассказывая, рассказывая обо всём, что случилось в её жизни за эти годы.



  Жизнь Суламифи вряд ли можно было назвать лёгкой и беззаботной. Закончив аспирантуру, она осталась преподавать в родном университете. И, наверное, занималась бы этим всю жизнь с удовольствием.

 Но тут грянули непростые девяностые с пустыми прилавками, продуктовыми талонами, огромными очередями и сумасшедшей инфляцией.

 Сула крутилась, как могла, на двух работах. Утром читала лекции в университете, вечером они с матерью, Бертой Давидовной, шили простыни и наволочки, сдавали их потом знакомому владельцу торговой палатки и получали небольшую сумму, которой едва хватало, чтобы купить в коммерческом магазине пару банок безвкусной импортной тушёнки под названием «Montana».

 Тушёнка растворялась в большой кастрюле с картофельным пюре, так, что от неё оставался только запах, и этого хватало на несколько дней на обед для Сулы, папы, мамы и прибившегося однажды возле дома к девушке котёнка, названного Тимкой.

  Всё это, наверное, можно было пережить и перетерпеть, как пережили и перетерпели лихие годы миллионы россиян.

 Но однажды среди друзей и знакомых Немерецких поползли страшные слухи о скорых еврейских погромах.

Суламифь и Моисей Борисович только отмахнулись, но Берта Давидовна, которая была старше мужа на десять лет, очень забеспокоилась. Она с детства много раз слышала от бабушки, что такое геноцид, и не столько боялась за себя, сколько всерьёз чувствовала свою ответственность за красавицу - дочь и за доброго и великодушного, но слишком мягкого и, как она считала, слабохарактерного супруга, которого взяла за себя замуж, когда тому только что стукнуло восемнадцать.

  Круг друзей и знакомых понемногу редел. Друзья распродавали имущество, оставляли жильё дальним родственникам и покидали свою родину в поисках душевного спокойствия и стабильного финансового положения.

 Когда однажды Немерецкие проводили тоскливым взглядом авиалайнер, навсегда уносящий троюродную сестру Берты Давидовны с многочисленным семейством к Земле Обетованной, Суламифь сдалась.

  Через полгода семейство Немерецких и котёнок Тимка, который к этому времени превратился в игривого холёного рыжего кота, пополнило «русскую» диаспору Нетании.

Поначалу жизнь в Нетании казалась почти раем. Скоро появилось своё, хоть и крохотное, жильё. Еда в магазинах поражала своим обилием и качеством. Отсутствие очередей первое время казалось даже неестественным. Снова были рядом дальние родственники и бывшие московские друзья.

 Но куда-то делась душевность домашних московских посиделок и чувство дружеского плеча.

 Сула работала в медицинском центре, работа её была унылой, скучной и однообразной. Добродушный, неприспособленный к перипетиям судьбы Моисей Борисович взялся на дому репетировать детишек по физике и математике, но стыдился брать за это деньги.

 Вскоре выяснилось, что больное сердце Берты Давидовны с трудом переносит местный климат. Суламифь мучительно искала выход. И он, как это нередко случается, нашёлся на североамериканском континенте.

  Вскоре Суламифь перебралась в небольшой университетский городок, где, кроме студенческого кампуса, располагалась одна из самых известных микробиологических лабораторий, и куда Сулу пригласили руководить довольно многообещающим проектом. Освоившись, она перевезла к себе родителей.

 Время потекло стремительно и радостно. Суламифь быстро шла в гору. Её фамилия замелькала в научных статьях и в списках гостей, приглашённых на самые крупные профессиональные тусовки. Выступления на симпозиумах, открытые лекции в крупнейших университетах мира, соавторство в научных трудах приносило ей не только известность в широких общественных кругах, но и новые возможности в продвижении очередных проектов.

 А проектов было много. Сула занималась и очередной попыткой разработать вакцину от СПИДа, и наблюдением давно изученных и доселе не опасных для человечества вирусов, которые под влиянием внешней среды вдруг начинали мутировать, превращаясь в грозное бактериологическое оружие, способное уничтожить всё живое на планете и изучением проблем нарушения иммунитета у жителей больших агломераций, и ещё массой более мелких, но не менее важных для жизни планеты проблем.

  Родители, конечно, тайком вздыхали. Их дочь не принимала ухаживаний самых достойных, в их понимании, кавалеров, вернее, просто не замечала ни ухаживаний, ни, порой, самих кавалеров.

 Вместо романтического ужина в ресторане при свечах, она по вечерам, подобрав буйную копну иссиня-черных волос в небрежный узел на макушке и жуя бутерброд, сидела перед компьютером, редактируя очередную лекцию или переписываясь с коллегами и, похоже, совсем не планировала дарить родителям черноглазых, кудрявых внучат.

 К счастью, Берта Давидовна и Моисей Борисович были людьми мудрыми, понимающими, что у каждого человека – своя стезя, и он должен пройти её так, как задумано Создателем, и даже самым близким людям не стоит пытаться влиять на этот путь.

  Семь безумно напряженных и бесконечно счастливых лет пролетело для Сулы как одно мгновенье.

В 2001 году в их дом постучалась беда. Усталое сердце Берты Давидовны остановилось навсегда.
 
Через два дня после похорон вслед за хозяйкой тихо ушёл за радугу любимец всей семьи, рыжий пушистый Тима.

 Моисей Борисович от горя совсем потерялся. Целыми днями он бесцельно бродил по дому и, то разговаривал с фотографией жены, то мыл - перемывал пустые мисочки Тимы.

 Суламифь с тревогой и беспокойством наблюдала, как тает на глазах любимый папа. Надо было опять что-то срочно предпринимать.

 Первым делом Сула тихонько собрала кошачьи миски, его любимый пледик, остатки корма и валяющихся по всему дому пищалок–мышек в большой пакет и отнесла всё это в находившийся неподалёку кошачий приют, прибавив к пакету ещё и небольшую сумму денег.

 Потом надолго зависла в интернете на сайтах по покупке и продаже недвижимости. Через несколько дней она нашла то, что искала. Прикинув, что, если прибавить к накопленным сбережениям гонорар за соавторство в недавно изданной книге, то средств на покупку задуманного вполне хватит, Суламифь набрала на своём мобильном телефоне нужный номер.

    Вскоре, после удачной сделки, она стала владелицей скромной двухэтажной квартирки с мансардой в одном из кварталов очаровательного прованского городка – коммуны Сен-Поль-де-Ванс. Сула привезла туда отца, поначалу абсолютно равнодушного ко всем происходящим с ним переменам.

 Но через пару месяцев она с облегчением поняла, что силы и душевное здоровье понемногу к Моисею Борисовичу возвращаются. Ему очень нравилось подолгу гулять по древним узким улочкам, заполненными шумными многоязычными туристами в шортах и шлёпанцах. Он гордился тем, что на одной из соседних улиц целых двадцать лет жил его великий соотечественник Марк Шагал, что здесь бывали Модильяни и Боннар.

 Моисей Борисович утверждал, что эти факты придают городу с и без того богатой историей налёт небрежного шика. Сула не очень представляла себе, что такое «небрежный шик», но каждый раз утвердительно кивала, дескать, да, конечно, именно небрежного шика.

 Довольно быстро Моисей Борисович, неплохо с детства говоривший по-французски, нашёл себе новых знакомых, которых теперь любил церемонно издалека при встрече приветствовать, старомодно приподнимая шляпу.

Кота Сула решила больше не заводить, но, позже, немного поразмыслив, пришла к выводу, что рядом с отцом всё же должна быть живая душа, хотя бы ради того, чтобы он не чувствовал себя одиноким в её, Сулы, отсутствии.

 Однажды она, внутренне молясь всем богам, чтобы всё получилось так, как ей хотелось, аккуратно поставила папе на колени небольшую яркую сумку-переноску, на дне которой что–то возилось и попискивало.
 
Моисей Борисович недоумённо туда заглянул и замер в изумлении, увидев крохотное существо с острой мордочкой, выпуклыми испуганными глазами и огромными ушами.  Моисей Борисович бережно вынул его из корзинки, внимательно рассмотрел и, поцеловав в мокрый нос, прижал к груди. Это был щенок пражского крысарика, совсем ещё малыш, легко уместившийся на шершавой хозяйской ладони. Щенок с интересом глянул на своего человека и слегка лизнул ему палец.

 Суламифь облегчённо вздохнула. Встреча состоялась. Новый питомец был принят в семью и наречён Стёпой.

  Теперь Суламифь могла перевести дух и заняться собственными делами и, в первую очередь, работой.

 Суле очень не хотелось возвращаться в университетский городок. Ей нравилось работать в лаборатории, но как приходить вечером в пустой дом, где уже не пахнет маминой стряпнёй, и не гремит по ночам на кухне своей миской пушистый Тимка? Без родителей ей было бы там так бесконечно одиноко, словно где-то внутри вдруг погасло крохотное, согревавшее душу, солнышко.

 К тому же Сула понимала, что придётся учиться жить по-другому, стараясь почаще уделять время сильно сдавшему отцу, а, значит, надо устраиваться хотя бы на этом континенте, а лучше бы и вообще в Европе. У неё были предложения от нескольких европейских университетов. Можно наконец–то дописать и издать свои до поры заброшенные труды по исследованиям мутирования штаммов.

 Но для начала нужно было известить лабораторию о своём желании покинуть её и, по возможности, хорошенько отдохнуть. Так Сула и сделала.

 После того, как написанное руководителю лаборатории электронное письмо показалось в папке «Отправленное», Суламифь набрала в поисковике браузера адрес популярного сайта по бронированию. Выбрала себе номер в отеле на Лазурном берегу.

 Отель был четырёхзвёздочным, стоял в стороне от популярных туристических тусовок и даже имел свой песчаный пляж, что было немаловажно, потому что бесплатные городские пляжи побережья покрыты крупной галькой, на которой невозможно устроиться, не опасаясь обзавестись большими синяками на рёбрах.

  Через неделю загорелая и отдохнувшая Сула сидела в мягком кресле в мансарде своего нового жилья, приспособленной ею и под спальню, и под кабинет одновременно, разбирая в компьютере накопившуюся за неделю почту.

 Моисей Борисович шумно суетился внизу, варил ароматный кофе и разогревал в микроволновке купленные утром круассаны. Стёпа интеллигентно тявкал, посматривая на лестницу в ожидании, когда Сула спустится и почешет ему ухо.

  Сула прочитала письмо из своей лаборатории.

 Руководство очень сожалеет об озвученном госпожой Немерецкой решении, однако понимает причину, по которой оно было принято. Все пункты договора будут выполнены полностью. Руководство лаборатории надеется, что сотрудничество с госпожой Немерецкой полностью не прервётся, и в дальнейшем она найдёт время для своего участия в некоторых проектах лаборатории. Да-да-да.

  Второе письмо было из издательства. Учебное пособие в соавторстве госпожи Немерецкой выйдет в продажу в следующем месяце. Отлично.

    Далее следовали рекламные сообщения, которые Сула обычно удаляла не читая.

 Осталось одно, последнее.  Сергей Лисовец, приятель студенческой юности, писал, что стал обладателем престижной премии и на радостях решил собрать старых друзей, чтобы отпраздновать такое замечательное событие, и не где-нибудь, а прямо в открытом море. По этому поводу в турецком Мармарисе на целых десять дней была арендована яхта. Приглашён очень узкий круг близких людей, и Сергей надеялся, что Сула тоже присоединится.

  Суламифь задумалась. Ей не особенно хотелось попасть в очень узкий круг чьих-то близких людей. У неё был своё уютное жилище, любимый папа, умеющий варить умопомрачительный кофе, и ещё совсем маленький, но преданный и бесстрашный Стёпа.

 Сула вообще очень остро ощущала своё приватное пространство и ей обычно становилось неуютно, если появлялось чувство, что чужие люди вторгаются внутрь зоны её комфорта, как физически, наполняя собой весь атмосферный объем, так и морально, задавая навязчивые или бестактные вопросы, либо обрушивая на неё поток собственных жалоб и проблем, большая часть которых, как правило, не стоила выеденного яйца.

 Обычно в таком случае она старалась потихонечку выскользнуть из толпы, на время уединиться где-нибудь, пройтись по воздуху, вспоминая по памяти что-нибудь из любимой с юности Ахматовой. Это всегда помогало отдышаться и восстановить душевное равновесие.

 Вряд ли такое возможно на яхте, с иронией подумала она. Разве что прыгнуть прямо в море и, борясь с волнами, декламировать вслух Ахматову. И к тому же, она не могла вспомнить, чтобы в последнее время в мире науки присуждались какие-либо заметные премии.

  С другой стороны, Сула очень скучала по друзьям своей московской юности и всё ещё недоумевала, куда они все подевались, почему не отвечают на письма, которые она разослала по старым адресам в надежде, что кто–нибудь откликнется, не появляются в соцсетях.

Особенно её тревожила судьба Ирмы Гейцевой, девочки из соседнего дома, с которой они дружили с детских лет.

 На последнем курсе с ней случилась какая-то история, которую Сула тогда пропустила мимо ушей. К её удивлению, внезапно Гейцева начала подругу избегать.
Сула очень корила себя за то, что, погрузившись в свою кандидатскую, не предприняла попытку выяснять причину внезапной неприязни к себе своей лучшей подружки, не попыталась, если нужно, ей помочь, а повела себя как холодная и бездушная эгоистка. Лишь закончив аспирантуру и защитив диссертацию, Суламифь опомнилась.

 Но было уже поздно. Получив диплом, Гейцева исчезла из Москвы.

 Сергей Лисовец был тогда единственным из оставшихся на родине друзей, кто откликнулся на её письмо. Он по-прежнему жил в Москве, уверенно делая отличную карьеру.

 Про Ирму он знал немного: вышла замуж за Ваню Княжича и даже, кажется, стала мамой. А потом они уехали в какой-то глухой городок, и больше от них никаких известий не было. Суле тогда показалось, что Лисовцу было неприятно вспоминать и Ирму, и Ивана. Больно сухим было его сообщение.

  С тех пор прошло уже несколько лет, и Суламифь надеялась, что, возможно, теперь о Княжичах может быть известно больше, чем тогда. Ведь не иголки же они оба в стоге сена.

Надежда вытряхнуть из Сергея всё, что ему известно о старых институтских друзьях, заставила Сулу ответить Лисовцу, что да, она с удовольствием присоединится к их обществу.

  Приятель встретил Немерецкую в аэропорту Даламана. Суламифь едва узнала в холёном, с головы до ног «упакованном» в известные бренды, упитанном мужчине с солидным брюшком и пробивающейся плешью плечистого, сложенного как Давид, комсорга второго потока Серёжку Лисовца.

Меньше, чем через час такси доставило их в марину, где в бликах волн, покачивая мачтами, нежились белоснежные яхты. Лисовец картинным жестом пригласил Сулу на борт одной из них.

  Суламифь зашла на борт, слегка нахмурилась. Привыкшая к спартанской простоте, она была ослеплена бутафорским блеском позолоты, вычурной отделкой кают-компании. На большом столе в центре кают-компании красовались недопитые бутылки пива и разорванный пакет с остатками чипсов.

  Господи, зачем я здесь, тоскливо подумалось ей. Была ещё надежда на то, что «узкий круг», по крайней мере, окажется близким ей по интересам. Но и здесь Сула терпела полное фиаско.

  После того, как она расположилась в отведённой ей каюте, умылась, переоделась в свободные шорты и кремовую футболку, подобрав свои роскошные волосы в пышный пучок на затылке, Сула была представлена гостям.

  Первой среди них оказалась невыразительная полноватая прыщавая девочка лет четырнадцати, дочь Сергея Наташа. Сула попыталась с ней пообщаться, но Наташа всё время жевала жвачку, слушала в наушниках рэп и на гостью не обратила никакого внимания.

  После Наташи Сергей подвёл Суламифь к немолодой паре, по комплекции и манерам сильно напоминающей чету Соевых из любимого Сулой кинофильма.

 Лисовец угрём извивался вокруг этой пары, ловя каждый взгляд надменного господина, жарко прошептав Суле на ухо, что Владимир Иванович – это человек, который может буквально всё.

 Сула рассеянно поприветствовала эту привыкшую к всеобщему обожанию кладезь возможностей и отошла к борту судна, расстраиваясь всё больше и больше. Сидела бы сейчас с папой на их милой уютной кухоньке, пила бы кофе с корицей, а Стёпа лежал бы рядом, влюблённо глядя на хозяйку своими огромными выпуклыми глазами.

 Зачем ей эти бутафорские позолоченные вензеля на дубовых дверях кают, эта примороженная девочка с пустым, ничего не выражающим взглядом, непрерывно работающая челюстями, эта напыщенная пара, воспринимающая своё присутствие здесь, как бесценный дар для всей мировой общественности.

  От огорчения Суламифь чуть не расплакалась, но вовремя взяла себя в руки и несколько минут, мерно дыша, пристально смотрела на воду. Когда слёзы отступили, и ком в горле, наконец, растаял, она резко повернулась, чуть не столкнувшись лбом со стоящим за её спиной человеком.

  – Простите! – на ломаном русском проговорил он, – Я не хотел вас напугать.
  Сула отпрянула от неожиданности, взглянула на говорящего и оторопела. И было от чего.

 На неё смотрело лицо инопланетянина, какими их обычно изображают в иллюстрациях к фантастическим романам. На продолговатом, отсвечивающим голубовато–серебристым светом, лице темнели глубокие миндалевидные провалы глаз. Череп был покрыт совершенно белой растительностью, и вокруг него простирался яркий пылающий нимб.
 Правда, одет он был вовсе не в голубой скафандр, а в обычную, облегающую не слишком идеальный торс, футболку.  Пришелец смотрел на неё с интересом, как рассматривают красивую птичку или редкую бабочку.

 Почувствовав, что Суламифь, того гляди, хлопнется в обморок, он усмехнулся, мягко взял её за плечи и развернул так, чтобы солнце перестало бить ей в глаза. И тут всё стало понятно. Сула даже покраснела от стыда за свою внезапную панику.

 Рядом с ней стоял совсем не инопланетянин, а обычный человек планеты Земля. То, что она приняла за подобие пылающего нимба, были всего лишь лучи солнца, которое он заслонил своей головой. Чёрные провалы глаз оказались обычными тёмными очками.

Теперь, когда солнце светило в спину, можно было разглядеть человека лучше. Правда, всё-таки назвать его совсем обычным было бы довольно затруднительно. Незнакомец был альбиносом, от чего в ярких солнечных лучах и казалось, что от его светлой кожи и совершенно белоснежных волос исходит голубовато-серебристый свет.

 Когда мужчина снял очки, Сула подумала, что он необычен даже для альбиноса, ибо раскосый азиатский разрез глаз предполагал черноту ресниц и темноту глаз. В действительности блёкло-серые радужки под красноватыми, как будто воспалёнными, веками обрамлял такой же белоснежный пушок ресниц.

 В довершение ко всему на левой щеке фальшивого инопланетянина красовалось довольно большое багровое родимое пятно, похожее на раскинувшую в полёте крылья бабочку. Когда он улыбался, бабочка на его щеке как будто оживала.

  Незнакомец спокойно подождал, пока Сула перестанет на него пялиться, и на том же ломаном русском произнёс:

  – Позвольте представиться. Меня зовут Энтони Ван Ши. Как и вы, занимаюсь микробиологией. Прошу прощения, мадам, говорите ли вы по-английски? Я неплохо понимаю по-русски, но ваше построение фраз, мне, к сожалению, даётся с трудом.

  – Откуда вам известно, чем я занимаюсь? – неизвестно почему вскинулась Суламифь, но тут же спохватилась, и, переходя на английский язык, сказала:

  – Простите, это от неожиданности. Суламифь Немерецкая. И да, вы правы, я ваша коллега, – она, наконец, окончательно успокоилась и даже улыбнулась.

  Энтони тоже улыбнулся, и на левой щеке ожила и затрепетала багровая бабочка. Ни весь его облик, ни улыбка не отличались привлекательностью, наоборот, скорее отталкивали странностью черт, отсутствием красок и жёсткостью циничного взгляда.

 Но тем не менее, Сула с удивлением почувствовала необыкновенную
притягательность этого, по всей видимости, неординарного человека. Ей хотелось его рассматривать, хотелось слышать его низкий гортанный голос, даже багровая бабочка на щеке не вызывала у неё какого-либо отторжения.

Но это не было интересом женщины к мужчине, это было сложнее и мучительнее, сродни действию гипноза, когда часть мозга ещё способна сопротивляться, но другая часть уже медленно и неотвратимо уводит в бездну безволия.

  – Может, спустимся в кают-компанию, выпьем кофе и поболтаем? Мне кажется, Суламифь, у нас может быть очень много общих тем. Я читал ваши работы. Они очень зрелые несмотря на то, что вы не так давно вырвались из вашего социалистического рая.

  В голосе Ван Ши слышался явный сарказм, и Суле это не понравилось.

 Ей было за что упрекнуть свою родину, но она всегда вспыхивала гневом, когда кто-нибудь другой позволял себе по отношению к ней пренебрежительные высказывания. Она считала, что лояльность к уничижению страны, гражданкой которой она по-прежнему была, унижает её собственное достоинство.

 На скулах её вновь показался румянец, Сула выпрямилась, решительно подняв кудрявую голову, спокойно посмотрела в красноватые кроличьи глаза Энтони и, стиснув зубы, сказала:

  – Мистер Ван Ши, моя родина была, есть и всегда будет для меня самым любимым местом на всей земле. Эта страна дала мне жизнь, счастливое детство, хорошее образование. Я ниоткуда не вырывалась, просто уступила страхам родителей, которых безмерно люблю. Любила…мамы уже нет… Но, если мне представится счастливый случай, я обязательно вернусь домой, в Москву.

  Энтони с иронией ухмыльнулся её патриотическому спичу, но в глазах его промелькнуло уважение к девушке.

  Они спустились в кают-компанию. Остатки чипсов и пустые бутылки уже исчезли со стола. Стюард принёс две дымящиеся чашечки кофе, два бокала с холодной водой, поставил вазочку с сахаром. Ван Ши, не делая попытки быть галантным, предоставил Суле самой отодвигать кресло, чтобы присесть, что Сулу, привыкшую к мужской обходительности, довольно сильно покоробило.

 Но он не обратил не это внимания и, удобно устроившись за столом, вынул из кармана мобильный телефон, выбрал в памяти номер и, подождав, когда в трубке отзовётся абонент, проговорил по-английски:

  – Ты всё ещё в каюте? Поднимайся к нам, девочка. Я познакомлю тебя с весьма интересной дамой. Думаю, вы подружитесь.

  Сула пригубила кофе и отпила большой глоток воды. Вода придавала кофе странный эффект. Она одновременно и подчёркивала вкус уже выпитого, и разгоняла желание нового глотка. Ван Ши её очень раздражал. Она не любила в мужчинах беспардонность и цинизм.

 Но, как ни странно, Сула, хоть и нехотя, но призналась себе, что ей уже не хотелось ни плакать, ни покидать судно. Ей хотелось злиться на Энтони, спорить с ним, раздражаться его манерами. Ей было с ним интересно.

  – А вот и я, – раздался за спиной мелодичный грудной голос.

  Суламифь обернулась. В дверях кают-компании, улыбаясь, стояла девушка. На вид ей было лет восемнадцать, вряд ли больше. Сула откровенно ею залюбовалась.

 Невысокая, обладающая стройным гибким телом, она была одета в просторные бирюзовые брюки и такого же цвета длинную тунику, выгодно подчеркивающие безукоризненное, покрытое почти прозрачным загаром, лицо. Невесомый белый шарфик нежной дымкой окутал её тонкую шею.

 Миндалевидные тёмно-карие глаза в обрамлении густых черных ресниц смотрели открыто и весело. Ровные белые зубы влажно блестели за приоткрытым чувственным ртом. Иссиня-черные волосы были заплетены в обычную косу, и это придавало девушке детскую трогательность.

  – Боже мой, какая красота! – внутренне ахнула Сула, – В генах, конечно, присутствует Азия, но не только. В чертах есть и европейское, и ещё что-то. Возможно, Индия. И всё это смешано в таких пропорциях, что в целом получилась мисс Совершенство.

  Ван Ши встал из-за стола и пошёл навстречу девушке. Она грациозно обняла его обеими руками за шею, а он бережно поцеловал её в алеющую от послеполуденного жара щеку.

Сула заметила, что подслеповатые глаза Энтони в этот момент не источали обычного цинизма, наоборот, они были наполнены любовью и нежностью.

  – Ха! – злорадно подумала она, – у тебя, несмотря на нацепленную тобой маску циничного хама, тоже есть ахиллесова пята, да ещё какая!

  – Госпожа Немерецкая, позвольте представить вам мою дочь Мириам! – торжественно провозгласил Ван Ши.

  – Вот это да, – мелькнуло в голове Сулы, – у эдакого, мягко говоря, не красавца такая потрясающей красоты дочь. Вот бы на маму посмотреть.

   Она улыбнулась, неловко выбираясь из своего тяжёлого кресла. Собственно, этого можно было и не делать, но Мириам почему-то была ей так симпатична, что Суле захотелось, чтобы девушка сразу увидела в ней для себя друга.

 Она пошла навстречу Мириам, протягивая ей руку и, опередив Ван Ши, открывшего рот, чтобы представить Суламифь дочери, сказала:

  – Меня зовут Суламифь Немерецкая. Но вы, Мириам, зовите меня просто Сула.


  Мириам улыбнулась Суле в ответ и легонько сжала протянутую ладонь обеими руками. Ладони у неё были сухими, прохладными, а тонкие изящные пальчики неожиданно крепкими.

  – Ой, я рада познакомиться с вами! Столько о вас слышала…а ещё однажды ваша статья в медицинской газете спасла меня от «неуда». Нужно было писать работу, а материала по моей теме практически нет.

  – Я тоже очень рада, – засмеялась Суламифь, – Чем вы будете заниматься, когда закончите учёбу?

  – Хочу изучать болезни африканских племён, – серьёзно сказала Мириам.

  – Мириам учится на биофаке в Университете Сорбонны, – вступил в разговор Энтони, и Суле на миг почудилось, что эта идея ему совсем не по вкусу.
В кают-компанию торжественно вплыла «чета Соевых».

 Владимир Иванович что-то спросил по-русски у супруги, потом перевёл на английский стюарду. Тот кивнул и через минуту принёс расположившимся на другом конце стола супругам пиво и вазочку с мороженым. Супруга Кладезя Возможностей, не глядя на присутствующих, принялась брезгливо ковырять ложкой в вазочке.

    «Ей бы огурцами питаться при таких габаритах, а не в мороженом ковыряться,» – неприязненно подумала Сула, исподтишка разглядывая тумбообразную фигуру, обтянутую, несмотря на жару, ярко–малиновым трикотажным бархатным платьем с огромным декольте, в вырезе которого колыхался монументальный бюст. Мочки ушей дамы оттягивали тяжёлые серьги с бриллиантами. Такие же бриллианты поблёскивали на её толстых пальцах с кроваво-красным маникюром.

   «Странные люди, собрались в компании провести несколько дней на морской прогулке, а ведут себя так, словно едут в плацкартном вагоне до Таракановки», – Суламифь вдруг спохватилась, опасаясь, что её мысли, наверное, отражает выражение её лица, и смутилась.
 
Но, отвернувшись от «Соевых», она встретилась глазами с Мириам и увидела, что в глазах девушки пляшут смешливые искорки. Не выдержав, они обе прыснули.

  В кармане зазвучал фрагмент либертанго Пьяццолы. Этот рингтон Сула поставила на свой мобильный на звонки от папы. Извинившись, она вынула телефон и вышла на палубу.

Папа беспокоился, что Сула не взяла с собой тёплую кофточку, штормовку и резиновые сапоги. Стёпа заливисто лаял в трубку, заслышав голос хозяйки.

  Кое-как перекричав возбуждённого крысарика, Суламифь успокоила Моисея Борисовича, не став переубеждать его в том, что прогулка на яхте не сродни выходу в море на рыболовецком сейнере, а только заверила, что плавание предполагает ежевечерние стоянки в маринах, где в магазинах можно купить всё необходимое, и просила, чтобы он без неё не слишком скучал, чаще гулял со Стёпой и не забывал пить в жару больше воды.
 
Когда, наконец, в трубке раздались короткие гудки, Сула убрала телефон в карман, оглянулась и вздохнула.

 Солнце клонилось к закату. За бортом тихо и ласково шуршал слабый морской прибой. Истеричные чайки, взмывая над волнами, вновь стремительно падали в прозрачную воду. Жара спадала.

 Возвращаться в душную кают-компанию не хотелось, и Сула решила прогуляться по берегу.

  Идя к трапу, она чуть не споткнулась о сидящую на палубе Наташу. Девочка всё так же, сидя в наушниках и покачиваясь, видимо, в такт музыке, флегматично что-то жевала и даже не подумала подобрать под себя вытянутые ноги, чтобы дать Суле пройти.

 Разозлившись, Суламифь просто перешагнула через них, дав себе слово, что девица с этой минуты для неё вообще перестанет существовать как разновидность человека разумного, и сошла по трапу на берег.
 
  Пройдясь по причалу, Сула залюбовалась покачивающимися на лёгкой волне яхтами.

 Красноватый солнечный диск медленно опускался к горизонту, отражаясь в морской ряби яркой розовато-серебристой дорожкой. Морской бриз остудил разгорячённую голову, лёгким поцелуем тронул завиток волос на виске девушки.
 
Сула прикрыла глаза, с наслаждением всей грудью вдохнула воздух. Она с детства любила море, свежесть бирюзовой пены, успокаивающий душу шум прибоя, неповторимый, волшебный запах водорослей, а на губах – соль морских брызг с привкусом счастья.

  Неожиданно девушка почувствовала чью-то руку у себя на талии, вздрогнула и тут же расслабилась, увидев перед собой холёную физиономию Лисовца.

  – Не боись, Немерецкая, – осклабился тот, переходя с английского на родной язык, – Чего сбежала-то?

  – А ты не хватайся за меня как за поручень в трамвае, – неожиданно
для самой себя огрызнулась та, – Просто вышла пройтись, чего здесь странного?

  – Ладно, не злись, Немерецкая. Не уходи далеко, а то украдут тебя турки, что делать станем? Лучше скажи, как тебе Мириам? Правда, чудо? Глазки, губки… Талия обалденная. А кожа… ммм…

  Лисовец плотоядно облизнулся от вожделения. Сула поморщилась.

  – Лисовец, ты вроде как женат, разве нет? И потом, девушка тебе в дочери годится, чуть постарше твоей Натальи. Лучше расскажи мне, Ван Ши… кто он такой? Откуда он знает мои, как он выразился, труды, которые чаще называют методичками?

  Лисовец тут же посерьёзнел и даже как-то изменился в лице.

  – Ты что–нибудь слышала про «Бингду»?

  Сула напрягла память, пытаясь отыскать в ней это странное корявое название.

  – Если не ошибаюсь, эта одна из тех лабораторий, где-то в Азии, которая занимается изучением редких вирусов. Из подобных, кажется, ещё есть какая-то Санта Мадре, но та вроде не на нашем континенте.

  – Воот! Ван Ши – основатель и владелец этой самой лаборатории. А ещё у него на границе с Россией есть офигительная клиника нетрадиционной медицины.

 Там практикуют врачеватели, собранные Энтони со всего мира. На ноги ставят тех, на ком традиционная медицина давно крест поставила, во как! Там такие люди бывают, – Сергей выпучил глаза, выразительно поднял указательный палец вверх и продолжил, – Ван Ши – это вообще человек-легенда.

 Он уже лет двадцать, если не больше, занимается изучением самых экзотичных вирусных заболеваний. И ради этого он бывал в таких дебрях, Немерецкая, где мы бы с тобой оба дуба дали от кучи всяких непонятных болячек часа через два после того, как туда бы попали, а он вернулся домой живым и здоровым.

 Вот так. Несколько раз на себе испытывал действие собственных антивирусных препаратов, заражая себя вирусами. Один раз еле выжил после этого. Два года провёл в джунглях, изучая народную медицину местных племён.



  Сергей говорил оживлённо, драматично всплёскивая руками. Суле даже показалось, что его глаза в этот миг были слегка безумными, но она тут же отогнала от себя эту мысль. Видимо, Энтони был для Лисовца, в некотором смысле, кумиром. Сергей закончил свой пафосный монолог, сделал паузу и вдруг улыбнулся:

  – О твоих трудах, которые ты скромно именуешь методичками, конечно же я ему поведал. Надо же было похвастаться подругой юности.

  – А Гейцевой с Княжичем ты не хотел бы похвастаться? – тут же вскинула брови Суламифь, – Они ведь тоже были друзьями твоей юности.

  По лицу Сергея она поняла, что ему этот разговор по-прежнему неприятен. На его счастье, недалеко от причала остановилось такси, из него вышли двое, мужчина и женщина.

Лисовец заулыбался и, приветственно распахнув свои объятия, пошёл им навстречу. Это были последние из приглашённых им гостей.

  Четыре дня пролетели незаметно и, как призналась себе Суламифь, весьма приятно.

 Последняя пара гостей, московский чиновник от медицины и его подруга, оказались простыми и весёлыми. К тому же оба играли на гитаре, обладали неплохими голосами и, к общему удовольствию, охотно демонстрировали свои умения при первой просьбе.

 Слаженная яхтенная команда мастерски вела судно от марины к марине. Во время переходов Сула в одиночестве устраивалась на корме, любуясь прибрежными пейзажами.

Но на пятый день она заскучала. Песни под гитару начали повторяться, пейзажи стали казаться до слёз однообразными.

 Даже устроенное Энтони представление, которое он назвал «чайной церемонией», Сулу не впечатлило, хотя получившийся в результате длительных манипуляций Энтони напиток на вкус оказался очень приятным.

Она уныло резюмировала, что её попытка прознать что-нибудь про старых московских друзей опять провалилась, и даже полученная Лисовцом премия, которая свела их всех на этом судне, оказалась бутафорской. На самом деле это было благодарностью столичных властей за финансовый вклад Лисовца в восстановление когда-то разрушенного храма.

 Суламифь скептически подумала, что такой денежный оборот не очень-то напоминает настоящую благотворительность, впрочем, она давно научилась подобному не удивляться.

  Когда яхта встала на якорь у борта последней турецкой марины, после чего её путь лежал на греческие морские просторы, Сула собрала свои вещи, тепло попрощалась с командой, поблагодарила за путешествие новых знакомых и сошла на берег.

 Сергей повздыхал, но удерживать не стал, лишь притянул к себе как старого друга и быстро поцеловал в щёку. Спустя несколько часов Суламифь под радостный лай Стёпы уже с нежностью обнимала отца.

  Распаковав дорожную сумку, Сула с некоторой досадой подвела итог: морская прогулка была хоть и очень комфортной, но совершенно бесполезной. Сведённые этим событием в одну группу случайные люди ничем не были друг другу интересны, а потому у них не было шансов стать, если не друзьями, то хотя бы на долгие годы хорошими знакомыми.

 Суламифь не сомневалась, что о ней забыли навсегда всего через несколько минут после того, как с ней попрощались. Тем горше была мелькнувшая мысль, что старых друзей она, похоже, тоже потеряла навсегда.

  Но на этот раз Сула ошиблась. Через три недели на её электронную почту пришло письмо. Лаборатория микробиологии «Бингду» приглашала госпожу Немерецкую к плотному сотрудничеству по очень перспективным направлениям. Условия сотрудничества были достаточно комфортными. Учтена была даже необходимость регулярно навещать пожилого родителя.

В памяти всплыл Лисовец, с безумным взглядом расхваливающий Энтони, и Сула закусила губу. Не очень-то ей нравилось, как легко и просто проник Ван Ши в её личную жизнь, холодно и бесстрастно вытряхивая на поверхность всё, чем она ни с кем не собиралась делиться. Она ведь не рассказывала Энтони ни про отца, ни про поиски новой работы.


 Но, с другой стороны, то, что всё это не было обойдено стороной, надо признать, её подкупило. Никто не заставит меня пахать там пожизненно, заявила она себе и, выдержав для приличия некоторую паузу, приняла заманчивое предложение.

  С этого момента судьба Сулы Немерецкой незаметно для неё самой сделала новый вираж и потекла по другому руслу. Нет, Суламифь по-прежнему была одержима любимым делом, но жизнь её приобретала какой-то иной, более глубокий смысл.
 
 Она практически перестала присутствовать на крупных научных тусовках, избегала выступлений на международных конференциях, стараясь выкраивать возможности как можно чаще бывать с отцом.

 Но, вместе с этом, в её жизни начали появляться события, похожие на недостающие пазлы в давно отложенных головоломках.

 Пара предложенных Энтони экспериментов оказались очень кстати для логичного завершения отложенной научной монографии. Исследование нового типа вирусов давало возможность вернуться к созданной когда-то вакцине и, после внесения некоторых корректив, протестировать её на лабораторных крысах.

 Сула не почувствовала, как с головой погрузилась в странный водоворот, где только что созданное немыслимым образом притягивало к себе незаконченное или заброшенное, и, дополняя и обогащая одно другим, превращалось в нечто новое и, как казалось Суле, почти совершенное.

 Единственное, что порой в лаборатории её напрягало, это непонятные эксперименты Ван Ши, которые он иногда проводил сам, иногда с обычной для него циничной фамильярностью приказывал проводить ей, при этом требуя скрупулёзного ведения журнала событий и не затрудняясь объяснением цели.

 Несколько раз Сула потом обнаружила, что тщательно заполненные ею листы журнала потом оказывались вырванными и непонятно куда исчезнувшими. В душе Немерецкой в такие моменты поднимал голову, обычно дремавший дракон беспокойства и тревожно нашёптывал ей: «Опасность, Сула, опасность! Что-то во всём этом не так…».

 Манеры Ван Ши давно не раздражали и не коробили, но она не могла не замечать некоторые странности и в самих этих экспериментах, и в том, что проводились они, чаще всего после того, как в дни каникул домой приезжала Мириам, которую Ван Ши любил какой-то совершенно неистовой, полубезумной любовью.
 
Впрочем, как-то подумалось Суле, почему она решила, что это была полубезумная любовь? Возможно, просто обычная, родительская, как любят отцы свою единственную красавицу-дочь, к тому же выросшую без матери, умершей от какой-то болезни очень давно, когда Мириам была ещё совсем крошкой.

Сула не была сильна в этой теме, ибо в её сердце так и не постучалась ни большая любовь, ни желание стать матерью. Всё это ей с лихвой заменяла работа, отец и, как ни странно, немного и сам Ван Ши.

 Между ней и Энтони никогда не было ни романтических ухаживаний, ни, тем более, дружеского секса. Энтони, как и со всеми сотрудниками, был с ней всегда грубоват, если не сказать, хамоват.

И всё же Сула шестым чувством ощущала, как он окутывает её своей заботой, не как любовник, скорее, как любящий старший брат. Она перестала замечать его некрасивость, если не сказать, уродливость, рыхлую полноватую фигуру и неприятную манеру общения. Энтони прочно завоевал своё место в её душе, и ей это было приятно.

  Между тем, жизнь продолжала преподносить на блюдечке недостающие пазлы. Это было очень странное и волнующее ощущение.

 Суле казалось, что Вселенная читает её мысли. В соцсетях, к своей радости, стала находить появляющиеся странички своих старых школьных и институтских друзей. Видимо, жизнь на покинутой ею родине начала, наконец оттаивать, и у уставших держаться на плаву людей появилась несмелая уверенность в своём будущем, а затем вновь вернулась потребность общения.

 Сула нежилась в подарках судьбы и, когда однажды увидела в сетях сообщение от Ирмы Гейцевой, то даже не удивилась, воспринимая этот новый дар почти как должное. Она была счастлива, узнав, что Ирма жива-здорова, что она не только не забыла давнюю подругу, но и тоже разыскивала её. Суламифь тут же ответила на сообщение самыми нежными фразами, на которые только была способна.

 Их общение стало постоянным. Иногда они подолгу болтали в мессенджере. Суламита откровенно рассказывала подруге всё, что накопилось в её душе за все эти годы, и чувствовала, что та слушает её со вниманием.

Сама Ирма по поводу своей прошлой жизни говорила коротко и суховато, зато события, мысли и чувства нынешние выкладывала все без остатка. Когда не было времени, обменивались просто обменивались короткими смс.

  Вот и сейчас Сула, утонувшая в делах, лишь ограничилась сообщением, что у неё всё хорошо, только очень хочется выспаться, потому что в этом году лаборатория отмечает круглую дату, и Ван Ши готовит приём и банкет для приглашённых коллег, поэтому, кроме обычной рутинной работы, все сотрудники заняты подготовкой к празднованию.

  Ирма в ответ сообщила, что у неё тоже всё в порядке. Иван улетел на конференцию, Хельга постоянно пропадает то в университете, то на работе. Но она, Ирма, надеется, что летом им всё же удастся выкроить время, чтобы всем вместе отдохнуть на даче в любимом Плёсе.

  «Плёс, милый Плёс», – вздохнула Ирма, отправляя сообщение. Она очень любила этот маленький волжский город и очень старый, но крепкий и добротный купеческий дом, который оставила ей тётка Марта, и в котором прошли самые счастливые дни её детства.

  Предок Ирмы, Вильгельм Гейц, приехал из Германии в Россию ещё при Петре Великом. Был он отличным корабелом, и за то от самого царя был осыпан наградами и землёй пожалован.

 Женился в России на девушке рода знатного, но обедневшего. Любимая подарила ему трёх сыновей. Все, как один, красавцы-богатыри русоволосые, ясноглазые.

 Так и появился в России род Гейцев, со временем совершенно обрусевших и изменивших фамилию на более привычных русскому уху Гейцевых. Были среди них и талантливые военачальники, и строители, и купцы.
 
  Прапрапрадед Ирмы Василий Гейцев (она всегда путалась в количествах этих самых «пра») в молодости служил офицером на Кавказе. Однажды в стычке с горцами получил тяжёлое ранение, после чего долго лечился в госпитале.

 По выздоровлению пращур вышел в отставку, получив боевую награду и приличную пенсию. Родители отдавали ему небольшое имение под Москвой, чтобы жил там сын помещиком, поправлял здоровье и в ус не дул.

 Но у Василия была другая задумка. Приглянулся ему старинный купеческий городок на Волге, где бывал он однажды в гостях у полкового товарища. Название у того города было, будто рыбка в воде хвостом шевельнула – Плёс. Там и купил Василий Гейцев небольшой бревенчатый домик.

 Своими руками построил тут же стеной к стене лавку и занялся торговлей.
 
 Торговля пошла бойко, суда торговые в Плёс нередко заходили, а с ними и купцы в городе появлялись. Им Василий предлагал изделия многочисленных плёсских промыслов, копчёную волжскую рыбу, пеньку, муку с местной мельницы, в обмен на то, что охотно покупали местные барышни.

  Через год Василий Гейцев на время из города отлучился и вернулся уже не один, а с ней, с зазнобой. С той самой юной горянкой, что не дала раненого русского офицера своим соотечественникам на поругание, сама ему раны обмыла и умолила отца отдать офицера русским.

 Ехал на Кавказ без особой надежды на успех, боялся, что или замуж её уже выдали, на Кавказе девушки долго дома не засиживаются, или не отдадут её за иноверца, да ещё за того, с кем из века в век вражда не утихает.

 Но всё обошлось. Хоть и не без колебаний, но отпустили родители девушку, взяв с него клятву, что станет она для него законной женой.

  Крестили его ненаглядную Наночку в местной церкви, что на горе, там потом и повенчались.

 Превратилась Нана в Надежду Архиповну Гейцеву и вскоре подарила счастливому Василию одного за другим четырёх сыновей, став родоначальницей крепкой ветви.
 
 Сыновья были такими же ясноглазыми, как и все их предки, только уже не русыми, а черноволосыми, как крыло ворона. С тех пор в этой ветви Гейцевых и мальчики, и девочки рождались сероглазыми брюнетами, и Ирма тоже не была исключением.
 
Дом с тех пор не раз перестраивали. Низ его давно ушёл в землю, верх надстраивался, пристраивались новые покои, но так или иначе, дом всегда был живым и шумным. В нём родилось и выросло несколько поколений Гейцевых.

 Часть повзрослевших детей выпархивали из родительского гнезда в поисках своего смысла жизни, но и всегда кто-то оставался в нём, чтобы продолжить семейное дело, торговлю, но уже не в лавке, а в просторном магазине, выстроенном рядом с домом, и дать жизнь новым росткам семейного древа.

  Гейцевы выстояли и в кровавых тридцатых годах, когда магазин вместе со всем содержимым был в одночасье объявлен достоянием города, а потом разграблен и подожжён. Ничего, главное, никого из семьи не увёз зловещий чёрный воронок.

 Выжили они и в сороковые, когда преданные друзья и добрые соседи разом позабыли, что в жилах Гейцевых течёт немецкая кровь. Воевали, как все, и страну восстанавливали потом тоже, как все. И любимый дом всегда укрывал своих обитателей от ненастья и невзгод старыми крепкими стенами.

  Ирма прожила в Плёсе первые два года своей жизни. Потеряв умершую при родах жену, её отец поначалу растерялся, не понимая, как ему быть одному с этим крохотным, постоянно кричащим свёртком, и отвёз её на свою родину, в Плёс, отдав на попечение матери и младшей сестры Марты. Правда, потом опомнился и забрал малышку обратно в город. В помощь ему вместе с малышкой в Москву переселилась и Марта.

Каждое лето они с тётей Мартой уезжали к бабушке в Плёс, и Ирма вспоминала это время, как лучшие годы своей жизни.

 Бабушка была художницей. Рано утром, ещё до подъема солнца, она будила внучку, и они вдвоём уходили вверх по тропе, на Левитанову горку, где бабушка неторопливо, напевая какую–то песенку, писала свои пейзажи, а внучка, затаив дыхание, смотрела, как на чистом холсте вдруг по волшебству появляются очертания судна, медленно идущего сквозь утренний туман по полноводной реке.

 Поработав пару часов, бабушка собирала этюдник, они спускались вниз к реке и с наслаждением окунались в прохладную реку.

 Благодаря бабушке, Ирма рано научилась плавать, и, добравшись до воды, до изнеможения кувыркалась и ныряла в прозрачную волну, визжа и хохоча от счастья.

А потом они шли домой, где тётя Марта как раз подавала на стол горячие, неимоверно вкусные рыбные углы, ставила пузатый расписной чайник, источающий аромат только что заваренного чая с чабрецом, мятой и смородиновым листом.
 
По выходным они собирали в сумку бабушкины картины и шли втроём на пристань, куда приходили большие круизные лайнеры. Пристань заполнялась шумными расслабленными туристами, азартно выбирающими местные сувениры.

 Девочке нравилось всё, и оживлённые толпы людей, послушно уходящих с пристани в город вслед за строгим экскурсоводом, и огромные многопалубные суда, которым, казалось, было тесновато у небольшого городского причала, и наперебой предлагающие туристам свой товар ярмарочные торговцы.

 Тишина, которая воцарялась на пристани после отхода от причала последнего судна, тоже казалась Ирме очень значительной.

  В девяностых Ирма уже редко приезжала в Плёс. Трудно было добираться туда из Энска, да и недёшево. Несколько раз, правда, они всей семьёй провели там отпуск Ивана.

 Бабушка уже ушла из жизни, Город выглядел унылым, заброшенным, туристов почти не видно, но любимая тётя Марта, как всегда, была энергичной и неунывающей.
Оставшись одной в большом доме, она придумала сдавать несколько комнат художникам, приезжающим летом на этюды.

 Так однажды и приютила у себя невесть как затесавшегося в Плёс австралийца. За три летних месяца живописец, худощавый седой красавец, не только написал несколько добротных пейзажей, но и научился мастерски печь знаменитые рыбные углы.

 Иногда он пытался поухаживать за Мартой, но она только отмахивалась, смеясь. Дескать, если двадцатилетней девушкой замуж не вышла, чего уж сейчас ухажёрами народ смешить. Опять же, он по-русски не бум-бум, она на английском знает пару фраз из школьной программы. Тоже мне, роман!

  Однако через год Ирма получила из Плёса письмо. Тётя Марта писала, что австралийский Ромео сделал ей предложение, и она, после долгих раздумий, всё же решилась его принять, а потому вскорости улетает на далёкий австралийский континент, где собирается жить со своим живописцем в любви, доверии и законном браке. Хоть и не юная дева уже, да и любимый тоже в годах, но очень уж хочется изнутри прочувствовать, как это, жить в законном браке.

  За бодрым, ироничным тоном тёти Марты чувствовался скрытый страх перед непонятным будущем в чужой стране, с чужим языком и чужими обычаями, и опасение не справиться с новой ролью замужней женщины, и грусть от разлуки с родиной, может быть, навсегда.

 Видимо, поэтому она предпочла написать письмо, а не просто позвонить Ирме по телефону, как делала это обычно.

  Ирма тут же перезвонила, как могла, успокоила Марту и подбодрила. «Ты же всегда можешь вернуться обратно, если что-то пойдёт не так».

 Тётка сообщила, что дом теперь по дарственной принадлежит Ирме, документ можно будет забрать у местного нотариуса. Приглядывать за ним пока будет сосед, а там – как решит новая хозяйка.

  Вскоре Княжичи перебрались в Подмосковье, откуда добираться до Плёса было значительно проще, и старый дом опять ожил, задышал.

 Хельга любила проводить там летние каникулы, Ирма с Иваном наслаждались волжскими просторами во время длинных майских праздников, и все вместе обычно выбирались туда, чтобы отметить в старом доме…нет, чтобы отметить вместе со Старым Домом очередной Новый Год.

  В этом году майские праздники не сложились. Хельга простудилась, затемпературила и захлюпала носом. Решено было отложить поездку до лучших времён. И теперь все трое с нетерпением ждали этих самых лучших времён.

  Ирма отослала сообщение, откинулась на спинку компьютерного кресла и какой уже раз за сегодняшний день опять вздохнула.

 Работы нет, Ваня улетел, Сулка занята, Геля вместо горячего ужина, заботливо приготовленной утром мамой, трескает всухомятку бутерброды и тоже занята делом.

  И опять в голове назойливым молоточком застучали мысли.

 Папочка мой любимый…если ты всё видишь сверху, то прости меня, пожалуйста. Ты был не прав, говоря, что я не виновата, ты просто успокаивал меня, чтобы я не наделала ещё больше глупостей. Я была неосторожна, я забыла всё, что ты говорил мне перед отъездом, то, что ты вообще часто мне говорил.
 
Но дело не только в этом… Было что–то ещё, чего твоё усталое сердце не выдержало. Была какая-то «чужая нечестная игра». Но что это такое? Где искать концы, чтобы раз и навсегда поставить точку, пусть даже очень болезненную…




  За спиной скрипнула дверь. В дверях стояла Хельга.

  – Мам, я чай заварила. Как ты любишь, с чабрецом и смородиновыми листьями. Пойдём пить?

  Ирма поднялась с кресла, поправила растрепавшиеся волосы, с удовольствием, как кошка, потянулась и пошла на кухню вслед за дочерью, прихватив с собой свой стакан в серебряном подстаканнике с остывшим недопитым чаем.

  Запивая свежей порцией горячего чая прошлогоднее земляничное варенье, Ирма исподтишка посматривала на дочь. Устаёт девочка, круги под глазами от недосыпа. Но рёбра не торчат, на доходягу не смахивает. Ну и хорошо. Только вот в глазах сегодня то ли грусть, то ли задумчивость.

  – Как прошёл день? – стараясь выглядеть незаинтересованной, но при этом рассчитывая, что дочка выложит ей свои проблемы, спросила Ирма.

  – Да нормально, – водя пальцем по столу, вяло отозвалась Геля, – Работы только сегодня в клинике было много.

  Геля немного помолчала и вдруг спросила:

  – Мам, знаешь, кого я сегодня там встретила?

  Ирма молча вопросительно подняла брови.

  – Помнишь, наших соседей по подъезду в Энске, Белкиных? Я ещё с их сыном Андрюшкой в школе вместе училась.

  – Конечно, помню, – улыбнулась Ирма, – они потом развелись, и Раиса Петровна с сыном уехали из Энска. И кого же из них ты встретила?

  – Представляешь, бреду по коридору, тащу контейнер с пробирками. И вдруг навстречу идёт Андрей. Он, конечно, сильно изменился, но я всё равно его сразу узнала. Гастрит в нашей клинике лечит.

  – И что он, чем занимается? В смысле, когда не лечит гастрит в вашей клинике?

  Геля с готовностью улыбнулась маминой шутке, но ответила очень сдержанно:

  – Говорит, Раиса Петровна вышла замуж, и теперь они москвичи, купили квартиру где-то в Южном Бутове. Андрюха учится в медицинском, но не собирается работать врачом, хочет заниматься наукой. Спросил, как мы. Я сказала, что мы живём в Подмосковье.

  Ирма поправила упавшую на лицо прядь волос и изучающе посмотрела на дочь, ожидая продолжения фразы. Но Хельга молчала, внимательно рассматривая скатерть.

  – Девочка моя, что-то не так? Тебя что-то задело или обидело?

  – Ма, как тебе сказать… Сейчас попробую сформулировать, – снова вымученно улыбнулась девушка, – Понимаешь, перед концом смены я решила ещё зайти, навестить Андрюшку. Ну, там в палате одни дедушки старенькие, ему же скучно, наверное. Пришла, а у него друзья какие-то сидят. Захожу, поздоровалась, Андрей сказал, что я его старая знакомая, парни на меня в упор уставились.

 Мне стало неловко, поэтому я соврала, что тороплюсь на электричку, и вышла из палаты. Ну и замешкалась немного, шнурок на кроссовке развязался. Слышу, как один из ребят говорит: «Ничё так краля, аппетитная! Местная? Медсестричка?»

 А Андрей, представляешь, ему так небрежно отвечает: «Да не, не местная, замкадыш. Старая знакомая, пробирки тут моет». И они так все разочарованно замычали…

Мам, а что, если ты живёшь не в столице, то ты априори считаешься не таким совершенным существом, как тот, кто в ипотеку купил себе двушку в Южном Бутове?


Геля спросила это таким жёстким тоном, как будто перед ней сейчас сидел сам Андрей Белкин.

Губы у неё немного дрожали, и ложечкой она нервно размешивала в чашке с чаем несуществующий сахар.

  – Заяц мой любимый, – Ирма мягко накрыла ладонью руку дочери, – Не принимай всё так близко к сердцу. Начнём с того, что мы с тобой обе по рождению-то как раз москвичи, в отличие от Андрея. Просто мы забыли ему об этом сказать.
 
  Геля подняла голову, и в её глазах засеребрились искорки смеха. Все Княжичи обладали великолепным чувством юмора. Ирма продолжила:

  – И ты же помнишь, что сначала мы собирались поселиться эммм… в границах МКАД, так что тоже могли бы сейчас тоже представляться представителями подвида «москвич настоящий».

 Просто потом решили, что жить за городом, среди леса, в небольшом четырёхэтажном доме, намного приятнее и здоровее, чем гнездиться среди пыли, толчеи и постоянного шума в столичном улье, на этаже эдак двадцать пятом.

 Не думаю, что твои, мои, папины мозги от этого выбора начали уменьшаться в размерах. А вот столичная прописка, судя по комментариям твоего друга, совсем не залог развития интеллекта, как бы даже не наоборот.
 
Да и не только интеллекта, а хотя бы банального человеческого чувства благодарности. Он ведь не подумал, что ты, как он, видимо, считает, целыми днями моешь пробирки, устаёшь, вечером торопишься на электричку, чтобы отбыть в свою глухую провинцию, но при этом всё же находишь время побыть с ним только ради того, чтобы ему не было скучно и, насколько я поняла, не удостоил тебя банальным «спасибо».
 Так что, девочка моя, всё это абсолютно не стоит того, чтобы ты так расстраивалась. Забудь.


  Ирма встала из-за стола, на мгновенье обняла дочь, прижавшись щекой к её щеке, и насыпала в вазочку немного курабье. Хельга выглядела уже спокойной, но всё же ещё какая-то мысль явно не отпускала её.

  – Знаешь, ма, с тех пор как мы здесь живём, мне кажется, что я теперь обитаю в странном мире. Нет, мне здесь очень-очень нравится, и наше Синезёрье, и универ, и клиника, и папа наш, мне кажется, теперь занимается более интересным для него делом.

 Но, понимаешь, я… я многого не могу понять и принять. Ну вот этих самых москвичей и замкадышей, пешеходов, которых водители автомашин здесь почему-то считают людьми второго сорта, ещё много чего…

 В Энске всё было понятно и просто, а здесь я порой чувствую себя просто Штирлицем во вражеском стане. В одной компании ты – второсортный продукт, если ездишь на работу электричкой, а не в собственном ауди ярко-красного цвета, в другой на тебя смотрят, как на обслуживающий персонал, если у тебя через руку не перекинут небрежно плащ, так, чтобы обязательно был виден лейбл от Дольче и Габбана. Какая-то ярмарка тщеславия…



  Ирма сделала паузу, задумчиво откусила кусочек печенья и с нежностью посмотрела на дочь.

  – Тебя всё это очень сильно расстраивает? Но ведь, если это действительно мешает, кое-что можно поправить. Например, записаться на курсы автовождения, – в бездонных глазах Ирмы мелькнула смешливая искорка, – Или купить себе плащ от этого самого Дольче со своим Габбаной и тоже носить его на локте обязательно подкладкой наверх.

  – Да не хочу я зависеть от всей этой атрибутики, ма, – эмоционально проговорила девушка, – Я хочу носить обычные джинсы, футболки и ездить на электричке, потому что я, во-первых, боюсь водить, ты знаешь, какая я рассеянная, а во-вторых, пока я еду в электричке, то успеваю проштудировать интересную статью в медицинском журнале или просто доспать.

 Меня расстраивает, что люди уважают друг друга не за знания, достижения или просто личные качества, а за московскую прописку, тряпки, карьерный рост, и тем самым увлекают окружающих в это болото.

 Если ты по каким-то причинам не имеешь всего этого, то… – Хельга, не договорив, возмущённо выдохнула.


  Подлив себе в чашку горячего чая, она задумчиво поболтала в ней ложкой. Обе помолчали, думая каждая о своём.

  – Знаешь, а ведь за всё это время, как мы здесь живём, тебе вряд ли удалось познакомиться хотя бы с одним коренным москвичом, – прервав молчание, заметила Ирма, – Иначе у тебя не сложилась бы стойкая ассоциация столицы с ярмаркой тщеславия. Жаль, конечно.

  – И куда же они все подевались? – вскинулась Хельга.

  – Да кто куда, наверное, – вспомнив интеллигентных и всегда радушных родителей Суламиты Немерецкой, печально вздохнула Ирма, – Иных уж нет, а те далече.

Знаешь, Хелишка, Москва была центром притяжения задолго до твоего рождения.  В столичных гастрономах всегда глазам было больно от разнообразия и обилия продуктов, в то время как уже за пятьдесят километров от неё прилавки продуктовых магазинов были почти пусты.

 Здесь можно было купить из-под полы у спекулянтов элегантную модную импортную одежду, чтобы не одеваться в унылые мешковатые шедевры советских фабрик. Люди всегда стремились сюда, как мотыльки на свет, в поисках лучшей жизни.
В советские времена Москву наводняли лимитчики.

 Люди приезжали, устраивались по лимиту на производства на те должности, куда не хотели идти москвичи. Работали десятками лет и получали право на постоянную прописку. Сейчас вот из последних сил влезают в ипотеку.
 
Людей можно понять, Гель, всё это не от хорошей жизни, а оттого, что там, где они родились и выросли, нет таких возможностей.
 
Мало рабочих мест, нет, например, ВУЗов, музеев и театров. Ну а потом, да… потом с людьми, увы, начинают происходить метаморфозы.

 Думаю, это болезнь тщеславия и низкой самооценки. Человеку начинает казаться, что, несмотря на московскую прописку, новенькую ауди, которая нужна ему всего лишь для того, чтобы проехать два квартала до своего офиса, и ежегодный отдых в Турции всей семьёй, он всё ещё не такой крутой, как его приятели, сослуживцы, соседи.

Что можно сделать, чтобы поднять свою самооценку?

Есть несколько вариантов. Самое умное, это просто жить насыщенной жизнью, радоваться каждому дню, заниматься любимым делом, наслаждаться общением с теми, с кем тебе действительно интересно и понимать, что ты – это ты, единственный, неповторимый и не надо пытаться жить чужой жизнью, просто люби свою собственную.



  Ирма замолчала, подумав о том, что, пожалуй, чересчур увлеклась чтением лекции. Но дочь смотрела на неё с интересом, явно ожидая продолжения.
 
  – Самое умное чаще всего бывает довольно сложным, по себе знаю, – иронично хмыкнула мать, – Обычно, пытаясь радоваться каждому дню, начинаешь регулярно спотыкаться о собственную самооценку, парящую в воздухе где-то на уровне плинтуса.

  – Воот… – протянула Хельга, хитро прищурив глаз, – и что мы будем делать с этим?

  – Будем как-то её, болезную, поднимать.

  – И как это сделать?

  – Ну…не знаю… всё, наверное, очень индивидуально. Ну, как пример. Это, конечно, очень грубо и наивно, но для того, чтобы понять суть, думаю будет достаточно.

 Допустим, ты просто жить не можешь без туристических поездок по странам и континентам, это твоя страсть, но, в отличие от других людей, с которыми тебя сводят туристические группы, с трудом собираешь средства на очередную мечту и не можешь позволить себе остановки в пятизвёздочных отелях и ужины в хороших ресторанах, поэтому в конце каждого дня тебя по пути завозят в дешёвую «трёшку», где ты, на ночь глядя, распаковываешь дорожный чайник и ужинаешь чипсами, в то время, как остальная группа едет ночевать в комфортабельный отель, с бассейном и рестораном.
 
 Скорее всего, ты в такой группе чувствуешь себя бедным родственником, хотя это довольно глупо.

 Что можно сделать, если тебя не греет мысль о том, что далеко не каждый вообще может позволить себе такие поездки, даже с чипсами и чаем на ночь, и есть подозрение, что в ближайшие годы тебе по-прежнему вряд ли светят роскошные отели и омары на ужин с белым вином?
 
 Так напрягись и, например, отточи свой разговорный английский.

 Сразу получишь массу удовольствия, свободно гуляя по улицам чужой страны и перекидываясь фразами с местными жителями. Английский ведь в какой-то степени знает почти весь мир.

 А ещё лучше, если захочешь и сможешь освоить и второй, и третий языки. Думаю, за спиной крылья вырастут, и что там заказывают себе на ужин в пафосных ресторанах твои попутчики, тебе будет уже всё равно. Да они тебе ещё и завидовать будут.
 
Или, например, ты и твои подруги увлекаетесь вязанием, вяжете вроде одинаково, по одним схемам, и качество твоё не хуже, но вещи подруги видят и хвалят, а твои творения не замечают.
 
 Так уйди с параллельной лыжни, начни вязать не кофточки по журналу «Верена», а, положим, свитера лопапейса. И не просто вязать по схемам и описаниям, а изобретать что-то своё и выполнять это мастерски.
 
Одним словом, развивайся, находи новые увлечения, иди вперёд, совершенствуй своё мастерство, стремись отличаться именно этим от того общества, в котором находишься.

 Мне кажется, если ты, образно говоря, идёшь не в стаде, а чуть сбоку и чуть впереди, тебе просто не придётся сравнивать себя с кем-то ещё, и эта степень свободы подтолкнёт твою самооценку на новую ступень.

 И постепенно ты освободишься от этого внутреннего рабства, когда чужое мнение заставляет тебя чувствовать себя неполноценным. Тебе это просто станет не интересно.



  Ирма опять замолчала и, нахмурив свои густые, чуть заметно сходящиеся на переносице, брови, вертела в руках чайную ложечку.

  – Ой, Гелька, – вдруг спохватилась она, – ты учти, я ж не психолог! Так, размышляю вслух, базируясь на собственном опыте. Может, не стоит так уж близко к сердцу принимать? А то запудрю мозги ребёнку!

  – Ага, именно ребёнку и запудришь! – от души расхохоталась дочь, – Нет уж, договаривай, что у нас там третьим вариантом по поднятию самооценки числится?

  – Мммм…третий вариант самый лёгкий и приятный, – коварно промурлыкала Ирма, – И, к сожалению, в некоторых слоях общества, самый распространённый.

  – Ну-ка, ну-ка? – Хельга преувеличенно округлила глаза, в глубине которых мелькали смешливые искорки.


  – Предположим, в своём дружном коллективе ты единственная женщина, к тому же очень хорошенькая. Само собой, ты – постоянный объект мужского внимания и чувствуешь себя королевой положения.

 И тут – тадаммм! В твоём отделе появляется ещё одна красотка.

 И, в отличие от тебя, у неё осиная талия и идеально ухоженные ручки. Кроме того, она не приплелась в офис под дождём пешком с электрички, как ты, а подрулила на стоянку у вашего офиса на ярко-красном «ауди».

 И, да, прибавим тебе ещё одну боль: от нашей девушки исходит чуть слышный неземной аромат духов, флакон которых, по самым скромным подсчётам, стоит две твои зарплаты. Ты тут же кожей ощущаешь перемещение вектора внимания, уныло заканчиваешь свой рабочий день и уползаешь домой, волоча за собой по земле свою убитую самооценку.

 Внимание, дорогая, что предпримешь?

  –Эммм… – Хельга глубокомысленно уставилась в потолок, – Перестану есть мучное и сладкое, запишусь в тренажёрный зал и добьюсь, чтобы моя талия стала на три сантиметра тоньше, чем у соперницы.
 
Сэкономленные на вкусностях средства, потрачу на то, чтобы сделать себе не только маникюр, но и педикюр.

 Правда, тогда придётся постоянно ходить в офисе в тапках с драными носами, а иначе как народ про педикюр-то оповестить.
 
На остаток зарплаты найму себе частного водителя с машиной, который утром будет встречать меня за квартал от офиса и подвозить к самым его окнам, а вечером наоборот, встречать у дверей офиса и потом, чтобы никто не увидел, высаживать где-нибудь неподалёку в тёмном переулке.

 Ну, вроде для меня, я за рулём – это давно пройденный этап. Теперь у меня есть собственный водитель.

 На неземные духи, увы, при любом раскладе, финансов не хватит, – девушка лукаво посмотрела на мать, которая уже еле сдерживалась, чтобы не прыснуть со смеху, – Но можно периодически натираться корочкой мандарина. Это так свежо и так необычно! Я справилась с экзаменом?



  Хельга победно улыбнулась, и обе они расхохотались.

   – Всё намного проще и дешевле, – вытирая выступившие слёзы и пытаясь сдержать новый приступ смеха, проговорила Ирма, – всё, что нужно сделать, так это во время обеденного перерыва занять в кафе место рядом с какой-нибудь знакомой из другого отдела, но так, чтобы хотя бы один из твоих перебежчиков жевал свой полезный обед в зоне слышимости.

 Твоя задача – громко и оживлённо рассказать своей знакомой о новой сотруднице, как можно энергичнее расхвалить все её достоинства, обязательно упомянуть ухоженные ручки и восхититься её несомненным умом и стройностью талии.



  Хельга, глядя на мать, даже приоткрыла рот, пытаясь догадаться, в чём подвох. Ирма продолжила:

  – Ну а потом можешь переходить к плану мести.

 Например, скажи, что тебе очень понравились её лабутены, дескать, очень ладно на ножке сидят, хотя ножка размера сорокового, не меньше.

 Или действуй ещё более завуалированно. Скажи, что ты сегодня чуть не опоздала на работу, потому что твоя новая коллега на своём шикарном красном «ауди» полчаса парковалась у входа, перегородив проход. Ну или ещё что–нибудь, в зависимости от твоей фантазии. И – тадамм, дело сделано!

  – Как говорит наш главврач, мстя кота, – подхватила игру Хельга и тут же посерьёзнела.

  – Я поняла, мамочка, – проговорила она, – Ты хочешь сказать, что у человека, страдающего заниженной самооценкой, есть два способа её поднять: либо приложить усилие к самосовершенствованию и самому подняться на ступень выше, либо принизить значимость достижения других, и на их руинах почувствовать себя героем, так?

  Ирма кивнула:

  – Да, примерно так. Мне кажется, все эти уничижения вроде москвичей и «замкадышей», автомобилистов и «безлошадных», родились в головах не слишком умных, болезненно тщеславных людей в качестве простейшего варианта набить себе цену.
 
Просто другого варианта для них не существует. Так что не бери всё это себе в голову, не трать время на тех, с кем тебе некомфортно.

 Ставь новые цели, решай новые задачи, иди вперёд, и ты сама не заметишь, как окажешься в обществе тех, с кем тебе будет интересно.



  Хельга минуту помолчала, покусывая губу и глядя в свою чашку. Потом встала, положила руки матери на плечи, прижалась щекой к её макушке:

  – Ма, ты, практически, готовый психолог. Почему ты не выбрала эту профессию?

  По разрумянившемуся лицу Ирмы скользнула лёгкая тень печали, но она улыбнулась:

  – Не знаю, Хелишка. Наверное, некому было оценить мои психологические таланты. Но, если бы тогда Суламита Немерецкая не увлекла меня биологией, то ведь мы с папой могли бы не встретиться, и могла не появиться ты… Так что, всё, что ни делается, делается к лучшему.

 И всё, хватит философствовать! Мы с тобой за разговором про осиную талию умяли вазочку курабье, да ещё вареньем эту диетическую снедь умастили, ужас!



  Хельга засмеялась, ещё раз обняла мать и, убрав со стола посуду в мойку, вышла из кухни.

  Не включая свет в своей комнате, она с ногами запрыгнула на диван, обняв обеими руками восседающего там большого виды-видавшего плюшевого мишку и, опершись подбородком о его шелковистую макушку, задумалась.

 Читать учебник больше не хотелось. После горячего чая щёки девушки разгорелись, веки отяжелели от усталости. Вдали за лесом прогудела электричка.

Геля знала, что синезёрские электрички всегда гудят перед железнодорожным мостом через речку Ворейку, предупреждая переходящих через реку по мосту горожан об опасности.

 Она представила себе, как электропоезд неспешно подходит к безлюдной станции, устало останавливается и наконец открывает свои двери, выпуская наружу толпы оживлённых дачников.

 Май. Люди соскучились по весеннему солнышку и свежей зелени.

  «Тинг-тонг», - торжественно объявили старинные бабушкины часы, висящие на стене. Геля посмотрела в их сторону, потом перевела взгляд на висящее рядом небольшое, написанное маслом, полотно.
 
Портрет женщины в старомодном русском сарафане и короткой яркой душегрее.
 Горделивая прямая фигура. Волосы убраны под повойник, покрытый сверху до самых плеч нарядной шалью. Тонкий прямой нос, пшеничные брови прочерчены одинаковыми полумесяцами. Строгий, но ласковый, материнский взгляд серых глаз заглядывает прямо в душу.

 Прасковья Даниловна Верховцева, родоначальница рода Княжичей.

  Давным-давно, в детстве, Хельге тогда было лет десять, родители повезли её летом на отцову родину, в село Поморы, что недалеко от Архангельска.

 Теперь там жила старшая папина сестра тётя Паша. Закончив в Архангельске пединститут, Прасковья уехала в Поморы и устроилась учительницей в местную сельскую школу. Сельским учителям платили больше, чем городским, да и жильё какое–никакое было, старая родовая изба.

  Маленькая Геля не сразу привыкла к белым северным ночам и не совсем понятному для неё, горожанки, деревенскому быту, но задорная, весёлая тётя Паша быстро завоевала её детское сердечко.
 
 Девочка хвостом ходила за тётей то в лес, где та учила её слышать, как поют птицы, бережно обходить кладки, чтобы не беспокоить сидящих на яйцах мамаш, чувствовать лесные запахи и находить съедобные грибы, то в школу, где учителя по очереди руководили летней школьной практикой.

 А чего стоили устраиваемые неутомимой тёткой старинные детские игры, на которые сбегалась вся окрестная детвора.

Вскоре Хельга стала совсем своей в большой пёстрой компании деревенских детей. Гоняла ли она с ними в футбол на школьном дворе или плела венки из лаконичных северных цветов, никто из деревенских не цедил презрительно: «Тоже мне, неумёха городская!»

Лишь с одним мальчиком, толстым, вредным младшим сыном тётиных соседей, очень похожим на кэролловского Аггага, Геля никак не могла подружиться. Что бы она не делала, мальчик всегда лишь злобно смотрел на неё круглыми совиными глазами. Геля про себя так и называла его – Аггаг.

  Однажды в пылу очередного футбольного матча, когда Хельга, завладев мячом, уже неслась на всех парах к заветным воротам, толстый Аггаг незаметно подставил ей подножку, и, когда девочка с размаха шлёпнулась на траву, обдирая коленки, ехидно прошептал:

  – Гыыыы…детдомовка белобрысая!

  – Почему детдомовка? – опешила Геля, – Я дома живу, у меня мама и папа есть!

  – Мать говорит, ты на своих не похожа совсем! У тебя мама чёрненькая, папа тёмно-русый, а ты – заморыш белобрысый, ни в мать, ни в отца! Гыыыы!!!!

  Заморышем крепенькую Хельгу назвать было трудно, но вот белобрысой… тут уж, что да, то да, ничего не попишешь. Но как поверить, что мама и папа не её?

 Хельгу затрясло от горя и обиды, она повернулась и, не слыша, что кричат ей вслед, со всех ног понеслась домой, глотая злые слёзы. Сильно болела разбитая коленка и поцарапанный локоть, но это было ничто по сравнению с её раненым сердцем.

  Забившись в самый дальний угол комнаты, Хельга наконец громко исступлённо разрыдалась, повторяя сама себе «Я не детдомовка! Я не детдомовка!»

 Там и нашли её взрослые. Испуганная мама пыталась успокоить дочку, дав ей воды, но девочка отталкивала стакан, захлёбывалась слезами, то хватая маму за руку, то вырываясь из её объятий.

 Прошло не меньше получаса, пока Геля, наконец, до дна не выплакала своё горе и, заикаясь и судорожно всхлипывая, не поведала родителям причину своих слёз. Мама от возмущения побледнела и переменилась в лице. Папа мягко, но крепко обнял её за плечи.

  Неподвижно застывшая до той поры тётя Паша вдруг оживилась, всплеснула руками и, сев прямо на пол рядом с племянницей, легонько прижала девочку к себе.

 – А поведаю-ка я тебе сейчас, душа моя, одну историю. Давно надо было рассказать, да всё думалось, что мала ты ещё, но теперь вот слушай и на ус мотай, – решительно сказала она девочке.

  Геля тогда краем глаза увидела, что мама вопросительно-тревожно глянула на тётю Пашу, но та успокаивающе ей улыбнулась. Девочка привалилась к упругому плечу тётки, последний раз всхлипнула и затихла, приготовившись слушать.


  – Давным-давно, – нараспев заговорила Прасковья, тут же на глазах превратившись из стильной молодой женщины в уютную бабушку-сказительницу, – жило в Архангельске большое семейство купца Верховцева.

 Сам Данила Верховцев, купец первой гильдии, был человеком в городе почитаемым.  Работал всю жизнь, рук не покладая.
 
Семья жила зажиточно, даже богато, но нажитое транжирить домочадцы были не приучены. Всё вкладывалось в расширение дела, да и благотворительности не забывали, странноприимный дом на свои средства купец содержал.

 Семеро сыновей Данилы Верховцева уже его компаньонами по купеческому делу были, самый младший ребёнок в семье, любимая дочка Прасковьюшка, ещё вольным ветром летала, не просватанная, матери по хозяйству помогала.

  Однажды по весне поехали Прасковья с матушкой на ярмарку, выбрать себе тафты да шёлков на новые платья.

 Тут и увидал её молодой повеса, отпрыск княжеского рода Белоцерковских-Звенигородских. Род их был древний, но к тому времени совсем уже обнищавший, а потому семейство князя Белоцерковского-Звенигородского давно оставило столичный свет и скромно жило в своём архангельском имении.

 Глянул княжич на девушку и так и обмер от её необычной северной красоты.

 Талия тонкая и гибкая, высокая упругая грудь эффектно обтянута пушистым меховым жакетом, под пышностью длинных юбок угадываются стройные крепкие бёдра.
 
 Широко распахнутые сине-серые, как северное море, глаза застенчиво и весело смотрели на юношу из-под длинных, неожиданно тёмных, ресниц.

 Тонкие пшеничные брови будто художник мягкой кисточкой прочертил. А волосы… роскошные волосы необычного, очень светлого, чуть отливающего золотом, оттенка были уложены в толстую косу, выбивавшуюся из-под маленькой, по-городскому модной, шапочки и спускавшуюся ниже талии.
 Хотелось расплести эту тяжёлую косу и всем лицом окунуться в их шелковистый, пахнущий полынью да можжевельником, водопад.
 

Заметив, как молодой человек рассматривает её, девушка от смущения зарделась маковым цветом. Тут он совсем голову и потерял, столичные девушки все сплошь худосочные да бледные до зелени, а тут красота такая, что глаз не отвести. Ну прямо снегирь на снегу.

 Несколько месяцев княжеский сын места себе не находил, перестал участвовать в картёжных играх и молодецких попойках, старался как можно чаще на глаза девушке попадаться, да хоть, словом, перекинуться. Через полгода упал перед родителями на колени и молил их посватать за него Прасковьюшку.

  Прасковье княжич тоже по сердцу был. А батюшка с матушкой мудро рассудили: раз любят друг друга, пусть венчаются. Не соль, что жених гол, как сокол, зато в девушке души не чает. А уж родители за Прасковьей приданое богатое дадут, так не пропадут молодые. Лишь бы любовь их с годами не обмелела, да хвори не наваливались.

  В зимний мясоед обвенчались молодые. Кроме обычного приданого, кое в северных краях за каждой девицей дают, принесла Прасковья в семью небольшой, но добротный дом на главной улице Архангельска, да ещё Данила для них село Поморы у наследников бывшего владельца, год назад почившего, выкупил. Хорошее село, барская усадьба просторная, да больше ста крестьянских дворов.

  Молодой князь происхождением своим кичиться не стал, закатал повыше рукава и стал с тестем на торговых судах ходить. Сначала помогал Даниле и тонкостям учился, потом в долю с тестем и шуринами вошёл, так дело и пошло.

  Прасковье Даниловне же больше в Поморах нравилось. Приезжала и жила там подолгу и скромно, крестьян лишними поборами не обижала.

 Школу для деревенских детишек открыла, где они не только грамоте и арифметике учились, но и под руководством местных мастеров постигали премудрости северных промыслов.
 
 Больницу организовала. да эскулапа из Архангельска выписала. Село при князьях Белоцерковских-Звенигородских богатело и процветало. Крестьяне за простоту и доброту помыслов с большим почтением к барыне относились.

  Одна за другой народились в княжеском семействе две прелестные девочки. Потом ещё трёх сыновей Прасковья на свет произвела и ни одного ребёнка в младенчестве не потеряла, всех сберегла.

 Ребятишки росли вместе с сельскими детьми, питались простой пищей и никакой работы не чурались. Звали их деревенские не по именам и, тем более, не по замысловатой фамилии, а просто – княжичами.

  Так и жили князь с княгиней Белоцерковские-Звенигородские, в любви, в заботах и в радостях.
 
Прасковья с мужем уже в летах были, когда судьба подарила им младшего княжича, сынишку с бездонными материнскими глазами и такими же удивительными белокурыми волосами, словно ромашка полевая.

 Назвали малыша Арсением, что значит «мужественный». Он ведь самый младшенький, а значит, ему предстояло со временем близких к Богу провожать, да оплакивать, а на это немалое мужество нужно.
 
Так потом и случилось, только намного раньше, чем ожидалось. Родители один за другим на тот свет ушли. Старший брат сердцем слаб был, долго на этом свете не зажился. Двое других, будучи офицерами, остались лежать в кавказской земле.
 
Когда последней из сестриц, умершей при неудачных родах, глаза закрыл, похоронил в родовом склепе Белоцерковских-Звенигородских, то в семнадцать лет остался Арсений один на всём белом свете, но не сдался. За предложенную материной роднёй помощь поблагодарил сердечно, да всё же отказался.

Передал усадьбу и семейное дело в управление своему кузену, а сам подался в северную столицу и поступил офицером в полк, испросив Высочайшее дозволение впредь именоваться Княжич-Звенигородским в память об ушедших своих братьях и сёстрах. Ну а потомки Арсения уже просто Княжичами себя именовали…



  В тот вечер наплакавшаяся Геля, заслушавшись тётиной сказкой, крепко заснула, положив голову на колени тёти Паши и даже не почувствовала, как сильные отцовские руки бережно поднимают её, несут в разобранную кровать.

 Ей снилась Прасковьюшка с малышом Арсением, оба - белокурые и с бездонными синими глазами. Влюблённый князь со сложной фамилией в её снах был похож на Добрыню Никитича с картинки книги сказок, а купец первой гильдии Данила Верховцев виделся девочке добрым солдатом, знакомым ей по детскому фильму «Марья Искусница». И все они смотрели на Гелю с нежностью, улыбаясь ей тёплой родительской улыбкой.

  Утром девочка проснулась с ощущением счастья в душе. Она почти забыла противного Аггага, она даже его простила, и ей было всё равно, будет ли он ещё дразнить её детдомовкой или нет.

 Геля чувствовала, что она укутана и защищена любовью, любовью тех, кто рядом, и тех, кого увидеть можно уже только во снах. И это было очень важно.

  В комнату заглянула мама. Заглянула и тут же вышла. Зато на пороге появилась тётя Паша.

  – Проснулась? – заговорщически подмигнув, спросила тётя племянницу, – Давай, вставай скорее и пойдём. Мне нужно тебе что-то показать.

  – А как же умывание и завтрак? – удивлённо спросила Геля.

  – Завтрак - не волк, в лес не убежит, – засмеялась тётя Паша.

Взявшись за руки, они прошли по скрипучим половицам старого дома и вышли в сени, где в полутьме виднелась деревянная лестница, ведущая на чердак. Опасливо поднявшись вслед за тёткой по прогибающимся деревянным ступеням, Геля проскользнула в люк и, поднявшись на ноги, огляделась вокруг.
 
Собственно, ничего необычного тут не предвиделось. Старые книги, сложенные у стены. Под потолком на сплетённом из бечевы настиле сушится собранная пучками душистая голубоватая полынь. Остатки древней мебели, изъеденной жучками–древоточцами, щедро покрытые многолетней пылью.

 Геля не удержалась и нарисовала пальцем на пыльной доске смешную рожицу.
  – Ну, где ты там, племяшка? Иди же скорее сюда! – крикнула девочке ушедшая вперёд Прасковья.

  Геля пошла на голос тётки и вдруг замерла в восхищении. Тётя Паша стояла рядом с огромным кованым сундуком. Геля видела такой сундук на рисунке в книжке про царя Салтана.

Украшенная затейливым узором из тонких медных пластин крышка уже была откинута, а внутри… чего только не было внутри этого сказочного сундука.

 Длинные платья из тонкого шёлка и мягко шелестящей тафты. Жакет из чёрного панбархата, украшенный вычурным бисерным узором. Синяя бархатная полумаска и маленькая кокетливая шапочка с, надо признать, довольно облезлым страусовым пером, старинные платки и шали.

 Девочка в немом восторге погрузилась в созерцание несметных богатств, то, загадочно щурилась, прикладывая к лицу полумаску, то кокетливо улыбалась, пытаясь нацепить на макушку шапочку, которая так и норовила съехать на нос. Платья тоже хотелось примерить, но в них уместилось бы по три Хельги, поэтому, вздохнув, она отказалась от этой мысли.

  Тётка с улыбкой ждала, пока племянница вернётся из сказки на грешную землю.
Когда та наконец, бессильно опустилась на пол, Прасковья сама нагнулась над сундуком, что-то поискала там на самом дне вынула свёрток в пожелтевшем пергаменте и протянула девочке.

 Геля бережно развернула хрупкий, ломающийся под пальцами, пергамент и увидела небольшое, написанное маслом, полотно.

Это был женский портрет. Женщина в традиционной одежде, с убранными под шаль волосами, из-под прочерченных бровей смотрела на прапраправнучку спокойно и ласково.

Неизвестный художник очень тонко уловил этот мягкий материнский взгляд.

  – Вот она, наша с тобой прародительница Прасковья Даниловна Белоцерковская – Звенигородская, в девичестве Верховцева, – проговорила тётя Паша, – Та самая, от которой ты унаследовала свою необычную северную красоту. Этот портрет передавали друг другу по наследству женщины рода Княжич. Теперь я передаю его тебе. Береги его.

  Маленькая Геля бережно прижала портрет к груди.



* * *



  Хельга ещё раз посмотрела на портрет и вздохнула.

  – Знаю, знаю, Прасковья Даниловна, – сказала она портрету, – Спать нельзя, нужно заниматься.

  Решительно подобрав оставленный на полу учебник, девушка углубилась в чтение.




ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...