Я и ты одной крови... Часть 1. Глава 3, 4, 5

               ГЛАВА 3.  СТОКГОЛЬМ – ГРИНГРЁВЕ. МАЙ 2007 ГОДА


  Такси плавно отъехало от терминала прилёта стокгольмского аэропорта. Эрик Свенссон, чуть поморщился, поудобнее устраиваясь в салоне. После длинного, насыщенного дня, завершившегося авиаперелётом из Мюнхена в Стокгольм, ожидаемо навалилась усталость.

Немного ныла покалеченная нога, тупым молоточком стучала боль в виске. Очень хотелось поскорее добраться до дома, принять тёплый душ и с удовольствием растянуться на свежих простынях.
 
Свенссону часто приходилось колесить по свету. Кроме унаследованной от отца биолаборатории Эттлив, дома, в небольшом шведском городке Грингрёве, он был владельцем Морада де ля Санта Мадре, лаборатории, созданной и выпестованной им для исследований и борьбы с редкими тропическими вирусами, чуть больше шести лет назад в амазонской сельве, и, кроме всего прочего, владел контрольным пакетом акций известной фармацевтической компании Свисс фарма эксклюжн.

 Эттлив, основанная когда-то Свенссоном-старшим, до сих пор жила размеренной, распланированной жизнью. Наверное, поэтому она была наиболее стабильным предприятием Эрика и давала отличные результаты, благодаря усилиям удачно выбранного несколько лет назад управляющего, который оказался отличным профессионалом. По сути, сейчас Свенссону достаточно было бы появляться в Эттлив не чаще, чем раз в полгода, да и то, в основном для того, чтобы работающие там люди ощущали, что босс, несмотря на занятость, всё равно всегда есть неотъемлемая часть своей команды.
 
 Для шведского менталитета это одно из важных условий успеха. Свенссон хорошо помнил, сколько раз говорил ему это отец, и всегда старался следовать его заповедям. К тому же, хотя любимая Морада пока ещё не избавилась от кредитов и проблем с персоналом, и это съедало львиную часть времени и требовало постоянного присутствия Эрика, старый родительский дом был для него единственным по-настоящему родным местом. И, бывая по делам в Европе, он непременно планировал не меньше недели пробыть в Грингрёве.

  Эрик прикрыл глаза. Таксист, уточнив, не будет ли беспокоить пассажира, если он включит негромкую музыку, щёлкнул тумблером. Неторопливые аккорды осторожно коснулись отяжелевшей головы Свенссона, лёгкой кружевной вязью закружили по салону в спокойном размеренном танце.

 В этой музыке было что-то одновременно грустное и радостное, что-то похожее на лицо матери, с нежностью, смотрящей на спящего взрослого сына, или на умытое долгожданным дождём пшеничное поле. Мелодия была знакомой. Эрик давно знал и любил её исполнителей, дуэт норвежского пианиста и композитора и ирландской скрипачки. Они сочиняли свои композиции в стиле традиционной кельтской музыки, но Эрику всегда казалось, что мелодии созвучны душевным русским напевам.
 
 Свенссон усмехнулся своим мыслям. Его интерес ко всему русскому была притчей во языцех среди его друзей и знакомых. Эрик неплохо владел этим непростым языком, читал в подлиннике русских классиков.

Любовь к России когда-то привила ему мать, дочь семейной пары танцоров советского балета, однажды принявших решение не возвращаться на Родину после европейских гастролей. Довольно быстро ассимилировавшись среди местной публики, они открыли в Швеции собственную балетную школу.

Свою единственную дочь, родившуюся уже в эмиграции, они, хоть и назвали шведским именем, но воспитали в любви к своей далёкой родине, которую она, выйдя замуж и сама став матерью, сумела передать своему маленькому сыну.

  Бывая на европейских симпозиумах, Свенссон всегда старался по возможности попрактиковаться в языке, и, наверное, поэтому однажды с удивлением понял, что, пожалуй, среди тех людей, с которыми ему по-настоящему интересно общаться, добрая половина – россияне.

  Вот и вчера в Мюнхене на конференции по вопросам современных технологий во время кофе-брейка старина Улаф Ольссон представил Эрику двух российских учёных. Невысокий полноватый шатен, оказавшийся вирусологом из Красноярска, в ответ на приветствие крепко потряс руку Свенссона, шумно и радостно восхищаясь его познаниям в их родном языке.
 
Второй, высоченный, похожий на журавля, москвич с аккуратной русой бородкой, молча улыбнулся, протягивая руку, на мгновение пристально взглянув Эрику в глаза и чуть-чуть дольше, чем нужно, задержав ладонь Эрика в своей жесткой руке. Лицо его на мгновение показалось Свенссону знакомым, но он так и не смог вспомнить, когда и где он мог его видеть. Имя его тоже Эрику ни о чём не говорило. После симпозиума Свенссон пригласил русских и Ольссона в небольшой уютный ресторанчик рядом с отелем. Гости оказались довольно сдержанными по части выпивки, но от хорошего коньяка всё же отказываться не стали.
 
Очень быстро коньяк снял напряжение, и все расслабились. Говорили то на русском, то, ради бедолаги Ольссона, на английском. Разговор перескочил с профессиональной темы на классическую русскую живопись, ярым поклонником которой оказался красноярец. Москвич большей частью молчал, улыбаясь и задумчиво пощипывая бородку.
 
  Слушая сквозь дрёму тихую музыку в стокгольмском такси, Свенссон вспомнил лицо молчаливого русского коллеги и вновь порылся в памяти. Всё-таки почему оно показалось ему знакомым? Но так ничего и не вспомнив, окончательно провалился в сон.

  Такси резво летело по пустой ночной магистрали. Через несколько минут водитель, чуть притормозив перед указателем «Грингрёве», повернул направо и через несколько минут остановился у ворот скромного двухэтажного дома посреди утопающего в зелени сада. Эрик открыл глаза, протянул таксисту купюру и, выйдя из машины, с наслаждением потянулся. Наконец он дома!

  Он посмотрел на окна, и по лицу его скользнула благодарная улыбка. Окно на втором этаже светилось ровным тёплым светом настольной лампы. «Линда!», – шепнул сам себе Эрик и, неслышно пройдя через сад, открыл ключом входную дверь.





                ГЛАВА 4.  СИНЕЗЁРЬЕ. ИЮНЬ 2007 ГОДА



  День близился к концу, а солнце ещё и не думало уходить за горизонт. Казалось, оно с удовольствием купается в бирюзовой синеве неба, как человек, который впервые в жизни выбрался к морю, и теперь торопится насладиться свежим прохладным воздухом и счастьем солёных морских брызг на своих губах.

  В квартире Княжичей гулко хлопнула входная дверь, и тут же послышался весёлый голос Ивана: «Девчонки, вы дома? Смотрите, какого гостя я вам привёл!»
  Из кухонного проёма тут же высунулись головы Ирмы и Хельги. Увидев гостя, они на мгновение остолбенели, но, быстро переглянувшись, обе тут же приняли восторженно–радушное выражение лица.

  За спиной Ивана Андреевича с двумя букетами белых лилий стоял Андрей Белкин. Не заметив этой маленькой сцены, Иван продолжал: «Вот, представляете, зашел сегодня к лаборантам, а там народ толпится. Петечка говорит, практиканты. И тут вдруг вижу – знакомое лицо! Гелька, ну ты что, забыла старого школьного друга?»

  Хельга, отклеившись наконец от двери, засуетилась, приглашая гостя пройти. Андрей, церемонно вручив обеим дамам букеты, зашёл в комнату.

  Первая неловкость от встречи быстро исчезла благодаря Ивану Андреевичу. Возбуждённый, без конца всплескивающий руками, вспоминающий то один, то другой эпизод из энской жизни, он быстро заразил своим весельем и Хельгу с Ирмой. Вскоре все четверо наперебой вспоминали прошлую жизнь, хохоча и перебивая друг друга.

  Глядя на раскрасневшегося от эмоций и горячего чая мужа, Ирма вдруг остро почувствовала, как дорог был Ивану тот старый мир, как скучает он по энским коллегам, по Вольскому, по, хоть в последние годы и не слишком денежной, но простой и понятной жизни.

 За всё время после приезда в Синезёрье они в открытую ни разу не вспоминали Энск с ностальгией. Всё казалось логичным, они наконец-таки вернулись туда, откуда вынуждены были когда-то уехать в затерянный таёжный городок, и теперь всё стало на свои места, карьера, учёба, нормальная жизнь, наконец.
 
И всё же что-то, какую-то часть себя они оба оставили там, в Энске… дома… Для неё самой Энск действительно продолжал быть тем единственным домом, который принял женщину с её изломанной душой, и долго, бережно лечил её не желавшие заживать сердечные раны.

  Ирма с нежностью посмотрела на мужа. Он тут же поймал её взгляд, ответил мягкой улыбкой. Эти двое понимали друг друга сердцем.

  Андрей посмотрел на часы и начал прощаться. Все дружно встали из–за стола, провожая гостя. В коридоре Андрей чуть помедлил, глядя на Хельгу, и неуверенно спросил: «Ты очень занята? Может быть, проводишь меня до электрички?»

  Хельга прикусила губу. Ей совсем не хотелось провожать Андрея, не хотелось оставаться с ним наедине, но мысль о том, что папа привёл Андрея, чтобы сделать приятное ей, Хельге, поэтому мог не понять её отказа, и это бы его расстроило, была невыносима. Коротко кивнув другу детства, она быстро влезла в кроссовки и, вслед за уже попрощавшимся с родителями Андреем, вышла из квартиры.

  Молодые люди шли, не разговаривая, по неширокой дорожке лиственничного парка. Андрей крутил головой по сторонам, рассматривая всё, что попадалось на пути. Хельга, почти бесшумно ступая по хвойному ковру под ногами, думала о чём-то своём.
 
– Хорошо тут у вас, красиво! – первым нарушил молчание Белкин.

– Да, – кивнула Хельга, – Хорошо. – И, помолчав, добавила: – Когда мы сюда перебрались, сняли жильё в Москве, то папа хотел купить квартиру на проспекте Мира, чтобы метро было рядом. Ну, чтобы мне легче было до универа добираться. И мама у нас любительница театров и музеев, для неё тоже удобно, когда метро рядом. А папа бы сюда на служебной машине ездил. Уже почти всё решили. А потом однажды все вместе прикатили сюда, просто, чтобы посмотреть, где папа будет работать, и уезжать обратно в Москву не хотелось. А тут как раз квартира продавалась. Так всё и решилось.

– Понятно, – кивнул Белкин и оживился: – Слушай, у тебя такой крутой отец, оказывается! Ты мне не говорила!

Хельга пожала плечами:
– Я как-то не подумала, что им нужно похвастаться. Для меня он просто любящий папа.

Андрей помолчал, потом спросил:
– Гель, а почему ты больше ко мне в больнице не приходила? Я ждал. Там скука ужасная!

Хельга остановилась, подобрала с земли прошлогоднюю шишку, покрутила её в руках. Потом, прямо глядя Андрею в глаза, спокойно ответила:
– Почему скука? Тебя же навещали твои друзья. Мне показалось, что тебя смутило твоё знакомство с безлошадным замкадышем, зарабатывающим на жизнь мытьём пробирок. Я и не стала больше тебя компрометировать в их глазах.

Несколько секунд Белкин смотрел на Хельгу непонимающим взглядом, а затем, видимо вспомнив что-то, залился багровым румянцем стыда.

– Гель, прости, ну прости! Я просто сказал то, что они хотели услышать.

Хельга вздохнула:
– Если хочешь успеть на электричку, надо поторопиться.

Они зашагали быстрее, и вскоре из-за деревьев показалась железнодорожная платформа. Двери стоящей перед ней электрички были распахнуты, но, казалось, она уже дрожала от нетерпения, желая поскорее двинуться в путь. Пассажиры торопливо заходили внутрь, рассаживались по вагонам.

 Зайдя на ступени вагона, Андрей повернулся к Хельге:
– Мы увидимся? Может быть, где–нибудь погуляем или посидим в выходные?

Хельга неопределённо повела плечами:
– У меня сейчас нет выходных. Чтобы заработать себе каникулы в Плёсе, нужно мыть пробирки с удвоенной скоростью. В том смысле, что мы с девчонками договорились, что я сейчас пока смену в клинике ни с кем не делю. Потом поменяемся. А так… да, наверное, увидимся. Ты же пока проходишь здесь практику, а я здесь живу. Так что, наверное, где–нибудь пересечёмся. Ну всё, мне надо идти!

И, не ожидая, когда захлопнутся двери электрички, Хельга помахала Андрею рукой и медленно пошла по аллее, ведущей к дому.



***


 
  Глядя из окна на удаляющихся Хельгу и Андрея, Ирма проговорила:
– Правду говорят, что мир тесен. Где Энск, а где Синезёрье. Вань, откуда он здесь взялся?

– Так я же говорил, у Андрея уже три недели практика у нас в лаборатории. Его под своё крыло Петечка взял. А что, толковый парень! Глядишь, для Гельки муж будет неплохой.

Ирма чуть заметно скривилась, но ничего не ответила. Отвернувшись от окна, она посмотрела на мужа и вдруг почувствовала, что его приподнятое настроение уже сменилось то ли озабоченностью, то ли огорчением, то ли тревогой.

– Ты чего вдруг сразу поник, Вань? Что-то случилось? – спросила она, потершись щекой о его плечо.

– А… нет, нет, ничего особенного. Просто рабочие моменты.

– Вааань… ты же знаешь, я спать не буду!

Иван Андреевич вздохнул, потеребил бородку:
– Лисовец сегодня приезжал.

Ирма потемнела лицом и сжала губы.

– Ириска, расслабься, – улыбнулся Иван, – Ничего страшного. Просто… ты же помнишь, он когда-то стажировался в Бингду, в этой странной азиатской лаборатории. Он всегда рассказывает об этом с таким пиететом, будто постиг там какие-то тайны бытия.

– А ты тут при чём?

– Бингду что-то там отмечает в середине июля. То ли годовщину основания, то ли ещё что-то, я толком не вникал.  Владелец приглашает гостей, в том числе и Лисовца. А тот не может, у него там какой-то официальный визит в Штаты.

– И что? Нельзя вежливо отказаться от празднования годовщины непонятно чего?

– Меня это тоже удивило. Дело в том, что Лисовец настаивает, чтобы вместо него на эту самую годовщину поехал я.

– Ты? Почему ты?

– Не знаю, – озадаченно проговорил Иван, – Сам удивляюсь. Я бы, может, и не против был съездить, любопытно поглядеть, что там за контора. Но у меня как раз лекции в Мюнхене. Их не перенести, лето, студенты и так подстраиваются под мой график. И потом, на мой взгляд, лекции вообще важнее.

Ирма помолчала, чувствуя, как душу густой холодной чёрной жижей заливает беспокойство. Так было почти каждый раз, когда разговоры с мужем касались Лисовца. Необъяснимое тоскливое чувство отбрасывало её назад, окунало в прошлое, в то самое время, когда на счастливом взлёте её жизнь вдруг переломилась на «до» и «после», в то самое время, где осталось много вопросов, на которые пока ответов не было.
 
  Бросив исподлобья на мужа быстрый взгляд, она тихо спросила:
– Вань… Как ты думаешь, мы приняли правильное решение? – и с надеждой посмотрела на Ивана.

– Конечно, родная! – Княжич привлёк жену к себе и поцеловал её в нос, – Мы всегда всё делаем правильно! Забудь, не волнуйся. Время есть, я что–нибудь придумаю. Давай-ка я уберу посуду на кухне.

И Иван скрылся на кухне, а Ирма побрела в комнату, плюхнулась c ноутбуком в кресло. На мониторе висел неотвеченный звонок от Сулы.

















                ГЛАВА 5.  СИНЕЗЁРЬЕ. ИЮЛЬ 2007 ГОДА


  Ириска бежала босиком по нагретой солнцем дорожной пыли. Ногам было тепло и мягко. Ещё немного, и за поворотом покажется река. Ирма сбросит с себя одежду и с разбегу бросится в прохладные волжские волны. И поплывёт, поплывёт, раздвигая руками плотную, чуть желтоватую воду и с наслаждением вдыхая её неповторимый запах.

 А потом побежит домой, нет, побежит к Старому Дому, и будет с аппетитом уплетать горячие рыбные углы, прихлёбывая их сладким смородиновым чаем.

  Только вот пусть поскорее пройдёт мимо пристани этот назойливо гудящий теплоход. Но теплоход не уходит, он гудит и гудит, и низкий трубный звук постепенно нарастает, становится тоньше и громче. От него уже хочется убежать, укрыться с головой под одеялом…Господи, ну, когда же он прекратит гудеть…

 И поворота всё нет, а вместо реки впереди в середине нескончаемой дороги вдруг показалась тёмная человеческая фигура. И этот человек до боли, до закушенной губы, напомнил Ирме отца. Не того седого, с глубокими морщинами у рта и жёстким, смертельно усталым взглядом, каким Ириска увидела его в последний день его жизни, а того отца, который был у неё тогда, когда «всё было хорошо», молодого, весёлого, любящего папу.

 – Папа, – тихо позвала она, – Папочка! Разве ты жив? Ты ведь умер.

 – Умер, – печально кивнул отец, – Но это уже не важно.

 – А что тогда важно, папочка?

  Отец прикрыл глаза ладонью, и Ириска увидела, что это уже не отец, а просто огромный корявый пень, тень от которого едва напоминала очертания человека.

 – Постой! Не уходи! Ответь мне, папочка! Что важно? – закричала она, но, вместо крика, услышала свой хриплый шёпот.

Её накрыло жаркой липкой горячей волной, от которого тело покрылось испариной, она ещё раз попыталась закричать и… проснулась.

  Ирма открыла глаза. Под подушкой надрывался мобильный телефон. Она откинула за спину прядь волос и приложила телефон к уху.

 – Ириска! – в трубке послышался встревоженный голос мужа, – Ирис, ты как? Третий раз звоню, а ты телефон не берёшь! Что с тобой?

  Ирма растерянно потёрла глаза, окончательно приходя в себя.
 – Да не знаю… я спала… папа приснился…

Сидя за столом в своём рабочем кабинете, Иван Андреевич устало выдохнул. Сегодня ночью, приподнявшись в постели, чтобы поправить подушку беспокойно ворочавшейся во сне жене, он случайно коснулся рукой её лба и обмер. Ирма горела в жару. Иван не решился её разбудить, она проспала всю ночь и всё утро, не проснувшись даже, когда в мобильном телефоне Ивана Андреевича зазвенел будильник.  Он не пошёл бы в свою лабораторию, остался бы с Ирмой, если бы не важная встреча, которую не было возможности отменить.
 
  Часы показывали уже почти полдень, когда, проводив, наконец, своего гостя из кабинета до проходной, Иван Андреевич набрал на мобильном телефоне номер жены. Звонить пришлось долго и упорно. Ирма взяла трубку только тогда, когда он в уже в отчаянии соображал, бежать ли ему домой или сразу вызывать скорую.

 – Как ты себя чувствуешь, малыш? – спросил он уже спокойнее.

 – По-моему, у меня температура, – ответила Ирма, – А ещё мне приснился папа. Наверное, меня продуло под кондиционером. Но в общем, всё нормально. Спать только хочется, – добавила она, и он почувствовал, что она улыбнулась.
 
 – Температура высокая? Может, мне прийти? Или в скорую позвонить?

 – Ой, вот ещё, Вань! Зачем скорую? Обычная простуда, пара дней, и всё пройдёт, - Ирма потянулась и сладко зевнула,– Нормально всё, не переживай.

 – Ты, конечно, ничего не ела со вчерашнего вечера? – в трубке послышался шум, как будто в кабинет Ивана кто-то зашёл. Он прикрыл трубку ладонью, что-то спросил. В ответ послышалось невнятное мужское бормотание.

 – Что там у тебя, Ванечка? Я, наверное, тебе работать мешаю?

 – Ну что ты, Ириска! Как ты можешь мне мешать? Это Петечка приходил, помнишь нашего кудрявого лаборанта? Сидит, бедняга, мается без работы. Конец июля же. Эксперименты закончили, новых заказов нет. Кто в отпуске, кто диссертацию защищает. Лаборатория почти пустая. Вот парень и заскучал.
Давно говорю ему, иди дальше учиться, хватит уже в мазках ковыряться. Сейчас бы тоже диссертацией занимался бы, а не пасьянс раскладывал. Умный парень, но ленивый без меры. Придётся придумывать для него работу. Так ты до сих пор голодная?

 – Я не хочу есть, Вань. Я спать хочу. Глаза прямо как сиропом намазаны.

Иван Андреевич слегка помедлил с ответом, как будто о чём–то размышляя.
 – Слушай, Ирис, раз уж ты всё равно голодная, – сказал он задумчиво, — Может, окажешь науке посильную помощь?

 – Неординарный подход, – хмыкнула жена, – Вообще-то, когда я сытая, я добрее и к науке более расположена.

 Иван Андреевич рассмеялся и пояснил:
 – Это я к тому, что, если ты не против и, если ты ещё немного протянешь без еды и воды, я примчусь домой, возьму у тебя мазок из носа и кровь из вены и отдам Петечке на рассмотрение. Пусть делом занимается.

 – Да я не против. Для хороших людей соплей не жалко, – хихикнула Ирма, — Значит, мне до твоего прихода и не умыться, и чаю не выпить?

 – Да-да-да, лежи пока голодная и чумазая. Я скоро! – в тон жене проговорил в трубку Иван и нажал отбой.

 Ирма ещё раз потянулась, устроилась поудобнее в ожидании мужа и незаметно для себя задремала.

  Звук входной двери заставил её открыть глаза.
 
 – Ириска, я пришёл! – послышался голос Ивана, и он тут же появился в дверном проёме спальни, – Сейчас руки помою, и будем мерить температуру!

 – Ну Ваааань! – возмутилась Ирма, – Я на это не подписывалась! Ты обещал только кровь взять и мазок.

 Ирма никогда не любила лечиться. В детстве, чтобы поставить простуженной девочке горчичники, тёте Марте приходилось уговаривать её чуть ли не часами. По счастью, она росла крепкой и болела исключительно редко.

  Иван Андреевич, уже с закатанными после мытья рук рукавами, зашёл в спальню. Он открыл принесённый с собой небольшой металлический кейс и достал из него медицинский жгут и пару пробирок.

 Сжимая и разжимая кулак перетянутой жгутом руки, Ирма с интересом наблюдала, как ловко управляется муж с медицинскими принадлежностями. Сама она до обморока боялась вида чужой крови, поэтому сбитые коленки дочери обычно врачевались папой, и делал он это всегда спокойно и хладнокровно.

 Ещё в Энске, после сердечного приступа, Иван больше двух месяцев сам делал себе уколы в вену, и получалось это у него не хуже, чем у опытной медицинской сестры.

  Вот и сейчас он быстро и безболезненно ввёл иглу в тонкую голубую вену и через несколько мгновений, заклеив след от укола кусочком пластыря, уже запечатывал наполненную пробирку. Ещё несколько секунд ушли на мазок.

 – Ну вот и всё, – сказал Иван Андреевич, – Благодаря твоей доброте отечественная наука перестанет топтаться на месте.

 – Обращайтесь! – зевнула жена, – Что нового в околонаучных кругах?

 – О, – оживился Ваня, – Сегодня у меня в гостях был профессор Борг из Мюнхена. Мы познакомились с ним в мае на конференции. Представляешь, специально прилетел в Россию, чтобы побывать в нашей лаборатории!

 – Правда? А зачем?

 – Есть идея организовать взаимную стажировку молодых сотрудников. Мы своих будем отправлять на несколько месяцев к Боргу, а его ребята на это время поработают у нас. Нам тоже есть, чем с ними поделиться. Главное, решить организационные вопросы.

 – Здорово! По-моему, отличная идея.

 – И главное, что это не только для нас хорошая идея, раз Борг счёл нужным выкроить время, чтобы лично у нас побывать. По-моему, он остался доволен. Белкин провёл его по всем лабораториям.

 – Белкин? А что он там делал? Он же вроде уже закончил свою практику?

– Ага, закончил. Он заехал ко мне, чтобы подписать одну бумажку, а тут Борг как раз изъявил желание посмотреть условия работы. Ну я его Андрею на руки и передал.

  Иван Андреевич потеребил бородку, улыбаясь своим мыслям:
 – Что-то мне, Ириска, подсказывает, что Андрей неравнодушен к нашей дочери. Долго выспрашивал, где она, чем сейчас занимается.

 – А ты что ответил?

 – Ответил, что наша девушка сейчас отдыхает в Плёсе.

 – Ага, отдыхает, как же, – засмеялась Ирма, – уже устроилась мыть пробирки в местной больнице на время отпуска лаборантки.

 – Ну и пусть моет. Ты на неё не дави. У Хельги на самом деле очень целеустремлённый характер.

 – Ванечка, я и не давлю. Просто иногда жаль, что Гелька не высыпается, не отдыхает, не гуляет с подругами. Это беззаботное время ведь проходит быстро и навсегда. Но это её выбор, пусть делает то, что считает нужным.

  Иван Андреевич, присев рядом с женой, внимательно на неё посмотрел, на мгновение дотронулся губами до её по-прежнему пылающего лба и спросил:
 – Сделать тебе бутерброд? Или чая с мёдом принести?

 – Давай потом, когда ты отнесёшь Петечке кейс, ладно? А я пока ещё посплю.

  Иван Андреевич печально вздохнул и кивнул.

  Через несколько минут Ирма услышала, как за ним захлопнулась входная дверь. Она поправила подушку, плотно завернулась в одеяло и закрыла глаза. «Я буду думать о хорошем», – пообещала она себе.

  «Мысли о хорошем» не заставили себя ждать. Сулка, милая подруга детства. Впервые с времён институтской юности они, наконец-то, увидели друг друга не на экранах ноутбуков, смогли обняться, заглянуть друг другу в глаза, и это было потрясающе здорово.

Три замечательных дня бывшие однокашницы расставались лишь на ночь, когда Суламифь провожала подругу до входа в отель и, помахав рукой, исчезала в темноте. Ирма знала, что в пяти минутах ходьбы от отеля расположен целый посёлок, в котором живут сотрудники лаборатории, и у Сулы там есть маленький комфортный домик. Расходясь по вечерам, они обе с нетерпением ждали утра, чтобы вновь встретиться и говорить, говорить, говорить…

Вспоминали детские годы, общих друзей, осторожно и тактично обходя неловкие или болезненные моменты. Смеялись, перебивали друг друга, вроде бы не было стольких лет разлуки и недопонимания.

  В последний, третий, день Суламифь с утра отлучилась по служебным делам. В ожидании подруги Ирма коротала время, дегустируя великолепные травяные чаи. Напитки подавались в крохотных напёрстках, на один глоток. Среди них были и очень терпкие, с богатым послевкусием и сложным ароматом и нежные, с чуть заметной горчинкой, навевающие в душе воспоминания о запахах приволжских полевых трав.
 
Ирма так увлеклась, пробуя то одно, то другое, с удовольствием вдыхая душистый пар, что перестала обращать внимание на то, что происходило вокруг и не сразу увидела, что вернувшаяся Сула уже стоит в двери, встав на цыпочки, чтобы подруга увидела её поверх голов, и машет ей рукой.
 
Поспешно двинувшись навстречу, она неловко подвернула ногу и тихо ойкнула, но тут же почувствовала, как под её локоть, поддерживая, легла сильная мужская рука. Повернув голову, она увидела невысокого крепкого мужчину. Чуть седоватые виски, весёлые раскосые глаза, прямой взгляд. Женщина смутилась от своей неловкости, высвободила локоть и, забыв, что она не в России, сказала по-русски:
 
 – Спасибо!

 – Не стоит! – тоже по-русски ответил незнакомец.

  Оба они замолчали, посмотрели друг на друга и рассмеялись.
 
 – Разрешите представиться! Алдар Богатур, – чуть поклонившись, представился мужчина.

 – Ирма Княжич.

 – Такая эффектная леди, наверное, приехала сюда из Москвы? – предположил Богатур.

 – Не совсем, – улыбнулась она, – Из Подмосковья. А вы?

 – Я родом из Бурятии, а сейчас живу и работаю в Энске.

 – В Энске? Вот здорово! Мы с мужем и дочерью прожили там около восемнадцати лет, – воскликнула Ирма.

 – Да что вы! – поразился Алдар, – Так мы в каком-то смысле земляки? Скучаете по Энску?

 – Если честно, то да, – со вздохом призналась женщина, – Там, конечно, было меньше возможностей для интересного отдыха, для собственного развития. Зато жизнь была простой и понятной.
 
  Несколько секунд Алдар внимательно смотрел на неё, слегка улыбнулся и сказал:
 – Всё будет хорошо. Человек ко всему привыкает, – и глянув куда-то поверх головы своей собеседницы, добавил, – Я бы с удовольствием ещё с вами поболтал, но, боюсь, ваша подруга мне этого не простит.

 Ирма охнула и оглянулась. Суламифь, устав размахивать руками, стояла, опершись спиной о косяк, и с весёлой иронией во взгляде наблюдала за подругой.
 
  Через несколько минут они уже шагали вдвоём вверх, по узкому горному серпантину, к знаменитым термальным источникам. Сула утверждала, то ли в шутку, то ли всерьёз, что купание в этих источниках придаёт энергии и делает женщину моложе минимум на десять лет.

 – Прыг в котёл, и там сварился, – вспомнила Ирма строки известной сказки, и обе расхохотались.

  На пологой площадке, там, где дорога раздваивалась, и от хорошо протоптанной тропы, ведущей к источникам, почти перпендикулярно в сторону ответвлялась чуть заметная полоска примятой травы, Суламифь остановилась. Нагнувшись, она сорвала несколько росших неподалёку ярких цветков.

 – Давай сходим к одному месту, раз уж мы здесь. Это недалеко.

  Они пошли сквозь заросли по едва угадывающейся тропинке. Внезапно деревья расступились, и Ирма увидела впереди руины недлинного приземистого здания. Стены были вымыты дождями и иссушены ветром, но местами на кирпичной кладке была видна въевшаяся в кирпич сажа.
 
Неподалёку виднелся скромный мемориал – невысокая гранитная стела с выбитыми на ней двумя сердцами. У подножья стелы лежали цветы. Сула присела и бережно положила принесённый букет. Они постояли молча. Потом Ирма спросила:

 – Что это?

 — Это трагическая история любви и смерти, – отозвалась Суламифь, – Здесь был когда-то лабораторный корпус. Один из первых. В нём работала семейная пара. Однажды случилась беда. Вирус, с которым они работали, вышел из–под контроля, и женщина получила заражение. Спасения от него ещё не было. Ей предстояло медленное умирание.

  Суламифь умолкла, и Ирма, подождав минуту, нетерпеливо переступила с ноги на ногу.

 – И что? Она погибла? А муж?

 –  Мужа в тот момент в лаборатории не было, и он мог бы жить долго и, может быть, счастливо. Но дело в том, что женщина была на последних месяцах беременности, и он, представляешь, сознательно замуровал себя вместе с ней в этом корпусе, тоже заразившись тем же вирусом.
 
Он ухаживал за ней в надежде, что она успеет родить до того, как её и его болезнь войдут в последнюю стадию, и ребёнок родится здоровым. Это был отчаянный шаг, но они одержали победу над смертью. Он сам принял роды.
 
Новорожденную девочку со всеми предосторожностями быстро передали врачам. Она была совершенно здорова. Любовь победила.

 – А они?

 – Женщина умерла через день после родов. А муж покончил с собой рядом с телом. Потом здесь уже никто больше не работал. Учёные – очень суеверный народ. Вот такая история…

  Женщины помолчали, глядя на стелу и переживая в душе эту трагическую повесть. Потом Ирма вновь спросила:

 – А ребёнок? Что с ним стало?

  Сула пожала плечами:

 – Не знаю, наверное, кто-нибудь удочерил. Или дед, может быть, смягчился.

 – Дед?

 – Говорят, парень был из знатного старинного французского рода. А девушка, то ли кореянка, то ли японка, не помню уже, что про неё рассказывали. Родители парня не приняли этот брак и отказывались дать будущему ребёнку родовую фамилию.

 – Господи, какая дремучая «Санта-Барбара», – вздохнула Ирма.

 Они вернулись на главную тропу и совсем скоро оказались в живописной долине.

 Ирма восхищённо ахнула. Среди цветущей зелени яркими пятнами синело несколько небольших озёр. По непрерывному движению воды в них и стоявшему над поверхностью лёгкому туману можно было догадаться, что на дне водоёмов бьют тёплые источники.
 
  Суламифь быстро собрала свои роскошные волосы в пучок на макушке и, раздевшись донага, плюхнулась в воду.

 – Чего ждём? – со смехом крикнула она замешкавшейся подруге.

  Через мгновение Ирма была уже неподалёку, блаженно жмурясь и постанывая от удовольствия. Лежать в источнике действительно было наслаждением. Тёплая вода расслабляла уставшее от ходьбы тело, пузырьки поднимавшегося воздуха обволакивали, скользили по коже, как пальцы опытного массажиста. Собственная нагота щекотала сознание, создавая магнетическую ауру лёгкого возбуждения.

 – Господи, вот бы это никогда не заканчивалось, – подумала она, раскинув руки и покачиваясь на спине.

  Сула искоса бросила лукавый взгляд:
 – Были случаи, когда после купания в наших источниках игрались свадьбы.

  Ирма поняла, что подруга почувствовала её возбуждение и слегка покраснела от смущения.
 Сула опять улыбнулась, негромко сказала:
 – Просто расслабься. Прими любое ощущение как должное. В этом смысл процедуры. Обещаю, выйдешь из воды, как Венера из пены.

  Некоторое время, широко раскинув руки и покачиваясь на воде, Ирма молчала, предаваясь удовольствию. Она вдруг почувствовала, как меняется её сознание. Камень, много лет лежавший у неё на душе, вдруг сдвинулся с места, давая надежду дышать, дышать полной грудью. Она глубоко вдохнула и, посмотрев на подругу, начала говорить.

 Она рассказывала Суле всё, что произошло с того самого проклятого дня, останавливаясь там, где было особенно больно от воспоминаний, и горло перехватывало из-за подступавших слёз. Рассказывала, стараясь не пропускать мелочей, не жалея своих чувств, стараясь не расплакаться хотя бы до тех пор, пока не выговорится до конца.

  Сула слушала молча, покусывая губу и глядя своими прекрасными карими глазами в бездонную небесную синеву. Изредка она бросала быстрый взгляд на подругу, и в этом взгляде не было обиды, лишь понимание и сочувствие.

  Когда Ирма, наконец, обессиленно замолчала, в наступившей паузе Суламифь поменяла положение, перевернувшись со спины, нащупала ногами дно и встала, приподняв над водой подбородок.
 
 – И ты подумала, что ко всему этому могла быть причастна я, да?

 – Прости меня, Суламита! Я была просто не в себе. Вокруг меня внезапно вдруг начали происходить страшные вещи, к которым я не имела вроде бы никакого отношения. Тем не менее, в один момент я вдруг стала изгоем, чуть ли не виновницей скоропостижной смерти собственного отца.

 Сулка, мне жить тогда не хотелось! – у Ирмы опять перехватило горло. Помолчав и справившись со спазмом, она продолжила, – Потом мы с Иваном много раз всё это обсуждали, и я уже холодным разумом поняла, что ты точно не могла во всём этом участвовать. Знаешь, мне так стыдно перед тобой за мои чёрные мысли.


 – Это я виновата, – вздохнула Суламифь, опять ложась на спину, – Так увлеклась тогда своей кандидатской, что не заметила, что с подругой что-то не так. Когда очухалась, ты уже и замуж успела выйти, и улететь в неизвестном направлении.

 – Сул, главное, что всё это закончилось. Вот рассказала тебе и, знаешь, прямо сразу легче дышать стало.

 Обе помолчали, переворачиваясь то на живот, то обратно на спину, и думая, каждая о своём.

 – Получается, это, конечно, не Иван, который точно никогда не причинил бы тебе боли, и не я. Нас тогда было четверо. Значит, это…? – нарушила молчание Суламифь.

 – Да, – кивнула Ирма, – Получается, что так. Он ведь потом занял место Ивана в НИИ, якобы закрытое по сокращению, да ещё по Ваниным экспериментам защитил докторскую.

 – Вот и повод.

 – В том-то и дело, что не повод. Ведь никто не мог подумать, что Иван предложит мне выйти за него замуж, это произошло уже тогда, когда всё заварилось. Получается, что Ванины неприятности отрекошетили на него от моих проблем случайно, а не направленно.  И за что меня так жестоко подставили, всё равно не понятно. И потом, отец – это одна и та же цепочка или случайное совпадение? В его смерти ведь тоже меня обвинили, хоть и косвенно. И я до сих пор не понимаю, за что мне всё это? Чем и перед кем я провинилась настолько, чтобы меня так наказывать?

 – Ну… наверное, есть два варианта: либо всё забыть, либо посвятить свою жизнь тому, чтобы раз и навсегда распутать этот ядовитый клубок. Знаешь, Ириска, если честно, то я бы на твоём месте выбрала бы первый вариант. Прошлого не вернуть, а теперь у тебя есть семья, которая любит тебя, и которую любишь ты. Разве этого мало? Живи ради них, отдавай им тепло своей души и будь счастлива.

  Ирма, закусив губу, молчала.

 – Но, если ты всё же выберешь второй вариант, – продолжила подруга, – То не забывай, что я у тебя тоже есть, и я всегда готова помочь тебе всем, чем смогу.

  Ирма перевернулась на живот, осторожно откинув назад голову, чтобы не намочить лицо, благодарно посмотрела на Сулу:
 – Спасибо! Ещё раз прости, я была такой дурой.

 – Ладно, проехали! Нам скоро пора будет возвращаться, так что давай ещё немного полежим молча. Потом, когда будешь выходить из воды, советую сконцентрировать своё внимание на том, как будут скатываться капли воды с твоей кожи, а вместе с каплями представь, что уходят в воду все твои неприятности. Попробуй, мне обычно это очень помогает.


***


  Звон разбитого стекла заставил Ирму вздрогнуть и открыть глаза. Оказывается, предаваясь приятным воспоминаниям, она не заметила, как крепко заснула. С кухни послышался звук ссыпаемых в мусорное ведро стёкол.

 – Странно, – подумала она, – То ли я так долго спала, то ли Иван ещё никуда не уходил. Но, если это я спала долго, то почему солнце в окне вроде выше, чем тогда, когда я засыпала, хотя, по логике, уже должно быть довольно темно. А, если это Иван не ушёл, то почему?

  Она негромко чихнула, и тут же в дверях показалась фигура Ивана Андреевича в кухонном фартуке.

 – Тарелку разбил, – сообщил он.

 – Я догадалась, – хмыкнула Ирма, – А ты уже не уходил или ещё не пришёл? Ой, – потрясла она головой, – То есть ты ещё не уходил, или уже пришёл?

  Несколько секунд Иван озадаченно смотрел на жену. Потом его лицо прояснилось:
 – Я сначала уже ушёл, потом уже вернулся, потом решил ещё не уходить.

  Теперь Ирма смотрела на Ивана с явным недоумением. Он полюбовался произведённым эффектом и рассмеялся:
 – Ириска, как ты думаешь, сколько ты спала? Ты предавалась Морфею больше суток. За это время я вчера ушёл в лабораторию, вечером вернулся, а сегодня никуда не пошёл. Мне нужно поработать над аннотацией к сборнику лекций. Сейчас вот накормлю тебя куриным бульоном и пойду работать.

  Он наклонился к Ирме и прикоснулся губами к её лбу.
 – Похоже, температура спала. Как ты себя чувствуешь?

  Ирма потянулась, прислушалась к себе, даже потрясла головой.

 – Вроде бы нормально. Ничего не болит. Только слабость ужасная. Так и хочется опять на подушку.

 – Вот и отлично! Чашку свежего бульона, и опять в постель!
 
  Ирма послушно прихлёбывала бульон, борясь с приступом сонливости. Бульон был горячий, наваристый, как в детстве в Плёсе, когда бабушка затевала на обед архиерейскую уху. Тётя Марта приносила купленную у местных рыбаков свежевыловленную стерлядь и чистила её под неспешные разговоры, пока бабушка варила бульон на куриных крылышках.
 
Маленькая Ирма всегда с нетерпением ждала того момента, когда бабушка начинала процеживать готовый бульон. Он был такой красивый, янтарный, с блестящими капельками жира. Миска с варёными крылышками обычно доставалась девочке, и она с неизменным аппетитом уплетала нежное белое мясо.

  Ирма выпила бульон до дна, подумала, что неплохо бы встать и умыться, а может, как говаривал герой известного старого фильма, «замахнуться на Вильяма нашего Шекспира», да даже зубы почистить, но слабость тут же победила, и она опять уронила голову на подушку и прикрыла глаза.

  Сквозь сон, в круговерти своих мыслей и воспоминаний, она услышала голос мужа, видимо, говорившего с кем-то по телефону:
 – Что значит подозрительный? Неизученный штамм?

  И через несколько секунд, видимо, выслушав ответ собеседника, добавил:

 – Странно. Ты не ошибся? Хорошо, тогда давай проверим всё на мышах. Вирулентность, контагиозность, ну и всё остальное, как обычно. Выбери несколько линейных, отличных по географии среды обитания, и инбредных с разными мутациями, – и после паузы, – Конечно надо, только не в общий журнал. Возьми какой–нибудь блокнот. Дмитрия попроси дать тебе чистый блокнот из моего кабинета.  И всё там фиксируй, до мелочей.

 – Бедный Ванька, штаммы, мутации, эти противные инбредные мыши, – пробормотала Ирма и вновь провалилась в крепкий сон.


ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...