Я и ты одной крови... Часть 2. Глава 2

                ГЛАВА 2. ГРИНГРЁВЕ. СЕНТЯБРЬ 2009 ГОДА.



  Упругие струи горячей воды расслабляли уставшее после пробежки тело, ласкали кожу. Стоя под душем, Свенссон подставил под струи лицо, постоял несколько минут, прикрыв глаза. Потом решительно выключил горячую воду, одновременно до отказа отвернув кран с холодной. Утренняя пробежка и контрастный душ были с детства ежедневным ритуалом Эрика. Фыркая и отплёвываясь от залившей лицо ледяной воды, он, наконец, вышел из душа, тут же накинув себе на плечи жёсткое махровое полотенце. Докрасна растерев полотенцем кожу, Эрик расчесал влажные, спадающие до плеч волосы и критически посмотрел на себя в зеркало.

 Увиденное вполне обнадёживало. Да, чуть изменилась, стала мягче, линия живота. Но грудь и плечи по-прежнему были сухими и мускулистыми, светлые волосы не потеряли своей густоты. Завёрнутое вокруг талии полотенце скрывало несколько длинных шрамов на левой ноге от бедра до самой щиколотки, заодно выгодно подчёркивая узкие бёдра. Свенссон подмигнул своему отражению и влез в рукава мягкого банного халата.

  Через сорок минут Эрик, уже успевший переодеться в тёмно-коричневые вельветовые брюки и светлый кашемировый джемпер, спустился вниз, в гостиную, где у окна был накрыт маленький столик для завтрака с одним прибором. Под прозрачной крышкой томился омлет с помидорами и ветчиной, посыпанный свежей рубленой зеленью. Несколько кусочков подогретой чиабатты, крепкий ароматный кофе в высокой тонкой чашке и к нему – ломтик свежеиспечённой домашней шарлотки с начинкой из ревеня. Шарлотка растрогала Свенссона. Точно такую, с ревенем, давным-давно пекла его мать.

 Быстро покончив с завтраком, Эрик заглянул на кухню, где у плиты хлопотала Линда.

 – Линда, спасибо! – сказал он, – Завтрак, как всегда, очень вкусный,

 И, помедлив, добавил:
– За шарлотку отдельная благодарность! Вкус беззаботного детства…

  Женщина обернулась, и её кажущееся суровым лицо в одно мгновение изменилось, озарившись быстрой улыбкой. «Как будто солнце вышло из–за туч», – подумалось Эрику.

 – Я рада, – кратко проговорила она.

 – Линда, – продолжил Свенссон, – у меня сегодня много дел, вернусь поздно. Ужин заказывать не нужно, перекушу в ресторане. Дел в доме пока не накопилось, так что вы меня не ждите.

 Он улыбнулся, закончил фразу:
 – Как только я уеду, сразу начинайте отдыхать.

 – Вы бы себя поберегли, господин Эрик, – сказала Линда, – Живёте на два континента, спите мало, едите, когда попало. Простите, не моё это дело, но сердце кровью обливается, на вас глядя.

 – Не на два, на три континента, – засмеялся Эрик, – Вы ещё Штаты забыли! Ничего, Линда, я выживу, обещаю!

  Линда лишь вздохнула и, скрестив на груди руки, покачала головой.

  Выйдя на крыльцо, Свенссон помедлил, думая, спуститься ли ему в подземный гараж или двинуться пешком. Мысль о чуть изменившейся линии живота заставила его остановиться на втором варианте. Не то, чтобы он боялся «выйти из параметров», просто давно понял, что к собственному телу нужно относиться как к качественному медицинскому инструменту, то есть всегда содержать его в рабочем состоянии.

  Бодро зашагав по тротуару, Эрик Свенссон ещё раз оглянулся на окна своего дома. «Линда... как хорошо, что она есть…», – пробормотал он себе под нос.

  Линду Андерссон Эрик знал ещё с детства. Несколько раз, заходя с прогулки с мамой в офис к отцу, он мимолётно видел в приёмной высокую неулыбчивую девушку, сосредоточенно печатающую на большой, поблёскивающей чёрным боком, пишущей машинке. Обычно она лишь на мгновенье отрывалась от своего занятия, чтобы поздороваться с госпожой Свенссон и кивнуть мальчику, и тут же опять погружалась в работу.

 Линда была у отца и личным секретарём, и офис-менеджером. По какой-то, одной ей известной, причине своя жизнь у неё так и не сложилась, и, видимо, чтобы заполнить эту пустоту, она взваливала на свои, сказать честно, совсем не хрупкие, плечи все те новые обязанности, которые периодически возникали в растущей и взрослеющей компании, но повисали в воздухе, не подходя ни одной существующей должности. Линда Андерссон молча и безропотно брала на себя всё, что могла одолеть.
 
Надо признать, Свенссон-старший видел и ценил это, а потому усилия Линды никогда не оставались незамеченными, и её зарплата регулярно достигала новой, более высокой отметки. Однако на девушке это внешне никак не сказывалось. Она всегда одевалась в скромном, почти пуританском стиле, не признавала дорогих украшений, манкировала косметикой и, вместо ужина в ресторане с подругами или бойфрендом, предпочитала проводить вечера в одиночестве у домашней плиты.

 Маленький Эрик даже немного побаивался её и каждый раз, проходя через приёмную, тянул маму за руку, чтобы скорее оказаться в кабинете отца. Теперь Свенссон-младший вспоминал те годы как самое счастливое время.

  Всё изменилось в его жизни в один страшный миг, когда тяжёлый грузовик с силой протаранил их припаркованный у торгового центра сааб. Позднее следствие выяснило, что у водителя грузовика случился инсулиновый шок, и он потерял сознание прямо за рулём. Ни Эрик, ни мама не успели ещё выйти из машины. От удара машина в одно мгновение превратилась в груду изломанного металла. Госпожа Свенссон погибла на месте. Двенадцатилетнего мальчика, получившего тяжёлые ушибы и переломы, спасатели два часа доставали из покорёженного автомобиля. По счастью, он был всё это время без сознания.

  Два месяца больничной жизни, несмотря на усилия врачей и психологов, стали для мальчика адской смесью физической и душевной боли, упрямым неприятием произошедшего, постепенно переходившим в осознание того, что случилось нечто непоправимо страшное. Физические раны постепенно затягивались. Больше всего в аварии пострадала левая нога. Лучшие детские травматологи клиники собрали её, буквально, по частям, как пазл.

 Но и это уже было ещё не самое страшное. Гораздо хуже всё было с душой. Свенссон-старший, каждый день, проводивший с сыном по несколько часов, с тревогой наблюдал, как мальчик всё глубже и глубже проваливается в вязкую, тяжёлую депрессию. Впрочем, убитый горем, потерянный отец и сам чувствовал себя не лучше сына.

  Эрику навсегда врезался в память их первый с отцом вечер после того, как его наконец отпустили из больницы. Они сидели вдвоём в кухне, отгородившись закрытой дверью от пустого одинокого дома, двое мужчин, большой и маленький, объединённые общей любовью и общим горем. Эрик, пристроив на низкую скамеечку ногу, закованную в хитроумный аппарат со странным названием «илисарафф», ел прямо из баночки янтарный апельсиновый джем, прихлёбывал из чашки терпкий чай и слушал отца. Свенссон-старший преувеличенно оживлённо рассказывал про один из лучших детских реабилитационных центров в Европе, который через неделю уже готов принять Эрика.

 – Там отличные реабилитологи, тренажёры, бассейн, – возбуждённо говорил отец, – И, представляешь, там есть свой дельфинарий! Ну, помнишь, ты же мечтал раньше погладить дельфина? Вооот! А там ты через какое-то время сможешь даже с ним поплавать! Правда, здорово? Через полгода, максимум, год, ты навсегда забудешь о своих травмах!

  Но тут же осёкся, когда сын открыто глянул ему в глаза и отрицательно покачал головой.

 – Я хочу вернуться в школу. И потом, – совсем по-взрослому проговорил он, – Мне кажется, мы с тобой должны сейчас быть вместе.

  И уставился в свою чашку, чтобы не видеть, как отец часто-часто заморгал, пытаясь скрыть набегающие слёзы.

  Жизнь тяжело, болезненно возвращалась в свою колею. Снова каждое утро школьный автобус забирал Эрика у ворот дома. Но обратно привозил уже не туда. Мальчик паталогически не мог находиться один в этом доме, где столько лет жило счастье, а теперь уже никогда не будет запаха маминых духов, звука маминого голоса, вкуса маминой ревеневой шарлотки.

 Автобус привозил его к дверям лаборатории Эттлив. Эрик, неловко опираясь на костыли, огрызаясь, если кто-то из школьных друзей пытался ему помочь, выбирался из автобуса и брёл по лестнице к отцовскому кабинету. В приёмной, напротив места, где расположилась со своей пишущей машинкой Линда, ему поставили стол со стулом, и мальчик устраивался там и ждал, пока Свенссон-старший закончит свои дела.

 За время болезни он довольно сильно отстал от одноклассников, и теперь изо всех сил старался нагнать, будто от этого зависело что-то необыкновенно важное. Это давалось ему с большим трудом, видимо организм был ещё слаб для той нагрузки, которую Эрик для себя определил. Особенно тяжело ему давалась математика. Порой, пытаясь понять, как решается та или иная задача, он закусывал губу, чтобы не расплакаться от бессилия.

  Однажды, когда он в очередной раз проигрывал схватку с не желающим сдаваться предметом, Линда, идущая мимо Эрика со стаканом чая на подносе для шефа, чуть замедлила шаг, внимательно посмотрев в школьную тетрадь.

 Вернувшись из кабинета с пустым подносом, она аккуратно прикрыла за собой дверь, убрала поднос и, подойдя к мальчику, чуть склонилась за его спиной и, спустя мгновение, произнесла:
  – Мне кажется, здесь нужно начинать с последнего условия.

 – Почему? – устало-непонимающе поднял на неё глаза Эрик.

  Линда принесла ещё один стул, уселась рядом, легко и понятно объяснила Свенссону-младшему суть решения задачи.
 
  Это стало началом их большой дружбы. Линда совершенно незаметно, между делами, сумела быстро подтянуть мальчика по тем предметам, которые давались ему сложнее других. В те краткие моменты, когда она была свободна от своих многочисленных обязанностей, они играли в шахматы, в которых девушка разбиралась довольно неплохо, болтали о всех школьных новостях. Иногда Эрик помогал ей разбирать по копиям распечатанные бумаги и раскладывать их в прозрачные папки или выполнял какую-нибудь другую нехитрую работу. Порой Линда приносила из дома собственноручно испечённые пироги с яблоками, она всегда пекла их мастерски. И тогда они за партией в шахматы вдвоём уплетали их за обе щеки.

  А потом, когда Свенссон-старший, наконец, запирал свой кабинет и прощался с Линдой, они с сыном шли пешком к своему опустевшему дому. Шли молча. Отец думал о чём-то своём, сын, которому пора было разрабатывать покалеченную ногу, тяжело опирался на костыли, порой стискивал зубы от неудачного шага, но старался не показывать отцу выступавших слёз. Иногда они по часу нарезали круги вокруг дома, большой и маленький, спасая друг друга от физической боли и горя.

  Когда, наконец, Эрик избавился от громоздкого «илисарафф», к ежедневной обязательной ходьбе прибавились сеансы плавания в бассейне. Плавать мальчик давно умел и любил, а теперь это было особенно приятно. Вода плотно держала в своих ладонях покалеченное тело, придавая ему лёгкость движений и уверенность в собственных силах. И вновь они вдвоём сосредоточенными размеренными махами, порой до изнеможения, бороздили водную гладь, изредка поглядывая друг на друга. Старший – чтобы проверить, не нужна ли сынишке его помощь, младший – чтобы удостовериться, что папа видит его успехи.

  За два года упорных занятий Эрик заметно окреп и повзрослел. Глядя на него, отец любовался его широкими развёрнутыми плечами, сильными мускулистыми руками, узкими юношескими бёдрами. Пострадавшая нога Эрика, несмотря на все усилия, всё же стала немного короче, но, благодаря придуманным отцом частным урокам танцев, лёгкую хромоту удалось замаскировать плавной, словно танцующей, походкой. Стройный, с копной светлых волос, спадающих на плечи, сын теперь неуловимо походил на скандинавского бога из детской книги о древнем эпосе.
 
  К слову, и сам Свенссон-старший, благодаря принятой на себя миссии лидера в их тандеме, выглядел помолодевшим и, по крайней мере, внешне сумел справиться с горем. Глаза его вновь заискрились, походка обрела почти юношескую стремительность, сгорбившаяся было спина распрямилась. Со всей своей энергией он теперь окунулся не только в любимое дело, микробиологию, но и обрёл для себя новое занятие, занял пост главы попечительского совета благотворительного общества, поддерживающего талантливых подростков из небогатых семей.

 И это неожиданно увлекло не только его, но и Эрика, который по-прежнему всё своё свободное время старался быть рядом с отцом.

 Свенссона-старшего поначалу немного тревожило отсутствие друзей у сына.
 Эрик был ровен в отношениях со всеми своими одноклассниками, но также и совершенно равнодушен к ним. Его не интересовали ни обычные мальчишеские увлечения, какие бывают у любого четырнадцатилетнего парня, ни кокетливые взгляды девочек, страдающих от невнимания холодного красавчика.

 Отец даже собирался посоветоваться по этому поводу с психологом, когда вдруг понял простую истину: его мальчик, столкнувшись с горем и болью, просто сильно и быстро повзрослел, перешагнув через время нехитрых подростковых игр. Именно поэтому он тянется не к сверстникам, а к тем, кто старше и ближе ему по духу.

 Наверное, отчасти эта догадка стала стартом новой идеи. Свенссон-старший задумал организовать регулярные встречи талантливых ребят из разных стран. Так появился на свет международный студенческий форум биологов. Позднее Эрик не раз с удовольствием вспоминал, как поначалу подрабатывал волонтёром в том самом кемпинге неподалёку от города, который арендовался на время проведения форума, а потом и сам влился в яркую многоликую студенческую семью.

 Время было потрясающее, насыщенное событиями, наполненное дерзкими замыслами и волнующим ожиданием будущего. Собственно, это был не просто форум, а настоящий молодёжный лагерь, где спортивные игры чередовались лекциями и семинарами, ради которых в Грингрёве не без удовольствия заезжали известные учёные со всего мира. Обмены опытом по своим, хоть ещё и крошечным, но уже всё-таки открытиям в мире науки, зачастую завершались пением под гитару на всех языках у вечернего костра.

 Слухи о детище шведского филантропа и мецената Михаэля Свенссона быстро разлетелись по миру, газеты публиковали восторженные статьи. Эрик был счастлив и горд за отца.



***



  Свенссон-старший умер внезапно и быстро, прямо в своём кабинете. Привстав, потянувшись к звонившему телефону, но тут же осел в кресло и уронил голову на стол. Там его и нашла Линда, когда заглянула туда, недоумевая, почему шеф не отвечает на телефонный звонок. Прибывшие врачи развели руками, констатировав смерть. Позже выяснилось, что оторвавшийся тромб закупорил лёгочную артерию.

  Эрика рядом не было. Закончив университет, он, по совету отца, некоторое время отвёл на стажировки в лучших лабораториях мира, после чего целый год проработал сначала в волонтёрском движении медиков «Ради жизни на земле», борясь с неизвестным дотоле вирусом, поразившим местных жителей бассейна Амазонки, а потом пробыл ещё некоторое время в подобном статусе на черном континенте.

  Вернувшись назад, в цивилизацию, молодой человек узнал, что, по завещанию двоюродного дяди, давно перебравшегося в Соединённые Штаты, он не только получает приличную сумму денег, но и становится владельцем контрольного пакета акций довольно крупной фармацевтической компании. Это и смутило Эрика, воспитанного в понимании того, что мужчина должен сам добиться достойного финансового положения, и одновременно обрадовало, так как неожиданно открывало дорогу к мечте.

  А мечта у Свенссона-младшего была дерзкая, амбициозная. Эрик задумал создать в амазонской сельве собственную лабораторию. С точки зрения биологических исследований, местность малоизученная, а значит, сулившая большие научные перспективы. К тому же, во времена своего волонтерства, Эрик полюбил этот необыкновенный, так не похожий на его родину, мир, с его знойным солнцем и многомесячными тропическими дождями. Покидая его, он понял, что обязательно сюда вернётся.

  Печальная весть о кончине Свенссона-старшего настигла сына в разгар строительства. Само здание лаборатории было уже почти готово, но предстояло ещё множество работ по обустройству. Несмотря на это, Эрик бросил всё и улетел домой.

  Впоследствии он старался не возвращаться в памяти к тем первым дням после приезда. Он с трудом выдержал прощание. На него тогда навалились такое горе, отчаяние, одиночество, внутреннее опустошение, что он почти не соображал, что происходит вокруг. Просто окаменел, двигался как робот, делая то, что нужно было сделать.

  Пару дней после похорон он, отключив телефон, лежал с бутылкой виски на диване, тупо глядя в потолок. Он бы пролежал и следующий день, если бы настойчивый дверной звонок не заставил его встать с мыслью послать звонившего ко всем чертям. Прошлёпав по узкой мощёной дорожке к забору, Эрик, покачиваясь, распахнул калитку.

 За ней стояла Линда. Без всяких эмоций осмотрев потрёпанную фигуру, она спокойно сказала: «Господин Свенссон, лаборатория Эттлив – это люди, больше ста человек. У каждого есть семья, дети, планы на будущее. Их жизнь и благополучие теперь в ваших руках.»

  Линда протянула своему новому боссу довольно увесистый пластиковый пакет и, не попрощавшись, ушла. Эрик зашёл обратно в дом, заглянул в пакет. Он нашёл в нём термос с горячей наваристой куриной лапшой. Кроме термоса в пакете был большой свёрток из коричневой крафтовой бумаги. В нём оказался целый десяток румяных яблочных пирожков. Эрик прикрыл ладонью глаза. Через столько лет Линда не забыла, как нравились мальчику её пироги.

  На следующее утро, Свенссон, внешне собранный и сосредоточенный, уже сидел в отцовском кабинете. В душе его всё ещё гнездились сомнения, потянет ли он одновременно и Эттлив, и своё новое детище, или от чего-то придётся отказаться. А если придётся, то от чего? Эттлив кропотливо и дотошно создавался руками отца. Новая, ещё недостроенная и не имеющая названия, лаборатория на краю света, это многолетняя заветная мечта самого Эрика, и так много надежд и планов связывалось с её появлением. Душа новоиспечённого босса рвалась на части.

  Две недели без отдыха он с утра до вечера проводил в лаборатории. До покраснения глаз изучал документацию из отцовского сейфа, беседовал с сотрудниками, стараясь не обращать внимания на немой тревожный вопрос в их взглядах, созванивался с заказчиками, партнёрами, поставщиками биоматериала, проверял бухгалтерские счета. Рисовал на стоящим рядом со столом флипчарте прямоугольники бизнес-процессов, соединяя их острыми синими стрелками в единую схему. Постепенно он начал понимать, как просто и эффективно выстроен рабочий процесс в Эттлив. Всё, что было необходимо для самого Свенссона, это умение оперативно решать проблемы, не встроенные в сам процесс. Внезапно Эрик ясно осознал, что он должен делать.

  Наутро он попросил Линду собрать персонал в большом зале для переговоров. Линда бросила на него вопросительный взгляд, но ничего не спросила.

  Через полчаса, войдя в переговорную, Свенссон увидел десятки устремлённых на него глаз. Комната была тесновата для такой массы людей, одни сидели на стульях, другие стояли, прислонившись спиной к стене или толпились по центру. Эрик прошёл к месту, где на совещаниях обычно сидел отец, и, взяв в руку микрофон, откашлялся.

 – Коллеги, – начал он, обведя взглядом людей, – Коллеги, я понимаю, что здесь немного неудобно и тесновато, – он улыбнулся, – Но мне кажется, этот разговор нужен нам всем. Так что уж потерпите несколько минут.

  Свенссон сделал паузу, пытаясь совладать с подступившим волнением.

 – Я знаю, что вы все переживаете за судьбу лаборатории. И хочу вам сказать: Эттлив – мой дом, заботливо, по кирпичику выстроенный моим отцом, а вы все – моя семья. Я никогда никому не продам лабораторию и никогда не предам всех вас! Мы и дальше будем все вместе работать в этих стенах.

  Эрик кожей почувствовал почти неслышный вздох облегчения и опять улыбнулся.

 – Но, – продолжил он, – Не буду от вас скрывать, у меня самого, в связи с этим появилась одна большая проблема. Заключается она в том, что на куске земли, арендованной мной в амазонской сельве, я начал строить свою собственную лабораторию. И там уже есть люди, которые мне поверили и которые на меня надеются. Их я тоже не могу подвести. Кроме того, есть кредиты банков, которые нужно будет отдавать.

 Таким образом, по крайней мере, сейчас мне придётся жить и работать на два континента. Поэтому для осуществления плановых действий я назначу управляющего. Думаю, это будет один из вас, из тех, кто хорошо знает лабораторию изнутри. Сам буду периодически приезжать, а на время своего отсутствия оперативные вопросы можно будет решить по телефону или в мессенджере. Это всё, что я хотел вам сказать. Теперь, думаю, стоит выпить по чашечке кофе и продолжать работать.


  Комната тут же ожила, наполнилась движением и гулом. Через несколько минут она опустела. Свенссон сделал глубокий вдох и тоже пошёл в теперь уже свой кабинет.

  Тот день пролетел для него легко и незаметно, будто ему удалось, наконец, преодолеть земную гравитацию и взмыть на крыльях в небо. Первый раз в жизни Эрик почувствовал в себе силу брать на себя ответственность не только за собственную жизнь, но и за благополучие тех, кто видел в нём опору. Это было новое для него, удивительное чувство. Подумав, что сегодня рабочий день можно было завершить и пораньше и заняться разбором отцовских бумаг и рукописей, ворохом возвышавшихся на его столе в домашнем кабинете, до которых пока не дошли руки, Эрик выключил компьютер и уже собирался выйти из-за стола, когда в дверь негромко постучали. На пороге появилась Линда.

  Её суровое, лишённое женского обаяния, лицо с прорезавшими лоб морщинами, выглядело напряжённым, даже виноватым. Сухим, лишённым эмоций, тоном, будто и не было той старой дружбы с покалеченным душой и телом мальчиком, она сообщила, что намерена уйти из компании.

  – Новому руководству понадобится другая помощница, молодая, расторопная и привлекательная, – пояснила она своё решение, теребя в руках бумажный носовой платок.

 – Линда… – удивлённо протянул потрясённый её неожиданным, как ему казалось, предательством, Эрик, – При чём здесь возраст или внешность? Новому руководству понадобится ваша компетентность, так вам её не занимать. И потом, новое руководство – это управляющий, а им, скорее всего, станет Ларс Перссон, который сейчас ведает у нас отделом интеллектуальной собственности, ну и я, конечно. Нас обоих длинные ножки определённо не интересуют, то есть интересуют, но не здесь, – неловко попытался он пошутить, но взглянув на женщину, осёкся.

  Грубоватое лицо Линды исказилось судорогой, а глаза медленно наливались слезами.

 – Господин Свенссон… – прошептала она, – Эрик… я же не смогу… я должна буду каждый день входить в эту комнату, где уже никогда не будет…

 Она замолчала, опустив голову и с силой сжав в руках платок.

  У Эрика сжалось сердце. Чёрт, чёрт, чёрт! Вот чурбан каменный, как можно было сразу не понять, не почувствовать эту искреннюю женскую любовь, пробивавшуюся через чувство многолетней преданности! Мысленно Свенссон обругал себя последними словами. Он медленно вышел из-за стола, подошёл к женщине и взял её стиснутые руки в свои ладони.

 – Чем вы собираетесь заниматься дальше? – глухо спросил он.

  Она пожала плечами, не отнимая рук:
 – Съезжу погостить в Турку к сестре. Потом… у меня есть некоторые накопления, буду заниматься домом, сажать цветы в огороде. Что-нибудь придумаю.

  Свенссон походил по кабинету, зачем-то потрогал лист фикуса, пышно разросшегося в большом горшке у окна, помолчал.

 – Хорошо, – наконец обернувшись, произнёс он, – Пусть так и будет. Я обо всём распоряжусь. В конце концов, если решите вернуться, проблем тоже не возникнет.

  Линда Андерссон подняла глаза и с благодарностью взглянула на босса.

 – Единственная просьба, – добавил он, – Пожалуйста, дождитесь официального назначения Перссона и дайте объявление по поводу вакансии офис-менеджера.
 Женщина кивнула, наконец-то слабо улыбнулась и неслышно, что было удивительно, при её гренадерском росте и полноватой фигуре, вышла из кабинета.

  Через три дня, передав все дела новому управляющему, Эрик Свенссон уже сидел в самолёте, уносившим его на другой континент.



***



  Опять вернуться домой, в Грингрёве, Свенссону удалось лишь семь месяцев спустя, когда обустройство его новой лаборатории в Морада де ля Санта Мадре почти подошло к концу, и можно было позволить себе небольшой отдых.

 Эттлив порадовала Эрика. Дела в отцовской компании (Свенссон по-прежнему называл её отцовской) шли в гору. Ларс Перссон оказался отличным управляющим. Энергичный и целеустремлённый, он сумел не только удержать дело на плаву, но и найти новые источники для его развития.

  Ежедневные утренние совещания в бывшем кабинете Михаэля Свенссона, который теперь стал офисом Эрика, из сухих отчётов, благодаря Ларсу, быстро превратились в живое обсуждение новых грандиозных планов, в которое молодой босс каждый раз погружался с живым азартом, так свойственным молодости.

  Другое дело было – дом. Старый родительский дом, в котором когда-то звенел смех и пахло пирогами, теперь выглядел пустым, холодным, почти враждебным. Вначале Эрик изо всех сил постарался вдохнуть в него жизнь. Разобравшись с накопившимися счетами, он отмыл и отчистил от накопившейся пыли гостиную, библиотеку и отцовский кабинет. Бережно протёр в своей спальне стоявшие на полке фотографии мамы в тонких изящных рамках.
 
Но на этом его энтузиазм закончился, и на смену ему опять навалилась вязкая тоска. Свенссон даже не заглянул в левое крыло дома, где были комнаты для гостей, не зашёл в небольшой гостевой флигель, почти скрытый под ветвями разросшейся вверх и вширь старой яблони. Воспоминания о том времени, когда живы были папа и мама, когда на Рождество приезжали обе бабушки, дальние родственники отца с семьями или мамины подруги с мужьями и детьми, и дом наполнялся весёлой суетой, болтовней и запахами праздника, теперь причиняли ему почти физическую боль. Некоторое время Эрик метался между желанием снять номер в каком-нибудь отеле и съехать отсюда навсегда и мыслью о том, что это, наверное, было бы попыткой бегства от самого себя.

  Однажды, размышляя бессонной ночью о себе, об отце, о своей прошлой и нынешней жизни, Эрик вдруг с пронзительной ясностью понял, насколько одиноким в свои последние годы жизни был его отец. За долгие годы своего вдовства он так и не решился опять привести в дом женщину, очевидно, опасаясь причинить сыну новые страдания. Даже тогда, когда сын уже оперился и, в поисках себя, годами не появлялся в Грингрёве, Михаэль не стал ничего менять, хотя наверняка в его жизни встречались женщины, которые могли бы быть с ним рядом, что называется, и в радости, и в горе.

  Эрика обожгло стыдом. Каким же эгоистом он, оказывается был! Как можно было так надолго оставлять в одиночестве самого близкого, родного человека? Или, может быть, нужно было как-то поговорить с отцом, сказать ему, что нужно опять жениться, что это не было бы предательством по отношению к маме, что сам Эрик был бы рад, если бы отец снова стал счастливым?

  Нужно было… Но поздно и ничего уже не изменить.

  Внезапно Свенссон понял, что тонкая нить, связывавшая его с прошлым, ещё не прервана. Да, изменить свершившееся уже нельзя. Но ещё не поздно позаботиться о том, что пока существует. С этой мыслью он уснул, и в первый раз после приезда проспал спокойно.

  Двумя днями позже, с утра предупредив Ларса, что в офисе его не будет, Эрик вышел из дому и, посмотрев на часы, не спеша пошёл к автобусной остановке.

  Спустя некоторое время автобус остановился на малолюдной окраинной улице. Эрик вышел, снова глянув на циферблат, неторопливо побрёл вдоль по улице. Увидев нужный номер, остановился у калитки, нажал на кнопку звонка и вытянул шею, вглядываясь в заросли шиповника, скрывавшие от прохожих лаконичный двор, за которым белела стена дома. Казалось, в доме было пусто.

 Готовясь уйти, Свенссон напоследок подёргал ручку калитки. Неожиданно она оказалась незапертой, и Эрик неуверенно прошёл во двор, огляделся. Дворик был небольшой. Изгородь из шиповника окаймляла невысокий забор. Среди зарослей смородины и жимолости виднелось кресло-качалка. Брошенное на нём вязание дарило надежду на то, что хозяйка где-то недалеко.

 За спиной послышалось движение. Эрик обернулся. Перед ним с корзиной только что сорванных яблок стояла Линда Андерссон.

 Свенссон смущённо улыбнулся:
 – Простите, что без предупреждения. Калитка была открыта…

  На некрасивом лице Линды разгладились морщины:
 – Я очень рада вас видеть, господин Свенссон.

  Эта встреча определённо была необходима им обоим. Они долго сидели в саду, пили чай с мелко накрошенными в чашки свежими яблоками. Вылавливая ложкой из чая очередную яблочную корочку, Эрик рассказывал сначала о своей стройке, потом о Ларсе Перссоне. Линда внимательно слушала его, то хмурясь, то улыбаясь, то одобрительно кивая головой.

 Он замолчал и, после небольшой паузы, тихо спросил:
 – Что это я всё о себе да о себе… Как поживаете вы, Линда?

Она задумалась, опустив голову, потом вздохнула и ответила:
 – По-разному… Порой хочется мир перевернуть, но потом появляется мысль, что никому это теперь не нужно. Иногда езжу к сестре, на недельку забираю к себе её внуков. А так… копаюсь в саду, вяжу родственникам носки и кофты.

Эрик подумал, разглядывая узор на чашке, с лёгким вздохом проговорил:
 – Понятно, – и добавил, – Линда, а я ведь не просто так к вам приехал. Я к вам с предложением. Вы… вы не хотели бы ещё поработать?

Линда резко подняла голову, готовясь отрицательно покачать головой, но Свенссон её опередил.

 – Нет-нет, я не имею в виду работу в Эттлив. Дело в другом. Понимаете, я ведь теперь живу на трёх континентах, и времени ни на что толком пока не хватает, – он говорил торопливо, сумбурно, пытаясь высказать всё, что было у него на душе, – Вот домой приехал, а там пусто, холодно…

  Линда не проронила ни слова, ждала продолжения.

 – Словом, – продолжил Эрик, – Мне нужен, как бы выразиться, помощник по дому. Даже не помощник, а скорее, управляющий. Физической работы не потребуется. Просто вовремя оплатить приходящие счета, при необходимости вызвать клининговую компанию или курьера из прачечной, проследить за их работой. Завтрак я обычно делаю себе сам, ужинаю чаще всего в ресторане. Главное… – он запнулся, слегка покраснев, – Чтобы, когда я приезжаю, дома кто-то был. Чтобы горела лампа в библиотеке, пахло кофе и горячим шоколадом, чтобы цветы в доме цвели на подоконниках...

  Всё оформлю по правилам: нормированный рабочий день, выходные, оплачиваемый отпуск. Я засёк время, ездить отсюда далековато, но в вашем полном распоряжении будет гостевой флигель со всеми удобствами. Соглашайтесь, Линда, прошу вас. Обещаю, я буду самым непритязательным в мире работодателем! К тому же я нечасто бываю в Грингрёве, так что большую часть времени вы будете совершенно свободны.


  Линда молчала, наклонив голову и теребя в руках сорванный лист смородины. Эрик тоже замолчал, тревожась, не задел ли он чем-нибудь женщину.

 Но тут она подняла лицо, и Свенссон увидел, что её глаза искрятся еле сдерживаемым смехом:
  – Мне ещё никогда не приходилось работать домомучительницей, господин Свенссон! Наверное, стоит попробовать.

 – Вот и замечательно, – облегчённо выдохнул Эрик и тоже засмеялся, – Только пообещайте, что разрешите мне купить себе собаку и иногда угощать вареньем Карлссона-который-живёт-на-крыше! И не называйте меня «господин Свенссон». Для вас я всегда просто Эрик.



  Линда Андерссон опять вошла в жизнь Эрика Свенссона легко и незаметно. Официально она поступила в его дом на работу в качестве экономки. В действительности очень быстро она стала душой и сердцем старого родительского особняка. Благодаря её энергии, дом ожил, засиял чистотой и свежестью. Подоконники украсились цветочными вазонами, сад помолодел, избавившись от засохших ветвей и порыжевшей от старости газонной травы. Вместо этого здесь теперь цвели кусты шиповника и мальвы, а чуть поодаль радовала глаз невысокая альпийская горка. Линда всегда знала, что и как нужно делать, кого для этого нанять, где и на чём можно сэкономить, чтобы не выйти за рамки бюджета.
 
  По собственной инициативе новая экономка взяла на себя приготовление завтрака для хозяина. Свенссон пытался возражать, не желая перегружать работой уже не слишком молодую женщину, но вскоре сдался, ибо её завтраки были, надо прямо сказать, божественны. Эрик и сам не заметил, как старый дом вновь притянул его к себе своим теплом. Он стал приезжать в Грингрёве всё чаще и чаще, и каждый раз дом непременно встречал его светом лампы и свежими румяными пирогами.

  Свенссон всегда поражался, как при своём росте и изрядных габаритах, Линда Андерссон умела быть совершенно бесшумной и незаметной. Стоило Эрику привести в дом женщину, как экономка словно растворялась в воздухе, предварительно оставив на столе ведёрко с шампанским и проверив, всё ли есть необходимое в гостевой комнате для возможного пребывания там гостьи.
 
Дамы появлялись в доме нечасто и, как правило, на одну ночь. Правда, одна из пассий Эрика, Вильма, продержалась в роли хозяйки целый месяц, и за это время даже научилась у Линды искусству выпекания её знаменитых пирожков. Но через месяц страсть сошла на нет, и Вильма, собрав свои вещи, без сцен и скандалов отбыла восвояси.

 Эрик не мог себе объяснить, почему до сих пор у него ни разу не появилось желание создать нормальную семью. Возможно, всё дело было в том, что в далёкой юности его больно опалило первой, ещё наивной, страстью, поманившей было волнующими надеждами, но оборвавшейся странно, непонятно, оставив в душе недоумение и горечь разочарования. Но скорее всего, вторая половинка Эрика просто заблудилась на просторах планеты и пока ещё не нашла дорогу к суженому.

  Впрочем, Эрик сам себе признавался, что вряд ли существует в мире женщина, способная постоянно курсировать вслед за мужем между тремя континентами, а иной жизни он себе представить не мог. И дело не в том, что это было необходимо для зарабатывания средств. К своим сорока шести годам он уже имел весьма солидный капитал, который, без сомнения, позволил бы ему жить свободно и безбедно, но суть была в том, что Эрику такая жизнь нравилась, и он не готов был бы променять её на монотонное существование в семейном гнезде в качестве правильного отца и мужа.

  Вот и сегодня, зайдя в рабочий кабинет, Свенссон на секунду задумался, а не пригласить ли сегодня на ужин, например, Агнес, с которой они были знакомы уже целую вечность, и которая всегда была не против провести вечер в его компании. Но тут же на смену этой мысли пришла альтернативная: заняться наконец написанием давно задуманной монографии. Где-то в центре мозга со стуком опустился судебный молоток, и нудный скрипучий голос вынес вердикт: «Монография!»

«Прости, Агнес!», – усмехнулся он и уже собирался вызвать к себе Ларса, когда в кармане задребезжал мобильный телефон. Эрик вынул его и посмотрел на табло. Номер звонившего был незнакомым и, судя по коду, не местный.

 Нажав на кнопку «ответить», Свенссон услышал в трубке мягкий мужской голос: «Мистер Свенссон? Добрый день! Простите за беспокойство.» Мужчина сказал это по-английски, но с сильным славянским акцентом. Он представился, и Эрик, хоть и не сразу, но вспомнил, что познакомился с ним пару лет назад на одной из профессиональных тусовок.

 – Чем могу быть полезен? – осведомился он.

 – Мистер Свенссон, мне бы хотелось обсудить с вами один серьёзный вопрос, но не по телефону, а, если это возможно, при личной встрече.

 – Вот как? Что-то важное?

 – Да, это очень важно. Могу я узнать, будете ли вы присутствовать в октябре на Конгрессе Ассоциаций микробиологов?

 – В Париже? Да, я буду выступать там с докладом.
 – Замечательно! Тогда, если не возражаете, мы бы могли с вами встретиться, так сказать, на полях мероприятия.

 – Не возражаю. До встречи! – Эрик выслушал ответ, нажал «отбой», некоторое время с сомнением глядя на замолчавшую трубку. Звонок выглядел странным, но, поразмыслив, Свенссон решил, что от него, как говорится, не убудет, и вскоре мысли его переключились на то, чему он собирался посвятить сегодняшний день.



ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...