Ангел Милосердия

--- Ангел Милосердия

Аннотация издателя

Царская воля лишает героиню романа – дочь известного
российского дипломата графа Н.П. Игнатьева, которая
была фрейлиной императрицы – страстной,
самозабвенной, романтической и всепоглощающей любви.
Она посвящает себя благородному делу – заботе о тех,
кто страдает от ранений и болезней. На полях
сражений русско-японской войны, войны на Балканах и
Первой мировой войны она спасает тысячи жизней, но
роковая случайность сводит её в могилу. Возлюбленный
фрейлины, великий князь, по воле монарха покидает
Россию. Неожиданная встреча с внучкой великого А.С.
Пушкина пробуждает в его сердце новую страсть.
Влюблённая пара очаровала европейскую аристократию,
но семейная жизнь у них сложилась далеко не
безоблачно. Их дети и внуки породнились со многими
монаршими домами Европы.

Редактор – Калина Канева

 

Признательность автора

В ходе подготовки книги неоценимую помощь автору
оказала Калина Канева – известная болгарская
журналист и писатель, мой редактор и многолетний
соратник в работе по изучению и пропаганде
исторических связей России и Болгарии, а также
деятельности выдающегося российского дипломата –
графа Николая Павловича Игнатьева. Она щедро
делилась со мной своими познаниями и материалами,
накопленными ею в течение полувекового творческого
исследования этих проблемам, в том числе
использованными в книге фотографиями из её личного
архива. Советы и замечания К.Каневой всегда
отличались точностью оценок и неиссякаемой
доброжелательностью.

 Сотрудникам Архива внешней политики Российской
империи при Министерстве иностранных дел Российской
Федерации и Государственного архива Российской
Федерации, руководству и сотрудникам Региональной
библиотеки «Пенчо Славейков» (Варна), Народной
библиотеки «Иван Вазов» (Пловдив), а также
Художественной галерее города Разграда, помогавшим
мне в поиске уникальных исторических материалов и
предоставившим ценные документы, касающиеся роли
графа Н.П.Игнатьева в освобождении Болгарии от
иноземного владычества, а также участия его дочери –
графини Е.Н.Игнатьевой в работе российской
медицинской миссии во время Балканской войны
1912-1913 гг.

 Приношу сердечную благодарность моему давнему другу
и коллеге по дипломатической работе Леониду
Сергеевичу Баснину, праправнучке графа Н.П.
Игнатьева Ольге Николаевне Чевской, а также моим
болгарским друзьям: Станке Шоповой, Елке Няголовой,
Анастасию Дончеву, Асену Ташеву, Вылчо Друмеву,
Василу Дачеву, Виктору Простову, Младену Станеву,
Никифору Герчеву, которые помогали мне мудрыми
советами, консультациями и материалами из семейных
архивов и преданий. Фотография на обложке книги — из
личного архива Елки Няголовой.

 При подготовке книги автор нашёл много полезных
сведений в произведениях русских и болгарских
писателей и учёных: Андрюкова Б.Г., Антоновой Н.
(Болгария), Бондаренко В.В. (Белоруссия), Вересаева
В.В., Гейнце Н.Э., Деникина А.И., Дронова И.Е.,
Игнатьева А.А., Йовкова Й. (Болгария), Каневой К.
(Болгария), Карпычевой Л.А., Куприна А.И., свящ.
Махаева С.К., Мультутули П.В. и Залесского К.А.,
Новикова-Прибоя А.С., Раевского Н.А., Рерберга Ф.П.,
великого князя Романова А.М., великого князя
Романова М.М., Постернака А.В., Пикуля В.С.,
протоиерея Серебрянского М.В., Солженицына А.И.,
Фурсова А.И., Чихару И., Шмелёва И.С., Янчевецкого
Д.Г.

 Были использованы сведения, содержащиеся в
исторических документах: «Отчетъ за дъйносьта на
настоятелство на пловдивския клонъ от Бългаското
Дружество «Червенъ кръстъ» за 1911,1912 и 1913
години»; «Разградъ» – гражданско-общински въстник,
25 февраля 1895 г.; «Августейшие сестры милосердия».
Сост. Н.К.Зверева; Материалы Открытой городской
научно-практической конференции «Вопросы участия
среднего медицинского персонала в крупных и
локальных военных конфликтах XIX – XX вв.»
Ред.-сост. М.И. Кучките и в электронных ресурсах.

Предисловие к публикации Илии Пеева

 

Оглавление

[00] Роман „Ангел милосердия”– голос сердца его автора

[01] Затаив дыхание, Катя слушала маменьку...

[02] В детстве у людей случаются события, которые
каким-то таинственным образом оказывают влияние на
их будущее...

[03] За несколько месяцев до начала русско-турецкой
войны семья Игнатьевых переехала в своё имение
Круподеринцы...

[04] Летом 1878 года в Берлине делегации великих
стран подписали мирный трактат...

[05] Игнатьев активно включился в новую
деятельность...

[06] Наконец настал долгожданный день отъезда...

[07] В Париж поезд прибыл ранним утром...

[08] Чем-то особенным визит к барону Гро не
запомнился Кате...

[09] В Петербурге Игнатьевы после возвращения из
Парижа прожили несколько месяцев...

[10] Владимир, каждый раз оказываясь наедине с
Микой...

[11] Графиня Игнатьева пользовалась при дворе, где
ещё со времён Екатерины Великой нравы были далеко не
пуританские...

[12] На обитателей императорского двора в России
смотрели как на небожителей...

[13] Во время редких встреч со своей сестрой Катя
старалась понять, что происходит с Микой...

[14] Катя после бала тоже думала о встрече с Микой...

[15] В Троицу великая княгиня N. распорядилась
устроить своеобразный «завтрак на траве»...

[16] Несколько дней кряду её не покидали мысли о
князе...

[17] Вероятно, такова психология человека...

[18] Лишь с отъездом за границу великой княгини одна
из фрейлин с откровенным злорадством нашептала
Марии...

[19] Сумрачным осенним вечером сестры, взявшись под
руки, прохаживались по перрону вокзала...

[20] Оказавшись в своей комнате, Катя не смогла
сдержать своих чувств...

[21] Для Кати потянулись ничем не примечательные дни
исполнения своих обязанностей при государыне...

[22] Фрейлины Высочайшего двора представляли собой
своеобразную касту...

[23] Пасху при дворе его величества все ждали с
большим нетерпением...

[24] После приёма императрицей подшефного полка к
Кате подошла княжна Орбелиани...

[25] Накануне бала у Кати было странное
предчувствие...

[26] После бала Катю одолевали сомнения...

[27] Наступил день проводов императорской четы в
зарубежную поездку...

[28] Вернувшись к себе, Катя от переполнявших её
чувств не знала, чем себя занять...

[29] Михаил после каждой встречи с Катей испытывал
такой подъём душевных сил...

[30] Отношения Кати и великого князя стали предметом
светских досужих разговоров и сплетен...

[31] По возвращении царствующей четы из Дании жизнь
фрейлин её величества вошла в свою обычную колею...

[32] С великим князем Катя не виделась уже две
недели...

[33] О визите князя родители были предупреждены
Катей заранее...

[34] Уже на следующий день Екатерина Леонидовна
вместе с Микой отправилась закупать бельгийские
кружева...

[35] Тем временем Михаил Михайлович, узнав от отца
результат его разговора с графом Игнатьевым...

[36] Как ни тяжело было Михаилу Михайловичу при
встрече с «любимой Катюшей» начать разговор...

[37] После встречи с Катей великий князь чувствовал
себя крайне униженным...

[38] Как ни пытался бедный влюблённый развеяться и
отвлечься от тягостных дум, ничто ему не помогало...

[39] Простившись с Михаилом, Катя в состоянии
полного безразличия к жизни пришла к себе в комнату...

[40] Сколь ни радостной была встреча Кати с
родителями, сестрой и младшим братом...

[41] Оказавшись в Вене, Михаил Михайлович попытался
отвлечься от мучивших его угрызений совести...

[42] Великий князь уже имел удовольствие
познакомиться с Натальей Александровной...

[43] Узнав от Софии историю любви её родителей,
великий князь Михаил Михайлович принял для себя
решение...

[44] Александр III не разрешил Михаилу прибыть на
похороны матери...

[45] О женитьбе своего любимого Мишуньки Катя узнаёт
из письма Вареньки...

[46] И они придумали. Это было предложение Кате
отправиться в длительное путешествие по странам
Европы...

[47] В Петербурге, где в это время находились
родители, её уже ждали с большим нетерпением...

[48] Великий князь Михаил Михайлович и графиня София
де Торби пользовались уважением светского общества в
Каннах...

[49] Каждое утро Катя появлялась в больнице, где её
всегда с благодарной улыбкой встречали пациенты...

[50] Взошедший на трон цесаревич ей тоже был
известен...

[51] Было ясное солнечное утро, когда великий князь
Михаил Михайлович получил красиво оформленный пакет...

[52] После отъезда отца и братьев из Канн Михаил
Михайлович и его супруга начали готовиться к поездке
в Англию...

[53] Людей, подобных Витте, в наше время называют
«агентами влияния»...

[54] Графиня Екатерина Николаевна Игнатьева в первых
рядах добровольцев отправилась в составе отряда
Красного Креста на дальневосточный фронт...

[55] Минуло два года. И вновь судьба направила её в
Маньчжурию...

[56] Эшелон двигался медленно, стоянки на станциях и
полустанках тянулись бесконечно долго...

[57] Перед Красноярском местность изменилась...

[58] Воспользовавшись вынужденным простоем госпиталя
в Иркутске в течение нескольких дней...

[59] На станции у величественного озера Байкал была
неразбериха...

[60] По Забайкальской железной дороге поезд двигался
ещё медленней...

[61[ По прибытии в Мукден разгрузка из вагонов
заняла несколько часов...

[62] Вечером в те полчаса, которые дали Кате на
краткий отдых, произошло неожиданное для неё
событие...

[63] Среди офицеров с академической подготовкой,
каким был Алексей...

[64] Придя к себе в штабной вагон, Алексей,
расстроенный встречей с обожаемой им Катей, лёг на
диван...

[65] Обстоятельства не позволили им увидеться вновь
на маньчжурской земле...

[66] День был пасмурный. Уже начало смеркаться...

[67] Под впечатлением увиденного на фронте тяжёлые
раздумья стали часто посещать Катю...

[68] Генерал Куропаткин и его приспешники вели дело
к тому, что армия...

[69] Однажды поздно вечером, во время её дежурства,
в госпитале появился бравый поручик...

[70] Но на этой войне было много и других случаев...

[71] Ранним утром Катя давала лекарство раненому,
лежавшему по соседству с Геништой...

[72] Куропаткин появился в середине дня...

[73] Светлое, радостное чувство испытала Катя,
провожая на родину выздоравливающего Геништу...

[74] В конце февраля заметно потеплело...

[75] Войдя в палату, Катя направилась к койке
хорунжего, которому накануне сделали операцию...

[76] В конце февраля погода резко переменилась...

[77] После Мукдена графиня Екатерина Игнатьева
вместе с госпиталем была эвакуирована в Харбин...

[78] Однажды во время очередного дежурства Кате
передали просьбу начальника госпиталя зайти в его
кабинет...

[79] Встреча с Алексеем навела Катю на мысль...

[80] На следующее утро Катя заказала в кафедральном
соборе панихиду в память об убиенном Владимире и
начала собираться в дорогу...

[81] Кате в ту пору было неведомо, что известие о
гибели Владимира уже дошло до родителей...

[82] Катя не могла себе представить, что по пути в
Петербург ей придётся увидеть отвратительные сцены
разложения армии...

[83] На причале у Байкала Катя случайно
познакомилась с молодым поручиком...

[84] По прибытии в Петербург Катя узнала о болезни
отца, которого Екатерина Леонидовна перевезла в
Круподеринцы...

[85] Катя старалась больше времени проводить с
отцом...

[86] В Круподеринцы Катя ехала с горячим желанием
помочь заболевшему отцу...

[87] В судьбах людей неординарных, отмеченных
талантом или особой душевной организацией...

[88] Киев встречал добровольцев, направляющихся на
помощь братьям-славянам...

[89] Война полыхала на всём протяжении фронта...

[90] Единственным желанием рядового Друме Вылчева в
этот момент было упасть где-нибудь у разведённого
костра...

[91] На следующий день мимо поля боя проезжал на
повозке крестьянин ...

[92] Опыт, приобретённый графиней Игнатьевой во
время войны с японцами, помог ей ...

[93] О заметных результатах работы русского
госпиталя в Пловдиве стало известно командованию
болгарской армии...

[94] В больницах и госпиталях Болгарии, а также во
всех иностранных медицинских миссиях уже не хватало
мест для раненых и больных...

[95] В дворцовой столовой в покоях царицы каждый
занимал место, соответствующее его положению...

[96] Когда царица после осмотра и разговора с
ранеными покинула палату...

[97] По пути на юг, размышляя о беседе с графиней,
Элеонора подумала ...

[98] После кровопролитных боёв на фронте в Восточной
Фракии наступило временное затишье...

[99] Визит царицы в русский госпиталь оставался
несколько дней новостью номер один...

[100] Впечатления от искренней и задушевной беседы с
царицей Элеонорой в течение нескольких дней были
главной темой разговоров всего персонала госпиталя...

[101] События на фронтах развивались так, словно
невидимая рука перемешивала воинские подразделения ...

[102] Возвратившись в Софию, Элеонора, преодолевая
свойственную её характеру склонность к бережливости...

[103] Фердинанд и его окружение не были довольны
тем, как шли переговоры в Лондоне...

[104] Песня, которую пела Елена, взволновала Младена
и вызвала у него воспоминания об истории...

[105] Перед тем, как русская санитарная миссия
покинула Пловдив, Катя предпринимает поездку на
Шипку...

[106] Русские песни вновь зазвучат здесь спустя
много лет...

[107] Покидая Шипку, Катя любовалась картиной
просыпающейся природы...

[108] В конце мая государства Балканского союза
подписали с Турцией Лондонский мирный протокол...

[109] Царица Элеонора по велению своей души
стремится быть вместе со своим народом в эти тяжёлые
для него годы...

[110] Поезд, на котором русская медицинская миссия
покидала Болгарию...

[111] Когда великий князь Михаил Михайлович задумал
написать книгу...

[112] Ситуация для его высочества Михаила
Михайловича в высшем обществе туманного Альбиона
осложнилась...

[113] Великий князь по прибытии в Петербург без
промедления отправляется на фронт ...

[114] Как только запылал пожар мировой войны,
великий князь Михаил Михайлович подал прошение ...

[115] Вернувшись из Болгарии в Петербург, графиня
Екатерина Николаевна ...

[116] С первых дней войны Россию охватил невиданный
ранее народный подъём...

[117] Известие о начале войны вызвало у Кати
грустные воспоминания...

[118] Наступил дождливый сентябрь. Санитарный поезд
Свято-Троицкой общины закончил формирование...

[119] Сергей служил в первой Сибирской стрелковой
дивизии, которая в критический момент переломила ход
сражения...

[120] В конце октября, ближе к вечеру, в госпитале
появился кавалерийский полковник...

[121] Соображения, которые князь высказал Кате о
непорядках в армии...

[122] Кровопролитные бои и резкое ухудшение погоды ...

[123] В середине октября в госпитале появилась новая
медицинская сестра...

[124] Уже четвёртые сутки весь персонал госпиталя
работал в крайнем напряжении своих сил...

[125] Война и бурные события в России и за её
пределами давали Екатерине Леонидовне немало поводов
для воспоминаний...

Послесловие

 
Затаив дыхание, Катя слушала маменьку. Рассказ
поглотил всё её внимание. Воображение девочки
рисовало одну захватывающую картину за другой. То
она представляла, как героиня рассказа – фрейлина
императрицы, баронесса Юлия кружится в вихре танца
на балах в Зимнем дворце, то вместе с ней, уже как
сестрой милосердия, оказывается на заснеженных
сопках Болгарии, под свистом турецких пуль
вытаскивая с поля боя раненых русских солдат и
болгарских ополченцев.

 – Маменька, – не сдержала своего любопытства дочь,
– а была ли баронесса замужем?

 – Да, милая Катенька, – улыбнувшись, кивнула
Екатерина Леонидовна. – Когда Юлия окончила институт
благородных девиц в Одессе, её отец – герой
Бородинского сражения генерал Пётр Евдокимович
Варпаховский получил назначение командующим
резервной дивизии в Севастополе. Здесь Юлия
познакомилась с бароном Ипполитом Александровичем
Вревским и стала его женой. За большое мужество
барон трижды был награждён золотым оружием с
алмазами и надписью: «За храбрость». Ты, дорогая,
хорошо знаешь папиного товарища – генерала Михаила
Дмитриевича Скобелева, который говорил о Вревском,
что он один стоил четырёх конных дивизий. В
Кавказской войне Ипполит Александрович был тяжело
ранен. Через девять дней храбрый генерал умер на
руках у своей юной жены.

 Графиня помолчала и, вздохнув, сказала:

 – Похоронив мужа в грузинском городе Телави,
баронесса вместе с матерью и сестрой уезжает в
Петербург. Его величество государь император проявил
трогательное внимание к вдове прославленного
генерала. Её назначают фрейлиной ко двору
императрицы Марии Александровны.

 Глаза девочки наполнились слезами. Графиня, поняв,
какие чувства взволновали дочь, нежно взяла её
головку руками и поцеловала. Этот материнский порыв
ещё больше растрогал Катю. Екатерина Леонидовна не
стала её утешать, так как знала, что дочь может
разрыдаться и её трудно будет успокоить. Вытирая
платком слёзы дочери и прижимая её к своей груди,
она с горечью в голосе произнесла:

 – Такова доля русских женщин, миленькая... Ничего
не поделаешь. В наше суровое время жёны теряют своих
мужей, матери – сыновей...

 Справившись с нахлынувшими на неё чувствами, Катя
спросила:

 – А как баронесса оказалась на войне в Болгарии?

 – Светская жизнь не очень нравилась Юлии. При
малейшей возможности она стремилась покинуть
Петербург. Путешествовала по Европе...

 – А в Париже она тоже бывала? – загорелась
любопытством Катя. На днях она учила на французском
языке рассказ об этом городе.

 – Да, родная, – улыбнулась графиня, вспомнив о
своих впечатлениях во время недавней поездки с мужем
во французскую столицу.

 Пока Николай Павлович наносил визиты и проводил
беседы с премьер-министром, министром иностранных
дел и другими политиками, она знакомилась с
достопримечательностями: посещала Монмартр, Нотр Дам
де Пари, Лувр, Люксембургский сад. Она любила Париж.
Ещё до замужества несколько раз посещала его. После
секундной паузы Екатерина Леонидовна продолжила:

 – Там баронесса познакомилась с Виктором Гюго.
Оттуда поехала в Баден-Баден, где встречалась с
Иваном Сергеевичем Тургеневым, который был её давним
и хорошим приятелем... А когда наши войска
направились на Балканы, Юлия Петровна окончила курсы
сестёр милосердия, продала своё орловское имение и
снарядила санитарный отряд из добровольцев, в
который вошла рядовой сестрой...

 В воображении Кати возник образ баронессы, в
котором легко угадывались черты Екатерины
Леонидовны, по зову сердца многократно бывавшей в
киевском госпитале, оказывая помощь раненым солдатам
и офицерам, доставленным с полей сражений из
Болгарии. Может быть, такая ассоциация возникла у
неё потому, что Екатерина Леонидовна посещала
госпиталь, облачаясь в одеяние сестры милосердия.

 «Жаль, что я ещё маленькая, – подумала девочка, – я
бы тоже, как мама или как Юлия Петровна, стала
сестрой милосердия и лечила бы раненых».

 Этот рассказ произвёл на Катю сильное впечатление.
Он оставил в её памяти особые отметины. Мысленно она
часто возвращалась к трагической жизни Юлии Петровны
Вревской, которая, спасая раненых, сама стала
жертвой тяжёлой формы сыпного тифа. Кате до боли в
сердце было жаль баронессу. Иногда, оставаясь одна,
она с детской непосредственностью плакала, потому
что в её понимании было что-то несправедливое в том,
что судьба так сурово обошлась с Юлией Вревской.

 В детстве у людей случаются события, которые
каким-то таинственным образом оказывают влияние на
их будущее. Это может быть встреча с каким-нибудь
человеком или увиденное произведение искусства,
прочитанная книга, герой которой становится идеалом,
чей-то рассказ или пережитая лично история.

 Так произошло и с Катей. Образ Юлии Вревской для
неё стал своеобразным символом, а имя – высшим
проявлением милосердия и любви человека к другим
людям. Когда она оказывалась в церковном храме, то
непременно ставила свечу «За упокой рабы Божией
Иулии».

 Непостижимые силы небес начертали линию судьбы
Екатерины Николаевны Игнатьевой, в своих главных
проявлениях очень похожей на жизнь её героини.

 Она получила прекрасное домашнее образование. Её
отец Николай Павлович и мать Екатерина Леонидовна
большое внимание уделяли воспитанию детей. Катя была
четвёртым ребёнком. Старший Павлик умер ещё в
младенческом возрасте. Катя сполна насладилась
сердечной любовью не только её родителей, но и брата
Леонида и сестры Маши, которые были старше её
соответственно на пять лет и два года. Двумя годами
младше её был брат, которого, как и первенца,
назвали Павликом. Самым маленьким братьям Николаю и
Алексею было шесть лет и четыре года. Родительская
любовь к детям удачно сочеталась с
требовательностью. Николай Павлович Игнатьев был
российским послом в Константинополе. С ранней весны
и до поздней осени семья жила в посольской
резиденции в районе под названием Буюк-дере на
берегу Босфора.

 Это было безмятежное время для детей. Екатерина
Леонидовна, будучи сама высокообразованной, вместе
со своей матерью княгиней Голицыной Анной
Матвеевной, приходившейся внучкой великому Кутузову,
постоянно занималась с ними. Несмотря на большую
занятость работой, отец тоже ежедневно находил
время, чтобы проверить, как идёт учёба у детей.

 Часто родители с детьми совершали прогулки верхом
на лошадях по девственному лесу, примыкавшему к
резиденции. Иногда их сопровождал ординарец отца –
болгарин Христо. Он был богатырского телосложения. В
живописном черногорском одеянии, вооружённый длинным
кинжалом и револьвером, которые грозно торчали за
его широким поясом, он напоминал сказочного героя.
Христо отличался добрым характером и, как заметила
Катя, очень любил детей. Он учил их болгарскому
языку и просил называть себя «чичо Христо», что
означает «дядя Христо».

 Щедрая природа прибрежной зоны, благодатный климат
полуденного мира будили детское воображение Кати,
которое рисовало фантастические картины, навеянные
древнегреческими мифами. Временами ей казалось, что
за высокими кипарисами прячутся кентавры и наяды, а
заросли лавра и дикого виноградника скрывают героев
бессмертных творений Гомера.

 На всю жизнь запечатлелись в памяти Кати вечерние
часы на Босфоре. Лучи солнца окрашивают багрянцем
тихую гладь пролива. В нём, как в зеркале,
отражаются его берега: менее заселённый азиатский,
покрытый хвойными и лиственными деревьями, и
европейский – с его многочисленными строениями,
которые поднимаются террасами вверх к вершине холма.
Среди них своей монументальностью выделяются мечети
с взметнувшимися к небу минаретами и остатки древних
крепостных стен. Когда светило, похожее на
расплавленное золото, медленно погружается в воды
Пропонтиды, небеса расцветают нежными пастельными
красками, изобразить которые под силу только самому
гениальному художнику.
За несколько месяцев до начала русско-турецкой войны
семья Игнатьевых переехала в своё имение
Круподеринцы в Киевской губернии. В начале апреля
Николай Павлович выехал в Кишинёв, где царь объявил
войну Турции, залившей кровью провинции балканских
славян, стремящихся освободиться от чужеземного ига.

 Почти ежедневно, когда дети заканчивали учёбу, они
под руководством бабушки садились за написание писем
отцу, который находился в Главной ставке Его
императорского величества. Это были своеобразные
отчёты о выполнении ими заданий по различным
предметам. Леонид писал о том, как он готовится к
поступлению в Пажеский корпус в Петербурге, который
в своё время окончил Николай Павлович и которым
когда-то руководил их дед генерал Павел Николаевич.
Девочки, стараясь не наделать ошибок, писали целые
рассказы на французском или немецком языках,
доказывая тем самым своё усердие в учёбе. А Павлик
посылал отцу свои рисунки.

 Николай Павлович часто переносился мысленно в
Круподеринцы и с нетерпением ожидал вестей из дома.
Он непременно находил ободряющее слово для любимых
деток в своих письмах. В одном из них он пишет:
«Мике спасибо за милый рассказ на немецком языке.
Если сама писала, то очень изрядно. Благодарю Катю,
Павлика и Леонида. Не теряю надежды, что старший сын
захочет доказать своим правописанием и изложением,
что он действительно старший и тринадцатилетний
мальчик! ... Скажите Мике, что я надеюсь, что в
старости найду в ней полезного и учёного секретаря».

 Тёплыми весенними вечерами дети, мать и бабушка
собирались на балконе дома, откуда открывался
восхитительный вид на окрестности, чарующий своей
нежной малороссийской красотой, и дружно пели «Коль
славен наш Господь».

 В конце июля в Киев стали поступать раненые с
фронта. Екатерина Леонидовна сочла своим долгом
посещать госпитали, оказывая, по возможности, помощь
страдальцам. Обозы с больными и ранеными проходили и
мимо их Крупки, как они любовно называли своё
имение. Екатерина Леонидовна вместе с домочадцами
поила и кормила их. У неё даже было желание выехать
сестрой милосердия в один из госпиталей в Бухаресте.
Но лишь по настоянию мужа она осталась с детьми:
ведь бабушка Анна Матвеевна одна вряд ли сумела бы с
ними управиться.

 Екатерина Леонидовна с детьми и Анной Матвеевной
находилась в Киеве, когда пришла радостная весть о
взятии русскими войсками Плевны. Город, словно в
престольный праздник, расцвёл флагами. Лица людей
засияли улыбками. Ликование детей трудно описать
словами. За обедом не умолкало «ура!». То дети, то
прислуга выражали свой восторг. После дети дружно
затянули «Боже, царя храни» и церковный гимн «Славен
Бог!».

 Вскоре после плевенской победы для поправки
здоровья в Круподеринцы вернулся отец. Походная
жизнь не могла не отразиться отрицательно на его
организме. Но, несмотря на это, он был полон
энтузиазма, которым заражал всех домочадцев. Дети ни
на шаг не отходили от него. Он много рассказывал о
войне, и в его рассказах сквозила уверенность, что
теперь туркам невозможно будет остановить
наступление русских войск. Мальчики беспрестанно
расспрашивали его о сражениях, о вооружениях турок и
русских войск, о том, как был пленён Осман-паша.

 В начале декабря семья получила радостное известие:
отца Николая Павловича государь за долголетнюю
безупречную службу на благо Отечества удостоил
наследственного графского титула.

 Когда пришло известие о взятии русскими
Адрианополя, Николая Павловича срочно вызвали в
Петербург. Александр II наделил его специальной
миссией – заключить с турками мирный договор. Он, не
мешкая, выехал в Адрианополь. И вновь в Крупке с
нетерпением ожидали писем с фронта.

 После того, как в Сан-Стефано – небольшом городке
вблизи Константинополя был заключён долгожданный
мир, Николай Павлович вернулся в своё имение.
Проведённые два года всей семьёй в Крупке, до нового
назначения Игнатьева министром в Петербурге, были
счастливым временем для детей.

 Порой, глядя на их забавы, Екатерина Леонидовна
думала: «Ну, до чего же прекрасная пора – детство!
Человек, как губка, впитывает в себя новые знания.
Он только начинает понимать, сколь сложен мир. Но
ещё не осознаёт себя его составной частью. Он как бы
со стороны наблюдает за происходящим вокруг. Ему
кажется, что если и встречаются какие-то трудности,
то они легко могут быть преодолены с помощью
родителей, самая главная забота которых – это
уберечь здоровье своих чад. По мере их взросления
нарастают и трудности. Детская память не хранит
долго обид».

 Иные считают это наивностью. Но это не что иное,
как отсутствие жизненного опыта. Своим чувствам дети
предаются без остатка. Если им кто-то нравится, то
они наделяют его чуть ли не идеальными чертами. Как
правило, в детстве человек доверчив: все люди
кажутся ему добрыми и без злобных намерений. Поэтому
большинство детей, несмотря на различие в
характерах, обычно не предполагают, что кто-то может
им навредить или сделать худо. Только по прошествии
определённого времени и только когда человек
столкнётся со многими трудностями и неприятностями,
он начинает осознавать, сколь сложна и противоречива
его жизнь и жизнь подобных ему, сколь многими нитями
он связан с другими людьми и что далеко не все его
знакомые готовы добром отвечать на добро.

 «Как бы хотелось, – неотступно преследовала
Екатерину Леонидовну мысль, – чтобы наши дорогие
детки меньше встречали на своём пути людей злых,
недобросовестных и подлых. Пусть на их жизненном
пути не встретятся те испытания, которые довелось
пережить нам с Колей. Пусть отгремевшая только что
война будет последней, и никогда они не испытают
горечи потерь близких и родных, как это выпало
сегодня на долю многих и многих людей в России».

 Размышляя об этом, Екатерина Леонидовна не могла
предположить, что пройдут годы и обстоятельства
жизни в России подвергнут их с мужем и детей таким
искушениям, справиться с которыми под силу только
людям недюжинной воли и жизнестойкости.


Перекрёстные ссылЛетом 1878 года в Берлине делегации
великих стран подписали мирный трактат, который
изменил условия Сан-Стефанского договора. Он
разорвал на несколько частей Болгарию, созданную
благодаря подвигу русского воинства и
дипломатическому таланту посла Игнатьева. Известие,
пришедшее из германской столицы, повергло Николая
Павловича в уныние. Он тяжело переживал поражение
русской дипломатии, так бездарно уступившей алчному
Западу победу, завоёванную громадными жертвами
русских людей.

 В судьбе каждого человека часто бывает так –
налетят на него, как весенняя гроза, тяжёлые
испытания, покажется ему в этот момент, что он с
ними не справится. Но пройдёт некоторое время, и
вновь засияет над его головой солнце, изменится
настроение, и человек обретает обычную уверенность и
надежду на лучшее будущее.

 В середине года Екатерина Леонидовна в восьмой раз
разрешилась от бремени. Семья Игнатьевых пополнилась
новым членом. Родился мальчик, которого нарекли в
честь святого равноапостольного киевского князя
Владимира. Он стал всеобщим любимцем. Каждый из
детей старался уловить минутку, чтобы одарить
Вовочку своей душевной теплотой. Мальчик встречал
каждого смеющимся беззубым ртом и живыми
беспорядочными движениями ручек и ножек. Казалось,
его радости не было предела. Катя называла его не
иначе, как «Наш Ангелочек». Он вызывал у неё
ассоциацию с серафимами, которых она видела
изображёнными на иконе в храме Успения Пресвятой
Богородицы, сооружённом её родителями в Крупке.

 Зиму семья провела в Одессе. Это не самое лучшее
время в городе, о котором Пушкин писал: «Там всё
Европой дышит, веет, всё блещет югом и пестрит
разнообразностью живой…». Иногда откуда-то врывался
резкий, порывистый ветер. Небо затягивали тяжёлые
тучи, похожие на серую, только что выбеленную стену.
Море, оправдывая своё название, высокими тёмными
волнами злобно набрасывалось на берег, как будто
мстило ему за какую-то провинность. И всё-таки
мягкий климат, обаяние морского дыхания, ясное небо
с ярким светилом, хотя и не дарующим в эту пору
летней благодати, напоминали Кате счастливые дни
пребывания в посольской резиденции на берегу
Босфора. В вечерние часы во время одной из семейных
прогулок над морским побережьем, глядя на небо,
озарённое непередаваемой красоты закатом, она
предалась романтическим мечтаниям. В её воображении
возникли картины несущегося к берегу наперекор
северно-восточному ветру белоснежного корабля, с
палубы которого должен сойти молодой капитан. У
причала его будто бы ожидает очаровательная дама с
милой улыбкой и глазами, полными радости от
предстоящей долгожданной встречи.

 Придя домой, Катя поделилась этими мечтаниям с
Микой, которая созналась, что и ей чудилось нечто
похожее. Девочки были очень дружны. По мере
взросления они всё менее отличались друг от друга. В
их внешности всё отчётливее проступала красота их
матери, покорившая немало молодых сердец в
петербургских салонах. Нередко они поверяли друг
другу сокровенные мысли. И это сближало их ещё
больше. Часто начнёт говорить о чём-то одна из них,
вторая выслушает и признается:

 – Я тоже именно об этом хотела тебе сказать.

 Или заметит кто-нибудь из них во время прогулки
какую-то нарядную барышню, увидит привлекательного
молодого человека, то непременно в дальнейшем в их
разговоре обнаружится, что и другая сестра обратила
на них своё внимание.

 Вероятно, такова природа человека. Если люди
примерно одного возраста в течение длительного
времени бывают вместе, читают одни и те же книги, у
них складывается общий взгляд на какие-то явления и
предметы. В их речи можно заметить одни и те же
выражения и обороты. Они начинают понимать друг
друга с полуслова. Близкими становятся их симпатии и
антипатии.

 Екатерина Леонидовна давно заметила это. Рассказала
об этом мужу. В дальнейшем родители старались ничем
не нарушить гармонии их отношений. И если, к
примеру, справляли одной из них новое платье, то
непременно заказывали и другой не одинаковое, но
близкое по стилю и покрою. Благодаря этому между
девочками не было ни в чём соперничества и резких
разногласий, даже в мелочах. Внимательное,
заботливое отношение друг к другу становилось чертой
их характера. И нет ничего удивительного в том, что
все, кто в дальнейшем знакомился с ними поближе,
неизменно отмечали их доброжелательность,
готовность, по возможности, помочь нуждающимся людям.

 После очередного посещения церковного храма Катя
призналась Мике:

 – Какую замечательную проповедь сегодня прочитал
отец Илларион!

 – Я тоже хотела тебе сказать об этом, – заметила
сестра. – Все прихожане так внимательно его слушали.
У некоторых на глазах я даже заметила слёзы.

 – Как будто сейчас слышу его голос, призывающий:
«Будьте милосердны. Забывайте себя ради других...»

 – «Старайтесь сеять добро и счастье», – подхватила
Мика. – «Не забывайте Того, Кто Первый и Высший
Защитник ваш и Покровитель на земле...»

 В этот момент в воображении Кати отчётливо возникла
картина, как сквозь окна храма льются золотистые
лучи солнца, в которых ярко сияет позолота алтаря и
икон на амвоне. Высокий худощавый священник ровным и
проникновенным голосом говорит о прекрасном,
самоотверженном чувстве людей, объемлющем любовью
весь мир.

 Весна особенно благодатна в Одессе. Весь город
наполнен нежным благоуханием цветущих акаций и
каштанов. Море блестит живым серебром. Оно, словно
магнит, притягивает взоры. Его дыхание возбуждает
нервы. В это время расцветают и улицы города. Они
наполняются разноязыкой публикой в ярких, красочных
одеяниях.

 Игнатьевым не удалось вполне насладиться волшебным
очарованием весеннего города. Из столицы пришло
сообщение о повелении царя срочно явиться в Царское
Село. Николая Павловича ждало новое назначение.
Император предложил ему пост министра по делам
имуществ.
Игнатьев активно включился в новую деятельность. Но
проработал он в этом качестве недолго. После
убийства Александра II террористами, которых в то
время называли революционерами, новый царь Александр
III назначил Игнатьева министром внутренних дел.

 С этого момента граф постоянно был занят работой. У
него почти не оставалось времени для семьи.
Екатерина Леонидовна и дети испытали радостные
чувства, когда он объявил им, что летом 1882 года
они едут во время его отпуска в Париж. Начались
волнующие сборы в это путешествие.

 С восшествием на престол нового императора в
Петербурге поменялась мода. С учётом симпатий
молодого самодержца при дворе популярными стали
русские народные мотивы. Царь и придворные поменяли
свои туалеты, изготовленные по модным французским
лекалам, на костюмы и платья, пошитые в русском стиле.

 Девочкам не хотелось отстать от новых веяний. Они,
как заправские модельеры, засели за рисунки
воображаемых нарядов.

 – Маменька, – обратилась старшая к Екатерине
Леонидовне, – мы с Катюшей думаем, что лучше всего
нам сшить светло-серые платья. Этот цвет
нейтральный. Он подойдёт к любой погоде.

 А Катя дополнила:

 – Если мы выберем репсовый материал, то он будет
выглядеть празднично.

 – Я, пожалуй, соглашусь с вами, – ободрила их
графиня.

 Они показали свои рисунки Екатерине Леонидовне и
бабушке, которые стали внимательно их рассматривать.
На первый взгляд рисунки были похожи. Их отличали
лишь детали отделки. Екатерина Леонидовна поняла,
что дочери предварительно обсуждали различные
варианты, прежде чем прийти к какому-то взаимному
решению.

 – Мне нравится, что низ платья, вы хотите оформить
тремя воланами, – похвалила она рисунки. – Только
его горловину и манжеты я бы посоветовала отделать
белым гофре из шёлка или атласа.

 Немного подумав, графиня, чтобы не обидеть Катю,
спросила у неё:

 – Катенька, а тебе не кажется, что лиф платья,
украшенный красивым бантом из голубого шёлка, как
предлагает Мика, будет делать его более элегантным?

 – Правильно, – согласилась та. – И его можно
закрепить симпатичной брошью. Ты ведь нам купила две
бирюзовые броши ещё в Константинополе.

 – А какие туфли вы предлагаете? – поинтересовалась
Анна Матвеевна.

 Девочки растерянно посмотрели на неё. Они, занятые
рисунками, об этом не подумали. Екатерина Леонидовна
пришла им на помощь:

 – Недавно в Пассаже я видела высокие
светло-коричневые ботики на шнурках. Вам в них будет
очень удобно. И выглядят они нарядно.

 Сёстры с благодарностью встретили предложение матери.

 – А теперь, – попросила Екатерина Леонидовна, –
подумайте над тем, в чём поедут удивлять Париж
Павлик, Николай и Алексей.

 – Разве Лёня не сможет поехать с нами? – с
сожалением в голосе спросила Маша.

 – Он будет на выпускных сборах Пажеского корпуса, –
ответила мать.

 На следующий день дочери показали ей рисунки новых
одеяний мальчиков. Павлику они предложили строгий
френч со стоячим воротником и множеством серебряных
пуговиц сверху вниз по центру.

 – Мы считаем, что френч нужно сшить из тонкого
шевиота. А по цвету материала наши мнения разошлись.
Катя считает, что он должен быть тёмно-синий. А я –
за чёрный, – пояснила Мика.

 Екатерина Леонидовна и Анна Матвеевна поддержали
мнение младшей дочери. Бабушка высказалась за то,
чтобы сшить френч ещё и белого цвета. Для Николая и
Алексея были предложены белые косоворотки,
отделанные по вороту, груди, рукавам и низу
полосками аппликации красного цвета, напоминающие
русские узоры. Рубахи должен подпоясывать такого же
цвета пояс, а светлые брюки заправляются в сапожки
чёрного цвета. Когда подготовленные дочерьми рисунки
показали отцу, он одобрил их. После этого приступили
к изготовлению новых нарядов.
Наконец настал долгожданный день отъезда. Всем
семейством Игнатьевы прибыли на Варшавский вокзал.
Здесь же был и Леонид: ему предоставили для проводов
краткосрочный отпуск. Павлик, Николай и Алексей
старались ничем не выказать своего волнения. Им
хотелось продемонстрировать, что они уже совсем
взрослые. Волнение Анны Матвеевны передалось
Екатерине Леонидовне и девочкам. Вскоре после того,
как отъезжающие заняли свои места в вагоне,
прозвучал гонг отправления поезда. Он быстро набирал
скорость, а стоявший на перроне Леонид смотрел ему
вслед, пока последний вагон не скрылся в утреннем
тумане.

 Почти в течение всего светового дня дети не
отходили от окон вагона. Им нравилось наблюдать за
тем, как мимо пролетают живописные селения и хутора
Псковщины с куполами и колокольнями церквей,
возвышающимися над хатами. Затем потянулись
заповедные белорусские леса с непроходимыми болотами
и сияющими небесным светом зеркалами озёр.

 «Наверное, вот здесь обитают лешие и русалки», –
поделилась Мика своей догадкой с сестрой.

 Когда проезжали через Польшу, Катя увидела вдали от
железной дороги замок. Он напомнил ей о трагической
истории любви запорожского казака Андрея к красавице
панночке, дочери польского воеводы, рассказанной
великим Гоголем в повести «Тарас Бульба». Много раз
она перечитывала эту историю и каждый раз не могла
сдержать слёз от жалости к её героям. Тогда ей и в
голову не могло прийти, что через много лет судьба
забросит её в эти края.

 – Мика, дорогая, посмотри, как красив этот
очаровательный городок! – позвала она к окну сестру.
В этот момент поезд проходил по утопающей в зелени
Саксонии.

 Панорама действительно была сказочной. Весь городок
был в ползучих гирляндах цепких роз. Прихотливыми
изгибами вились они по разноцветным стенам домов
затейливой архитектуры с балкончиками и башенками.
Алые, пурпурные, бледно-розовые, фиолетовые и белые
цветы украшали окна и балконы почти каждого строения.

 – Папенька, папенька, – обратилась Маша к отцу, – а
как называется эта река?

 – Эльба, – пояснил он и добавил, – это, пожалуй,
самая красивая река Германии.

 Над рекой возвышались невысокие белесые горы,
которые окутывала таинственная дымка, поднимающаяся
с поверхности реки. Небеса отражались в её
зеленовато-синих водах. Небольшие, изящные
пароходики, не спеша, разрезали водную гладь.

 – Вот здесь, у подножия этих гор, Лорелея каждое
утро моет свои золотые волосы, – пошутил Павлик, с
озорным блеском в глазах посмотрев на сестёр.

 Он не отказывал себе в удовольствии иногда пошутить
над ними. Их просыпающийся романтизм, увлечённость
французскими романами и немецкими сентиментальными
повестями и стихами частенько становились предметом
его милых розыгрышей.

 – А в том замке на горе, – кивнул он на развалины
когда-то грозной крепости, – жил Зигфрид.

 – Милый братик, а ты на этот раз оши-и-и-бся..., –
также в шутку возразила Маша, с хитрой улыбкой
растягивая последнее слово. – Зигфрид жил не здесь,
на Эльбе, а на Рей-й-й-не-е-е...

 – Молодец, Маша, – похвалил её отец. – Ты права.
Павлик, наверное, забыл песнь «Про громкие деянья
былых богатырей»?

 – Да нет, паа-а, – стал оправдываться Павлик. – Я
помню «Песнь о Нибелунгах». Я просто хотел проверить
девочек...
В Париж поезд прибыл ранним утром. Российский посол
в знак особого уважения к Николаю Павловичу лично
приехал на встречу. Он с подчёркнутой учтивостью
поприветствовал Екатерину Леонидовну и Анну
Матвеевну, оказал внимание детям министра и
пригласил его в свою карету. Ему хотелось поговорить
tet-a-tet с прибывшим из Петербурга высшим
чиновником о новостях в русской столице и
рассказать, что происходит во французских
политических кругах. Остальные разместились в другом
экипаже. Путь до отеля занял не более получаса. По
дороге дети с нарастающим любопытством взирали по
сторонам, стараясь не пропустить ничего
примечательного. То, что читали они об этом чарующем
городе на уроках французского языка, теперь во всей
красе открылось их взорам. Посол пригласил гостей в
свою резиденцию на обед, который носил интимный
характер: на нём присутствовала только супруга посла
и семья графа. Мужчины за столом продолжали разговор
о политике, дамы обсуждали новости в культурной
жизни обеих столиц, а дети, стараясь не нарушать
приличий, молча, знакомились с подаваемыми
французскими яствами.

 Ещё до прибытия в Париж Николай Павлович, много раз
бывавший во французской столице, предложил детям
начать знакомство с городом с посещения Нотр-Дам де
Пари. Немного времени прошло с того момента, когда
Катя, а до неё Мика закончили читать книгу великого
Виктора Гюго, в которой трагические события
разворачиваются вокруг этого знаменитого собора.
Любуясь его архитектурным великолепием и слушая
рассказ об его истории, Катя пыталась мысленно
представить отдельные сцены романа. Вполголоса,
чтобы не отвлекать других от созерцания витражей и
скромного, но величественного убранства храма, Катя
обратилась к сестре:

 – Мика, я сейчас подумала о том, какими
прозорливыми были стихи Квазимодо, которые не поняла
Эсмеральда. Помнишь: «Не гляди на лицо, девушка, а
заглядывай в сердце. Сердце прекрасного юноши часто
бывает уродливо. Есть сердца, где любовь не живёт».

 Мика удивлённо посмотрела на неё и не нашлась, что
ответить. Катя в последующем много раз вспоминала
эти слова, когда не сложились отношения у Мики и её
первой романтической увлечённости – князя
Шаховского. Не могла она предположить, что и ей
жизнь уготовила испытание – самой убедиться в том,
что есть сердца, в которых не живёт настоящая и
верная любовь.

 Другим переживанием, которое осталось у неё
надолго, было посещение Гранд-опера. Уже при
подъезде к зданию театра Павлик обратил внимание
девочек на обилие декоративных элементов на его
фасаде. Их поразило великолепие и роскошь интерьера.
Но особое удовольствие дети и их родители получили
от оперы. В этот вечер давали «Риголетто». Поистине
триумфальным был успех итальянской певицы Аделины
Патти в роли Джильды.

 Через два дня граф и его семья были приглашены на
ужин к барону Гро, с которым Игнатьев поддерживал
давние приятельские связи, сложившиеся у них много
лет назад во время совместного пребывания в качестве
посланников в Китае. Анна Матвеевна осталась в
гостинице с малыми детьми.

 Кате понравился барон своей учтивостью. Изящным
комплиментом он встретил Екатерину Леонидовну, тепло
поприветствовал девочек и крепко пожал руку Павлу.
При этом каждый из них назвал своё имя. Всем своим
видом барон излучал радушие. Представив гостям свою
супругу, показавшуюся Кате немного чопорной, он
обратился к сыну – сверстнику Павла:

 – Мишель, прошу тебя, окажи любезность нашим
дорогим русским гостям. Пригласи к себе в комнату и
займи их, чтобы им не было скучно.

 – Мне очень приятно познакомиться с вами, – с
легким поклоном сказал мальчик и добавил, – Прошу
вас, – и показал жестом руки на открытую дверь
другой комнаты.

 Когда дети оказались одни, то в первый момент
наступило неловкое молчание. Катя и Мика
переглянулись. Они готовы были рассмеяться, но
усилием воли сдержали себя. Ситуацию разрядил
Павлик. Он стал рассказывать о посещении оперного
театра.

 «Хорошо, – подумала Катя, – что папенька и маменька
постоянно во время путешествия говорили с нами
по-французски. Теперь нам легко разговаривать с
Мишелем».

 Слушая Павлика, Мишель время от времени с интересом
поглядывал на Мику. Встречаясь с ней глазами, он тут
же застенчиво отводил свой взгляд. На его
смугловатых щеках появлялся румянец. От внимания
Кати не укрылось, что и сестра при этом смущенно
опускала глаза. Мальчик не был лишён
привлекательности. Его тёмные волнистые волосы,
тонкие черты лица и миндалевидные чёрные глаза не
оставляли сомнения, что через несколько лет не одно
девичье сердце станет жертвой его обаяния.
Белоснежная сорочка с тёмным бархатным жилетом и в
тон ему брючки чуть ниже колен, белые чулки,
придавали Мишелю вид героя романтического романа.

 – К сожалению, я не слушал эту оперу, – посетовал
он. Немного подумав, добавил, – Признаться, я и
Гранд-опера ещё не посещал. Меня больше увлекают
военные игры...

 Он подошёл к столу, стоявшему посредине комнаты, на
котором были расставлены оловянные солдатики двух
армий. Павлик и девочки последовали за ним.

 – Здесь у меня французская и англо-голландская
армии в битве при Ватерлоо, – с гордостью заявил он.
– Я хочу разобраться, был ли шанс у Наполеона
одержать в ней победу.

 Мальчики увлечённо стали двигать по поверхности
стола фигурки, отдельными репликами комментируя свои
действия. Девочки несколько минут наблюдали за ними,
затем, потеряв интерес к игре, отошли от стола к
книжному шкафу. Здесь каждая из них нашла себе книгу
по вкусу. Катя стала читать «Трёх мушкетёров» Дюма.
А Маша какую-то книгу Бальзака. Заметив, что девочки
отошли, Мишель уже не с таким азартом продолжал
игру. Но по-прежнему время от времени бросал свой
взгляд в сторону Мики. Примерно через час детей
пригласили к чаю у камина.
Чем-то особенным визит к барону Гро не запомнился
Кате. Но жизнь порой выводит такие крутые зигзаги
судьбы, что было бы наивно пытаться разгадать её
тайны.

 Через тридцать три года во время Первой мировой
войны (в то время у нас её называли Великой) в штаб
армии, в которой служил граф Николай Николаевич
Игнатьев, прибыла французская военная миссия. В её
составе был полковник барон Гро.

 – Позвольте спросить, уважаемый барон, – обратился
к нему Николай, – ваше имя Мишель?

 Удивлённо посмотрев на русского офицера своими
миндалевидными глазами, француз ответил:

 – Да, господин полковник. Но откуда вам это известно?

 – Более тридцати лет назад, дорогой Мишель, мои
родители, сёстры и мой брат Павел имели удовольствие
посетить ваш гостеприимный дом по приглашению вашего
отца. Павел и сёстры тепло вспоминали об этом и
рассказывали мне о вас.

 – Невероятно! Это какое-то чудо! Вы – граф Игнатьев?

 – Так точно! Меня зовут Николай, – улыбнулся он.

 Они обнялись, словно старые знакомые.

 – Я помню, как будто это было вчера, как мы с вашим
братом, дорогой Николя, управляли войсками в битве
при Ватерлоо, – весело сверкнул он своими, как агат,
глазами.

 – А где сейчас Поль? Как у него дела?...

 – Он оставил военную службу. Сейчас возглавляет
департамент земледелия.

 – О-о! Я очень рад за него. Передайте ему мои
тёплые приветы...

 – С удовольствием это сделаю… Сочту за честь,
дорогой барон, если примите моё приглашение
отужинать вместе со мной, – любезно пригласил граф.

 – Сочту за честь, – с очевидным удовольствием
ответил Мишель.

 В ходе ужина, если бы кто-нибудь со стороны
наблюдал за их беседой, то ему могло показаться, что
встретились старые добрые друзья.

 – Признаюсь вам, дорогой Николя, что я долго
вспоминал о нашей встрече. Ваша старшая сестра, ведь
её зовут Мика?... очень понравилась мне.

 – То же самое она говорила мне о вас, Мишель...

 Эти слова француз встретил с явным удовольствием.
Он начал расспрашивать о Мике и Кате. О том, как
сложились их судьбы. Рассказывая о сёстрах, Николай
не стал вдаваться в подробности. Он закончил свой
рассказ замечанием, что война изменила жизнь всех
людей в России и его сёстры, как тысячи российских
женщин, сейчас оказывают помощь воюющей армии,
ухаживая за ранеными.

 Когда они расстались, Николай подумал: «Видимо,
есть в человеке какая-то непознанная энергия,
которая передаётся посредством взгляда, рождая в
людях чувство взаимной симпатии. Так, вероятно,
произошло у Мики и Мишеля… Так случилось и у Алексея
с Марией. Помню, как он мне говорил, что на всю
жизнь ему запомнился момент, когда они встретились с
ней взглядами на балу в их княжеском доме: его как
будто током пронзило. Словно по невидимым проводам в
него вошла волшебная энергия. Он после этого ходил,
как зачарованный, надеясь на новую встречу. Ни о чём
другом он не мог думать. Позже и Мария мне
рассказывала, что нечто подобное случилось и с ней.
У них, слава Богу, всё закончилось венчанием. Князь
Урусов благословил свою дочь. Может быть, и Мика с
Мишелем, продлись их встречи, пережили бы взаимное
волшебное чувство любви? Наверное, у каждого
человека случается в детстве или отрочестве нечто
подобное. И каждый хранит в своей памяти эти чудные
мгновения, незабываемые волнения души. А кто-то всю
жизнь сожалеет, что далее таких красноречивых
взглядов не было никакого развития в его отношениях
с предметом своего обожания. Мика говорила, что
Мишель ей понравился и не более того. Но зная её
скрытный характер, трудно было предполагать, что она
сказала бы больше. О своих сокровенных чувствах она
никогда не делилась ни с кем, даже с Катей… Сейчас
же напишу письма родителям, Павлу и девочкам и
расскажу об этой удивительной встрече с Мишелем».
В Петербурге Игнатьевы после возвращения из Парижа
прожили несколько месяцев. Неожиданно они уехали в
Круподеринцы. А Павел был определён, как и старший
брат, в Пажеский корпус. По непонятным для Кати в ту
пору мотивам отец вышел в отставку. Лишь повзрослев,
она узнала, что причиной этого стал разработанный
министром Игнатьевым проект изменения
государственного устройства, который предусматривал
воссоздание Земского собора как высшего
представительного органа власти. Александр III
воспринял этот документ как попытку ограничить его
самодержавие.

 Родители не касались этой темы в присутствии
девочек. Катя и Мика интуитивно ощущали, что в жизни
их семьи произошло нечто неординарное. Это они
чувствовали по настроению отца, который внешне, хотя
и крепился, старался не показывать своего душевного
расстройства. Тем не менее исчезла его обычная
весёлость и неуёмная деятельная энергия. Мать своим
поведением показывала детям, что нужно душевнее и
трепетнее, чем обычно, относиться к отцу. И девочки
уловили этот настрой. Они окружили Николая Павловича
такой трогательной заботой, что порой это вызывало у
него слёзы. Если он, к примеру, собирался по
каким-то делам поехать из Крупки в своё соседнее
село, то Катя либо Мика находили повод, чтобы
отправиться с ним. И он с благодарностью принимал их
просьбы.

 Год пролетел незаметно. Родителям надо было
определять будущее девочек. Пользуясь тем, что
император по-прежнему высоко ценил его как
профессионала, граф сумел устроить Мику фрейлиной
великой княгини N. Она была супругой дяди
царствующего императора Александра III. В это время
отношения супругов были в кризисе. Великая княгиня
тяжело переживала измену мужа с очаровательной
балериной Мариинского театра. Она нуждалась в словах
утешения близких людей. В своей юной фрейлине
великая княгиня нашла чуткую и понимающую подругу,
умеющую найти душевное слово, которое вселяло в неё
некоторое успокоение. Пригласив после завтрака к
себе фрейлину, великая княгиня разоткровенничалась.

 – Знаете, Мика, – с заметным немецким акцентом
сказала она, – в это августовское утро я вспомнила
нашу первую встречу с Тино. (Так ласково на немецкий
лад она называла мужа). Он тогда гостил у нас. В это
время в Саксонии все дома и улицы утопают в цветах.
Начинаются народные гулянья. Повсюду звучит музыка.
У всех радостное настроение. Представший предо мной
в момент нашего знакомства молодой и красивый
русский великий князь показался мне сказочным
принцем. Я не могла не влюбиться в него. А через два
дня и он мне признался, что полюбил меня с первого
взгляда.

 Глаза великой княгини наполнились слезами. Поняв её
состояние, Мика взяла её руку и, нежно поглаживая, с
тихой грустью произнесла:

 – Ваше высочество, не каждому дано такое счастье –
испытать глубокую взаимную любовь, какая была у вас
с великим князем.

 – Да, милая, но где сейчас эта любовь?

 – Может быть, любовь такое чувство, которое подобно
морским приливам и отливам? – попыталась успокоить
её фрейлина.

 – Дай Бог, чтобы это было так...

 – Я читала в одном французском романе, ваше
высочество, что у мужчин бывает критический возраст,
когда они повышенный интерес проявляют к молодым
особам и даже порой переживают увлечённость ими...

 Но, спохватившись, добавила:

 – К счастью, это чувство у них быстро проходит...

 – Но у Тино эта увлечённость затянулась... До меня
доходят слухи, что в Крыму он повсюду появляется с
этой бессовестной балериной...

 Великая княгиня старалась никогда не называть по
имени пассию своего мужа.

 Не найдя, чем можно было успокоить великую княгиню,
Мика с глубоким вздохом произнесла:

 – Всё проходит, как сказано в писании о царе
Соломоне… Пройдёт и это...

 Придворные сплетницы уже успели донести до Мики,
как драматически развивались отношения
великокняжеской четы. Когда-то, появившись в
Петербурге за год до замужества, саксонская
принцесса очаровала царское окружение своей
красотой, изяществом, весёлым нравом, добродушием и
непосредственностью в общении со всеми. Она с
усердием стала изучать русский язык, приняла
православие. Некоторые находили в её внешности
сходство с Марией Стюарт. Это можно было заметить и
в её портрете, который висел в одном из залов дворца
в Павловске, где проживала великокняжеская семья.
После замужества великая княгиня активно занялась
благотворительной деятельностью. Становится
попечительницей нескольких приютов и больниц. Её
увлечённость музыкой разделяет великий князь. Они
часто вместе играют на рояле, пытаются сочинять
романсы на стихи русских и немецких поэтов. Муж
приобщил её к стихам своего воспитателя поэта
Жуковского.

 В этот момент ей пришла в голову мысль пригласить в
Петербург композитора Иоганна Штрауса.

 Об этом Мике доверительно поведал князь Владимир
Шаховской, не скрывавший к фрейлине своей симпатии.
Он был одним из молодых адъютантов великого князя.

 – Австриец с блеском выступает во дворцах нашей
столицы, здесь, в Павловске, и в Стрельне, – говорил
Владимир, не скрывая от Марии ироничной улыбки. –
Его обаяние покоряет многие сердца петербургских
красавиц. Он посвящает нашей великой княгине вальс и
кадриль, которую назвал «Терраса Стрельни». И её
сердце не устояло перед этим опытным искусителем...
Среди придворных поползли сплетни об её романе с
композитором. Слухи дошли и до мужа. С тех пор между
супругами как будто пробежала чёрная кошка...
Владимир, каждый раз оказываясь наедине с Микой,
подчёркивал своё особое доверительное отношение к
ней. Видимо, для большей убедительности он несколько
раз напоминал, что имел удовольствие учиться в
Пажеском корпусе вместе с её старшим братом
Леонидом. Постепенно Мика также стала оказывать ему
мелкие знаки внимания, давая понять о своей к нему
расположенности. Молодой девушке трудно было не
поддаться обаянию высокого, стройного брюнета,
принадлежащего к великосветскому обществу. Его
галантность и аристократические манеры импонировали
графине. Карие глаза князя всегда загорались
каким-то трепетным светом при встрече с Микой. Она
стала замечать, что ей всё чаще приходило желание
хотя бы тайком увидеть его. А если удавалось
обменяться с ним несколькими фразами наедине, то
вечером она подолгу не могла заснуть, вспоминая
минуты их встречи. Это у неё было первое настоящее
чувство, которое постепенно захватило всё её
существо. По тому, что при встречах на её щеках
появлялся предательский румянец и голос начинал
дрожать, князь догадался о состоянии девушки.
Сделанное им открытие явно льстило его самолюбию.
рафиня Игнатьева пользовалась при дворе, где ещё со
времён Екатерины Великой нравы были далеко не
пуританские, славой «девы целомудренной» и
«высоконравственной». Об этих качествах своей
фрейлины великая княгиня поделилась с императрицей.
Царица, однажды увидев Мику на балу в Петергофе,
пригласила её присесть рядом с ней и попросила
рассказать о себе. Эта беседа оставила у государыни
приятное впечатление. И когда граф Игнатьев
обратился с ходатайством к императору об устройстве
своей младшей дочери фрейлиной ко двору его
величества, то неожиданно получил ответ, что её
императорское величество императрица Мария Фёдоровна
изъявила желание взять его дочь Екатерину Николаевну
в свою свиту.

 В доме Игнатьевых началась подготовка к важнейшему
экзамену в жизни Кати.

 – Маменька, – обратилась Катя к Екатерине
Леонидовне, – посоветуй мне, в каком платье
предстать на аудиенции перед её величеством?

 Зная вкусы царицы, графиня предложила заказать
строгое, но элегантное платье. После продолжительных
поисков различных вариантов Катя показала матери
свой рисунок.

 – Наверное, такой стиль подойдёт? Приталенное
скромное платье будет выглядеть изящным, если его
пошить из тонкой шерстяной шотландки в крупную клетку.

 – Да, Катенька, выглядит симпатично.

 – А как тебе – если воротничок сделать стойкой?

 – Сам рисунок ткани подсказывает такой вариант, –
согласилась мать и посоветовала: – Планку лифа надо
завершить в районе талии изящной баской. Это
подчеркнёт достоинство твоей фигуры.

 Катя быстро поправила рисунок. А Екатерина
Леонидовна продолжила:

 – Думаю, в том же стиле следует оформить и низ
платья. А если скроить рукава по косой, то это
добавит изысканность всему наряду.

 В таком платье, без дорогих украшений, с лёгкой
завивкой зачесанных назад и собранных в тугой узел
своих каштановых волос Катя появилась перед царицей.
Её красота и молодость, открытый взгляд, грациозная
пластика сразу понравились императрице. Поговорив с
ней по-французски и по-немецки, Мария Фёдоровна
убедилась в начитанности и широком кругозоре своей
новой фрейлины.

 Императрица принимала её в своём кабинете. Войдя в
него, Катя в первый момент пришла в изумление: она
не могла представить себе, что русская царица живёт
в маленьких покоях, обстановка которых
свидетельствовала об отсутствии малейших признаков
роскоши. Кабинет императрицы, как и рабочий кабинет
царя, а также комнаты детей располагались в
невысоком сводчатом антресольном этаже Арсенального
каре Гатчинского дворца. Позже Катя узнала, что
Мария Фёдоровна с любовью называла эти помещения
«прелестными пароходными каютами». Всю мебель царь и
царица подобрали сами, исходя из собственных вкусов
и пристрастий. В кабинете китайские фарфоровые вазы
удачно соседствовали с фигурками животных из
датского фарфора. Однажды государыня призналась: «Я
люблю нашу прекрасную Гатчину с нашими маленькими,
но очень удобными комнатами, которые стали даже
более красивыми потому, что я взяла только старую
красивую мебель в стиле Жаков прошлого века».

 Взойдя на престол предков после убийства его отца
террористами, Александр III для обеспечения
безопасности своей семьи переехал на постоянное
жительство в Гатчинский дворец. С чувством
брезгливости и крайнего раздражения он признавался:
«Я не боялся турецких пуль и вот должен прятаться от
революционного подполья в своей стране».

 Им руководил не столько страх за свою жизнь,
сколько опасения, чтобы его любимая Российская
империя не подвергалась опасности потерять ещё
одного государя. Были и другие преимущества от
переезда императора. Расстояние, отделявшее Гатчину
от столицы, позволило царю сократить свои
представительские обязанности, которые ему не очень
импонировали. Кроме того, в результате этого
значительно уменьшилось количество визитов
родственников, докучавших его бесконечными
просьбами. Придворные давно заметили, что его
утомляли бессмысленные семейные посиделки. Он не
желал бесцельно тратить драгоценное время на
малосодержательные разговоры со своими родными и
двоюродными братьями и дядями. Не без основания он
полагал, что любую встречу с ним родственники
использовали, чтобы обратиться с очередной просьбой.
В Гатчине он мог всецело предаваться трудам и
заботам о великой и многострадальной отчизне.

 После встречи с императрицей Катя написала письмо
родителям. В нём сообщила, что, к удивлению своему,
во время приёма у государыни она совсем не
волновалась. Царица проявила к ней внимание, была
проста в обращении и доброжелательна.

 «Её величество, – писала Катя, – в конце беседы
лично пожаловала мне Фрейлинский шифр со словами:
«Отныне, голубушка, этот шифр должен украшать твой
наряд на официальных встречах».

 Я выразила ей сердечную благодарность и поцеловала
её царственную руку. Через три дня мне предстоит
сопровождать её величество в оперу. Я впервые украшу
своё вечернее платье этой золотой брошью в виде
монограммы государыни, увенчанной короной и
усыпанной бриллиантами. Бант на голубой муаровой
ленте очень гармонирует с нежно-лиловым цветом моего
платья, фасон которого, маменька, мы выбрали с
тобой, когда Мика написала о вкусах государыни».

 Содержание и тон письма убеждали родителей, что
Катя пришлась ко двору её величества. Это вселило в
них надежду, что о будущем дочерей можно быть
спокойными.
На обитателей императорского двора в России смотрели
как на небожителей. Для девушек из аристократических
семей стать придворными дамами считалось исполнением
их заветной мечты. Это открывало перед ними
замечательные перспективы для устройства будущей
жизни. Как правило, фрейлины выходили замуж за
представителей высшего света: старших офицеров
императорской гвардии или Генерального штаба,
действительных статских советников, дипломатов,
крупных землевладельцев и промышленников.

 Императрица с предубеждением относилась к
выпускницам Смольного, из которых в основном
набирались фрейлины. Она ценила благочестие. Но
редко кто из окончивших этот институт отличался
таким качеством. Ученицы имели полную свободу в
чтении французских романов, которые в ту пору в
петербургском обществе имели большой успех. На
мораль многих молодых особ такое чтение оказывало
совсем не благотворное влияние. При общении с
некоторыми из них царица вынесла впечатление об их
поверхностном и легкомысленном воспитании. Внешняя
привлекательность многих из них контрастировала с
внутренним содержанием: им не хватало подлинной
культуры. Поэтому Мария Фёдоровна сразу выделила
среди них графиню Игнатьеву.

 Царица женской интуицией уловила, что от Кэт, как с
самого начала она стала называть новую фрейлину,
ничто не грозило её семейному спокойствию. В
отношениях между венценосными супругами царили
любовь и взаимопонимание. Правда, при дворе нашлись
«доброхоты», которые вскоре после венчания
цесаревича Александра Александровича и Марии
Фёдоровны, как после православного крещения стали
называть датскую принцессу, нашептали ей о юношеских
увлечениях супруга. Но за прошедшие после венчания
годы у неё не было повода усомниться в неверности
любимого. Он в этом смысле был прямой
противоположностью своего отца, который при жизни
законной супруги не скрывал своего романа с княгиней
Долгорукой. При дворе, несмотря на прошедшие
несколько лет после трагической гибели императора
Александра Николаевича, продолжали судачить о его
супружеской неверности. Поэтому вполне естественно,
что Мария Фёдоровна всеми силами старалась не
допустить появления малейших соблазнов для своего
мужа. Она довольно скоро стала доверять новой
фрейлине свои сокровенные мысли, будучи уверенной,
что Кэт никогда и ни в чём её не подведёт. Катя
ценила такое отношение. Доверие всегда обязывает.
Окружающие довольно быстро поняли, что ровный,
доброжелательный характер графини Игнатьевой,
которая всегда отвечала на обращённые к ней вопросы
или просьбы с милой улыбкой, таит в себе
непреклонность и твёрдость, если дело касается чести.
Во время редких встреч со своей сестрой Катя
старалась понять, что происходит с Микой. От её
прежней жизнерадостности не осталась и следа. Она
стала сосредоточенной и задумчивой. На новогоднем
балу в Зимнем дворце сёстрам удалось на короткое
время уединиться. Катя перед этим заметила, что Мика
танцевала с привлекательным молодым офицером и они о
чём-то увлечённо разговаривали.

 – Тебе очень идёт этот светло-голубой цвет, –
указав глазами на её платье, сделала Катя комплимент
сестре.

 Её точёная шея была украшена жемчужным ожерельем.

 Накануне бала Мика советовалась с Катей, какой
наряд ей выбрать для этого торжества. Зная вкусы
императора и его окружения, ей хотелось иметь
платье, напоминающее костюмы русских боярынь
семнадцатого века. Увидев её перед балом, великая
княгиня пришла в восторг.

 – Какая чудесная диадема с вуалью у вас, милая! – с
довольной улыбкой похвалила она свою фрейлину.

 – Идея её изготовить принадлежит моей сестре, –
скромно отреагировала Мика. – Она также посоветовала
мне эту бархатную накидку с норковой отделкой.

 Накидка удачно гармонировала с голубым платьем из
атласа, скроенным с большим вкусом и подчёркивающим
её ладную фигуру.

 – А мне понравился твой розовый газовый шарфик, –
переводя дыхание после вальса, ответила Мика сестре.

 – Мне его на Новый год подарила государыня, –
просто, чтобы это не прозвучало как похвальба,
сказала Катя.

 – У нас сейчас ситуация не располагает к подобному,
– глубоко вздохнув, намекнула Мика на обстановку в
семье своей патронши.

 Не склонная к разговору на щепетильную тему о
взаимоотношениях в великокняжеских семьях, Катя
спросила:

 – А как зовут твоего партнёра по вальсу?

 Мика зарделась, но не без удовольствия ответила:

 – Князь Владимир Шаховской.

 И после секундной паузы спросила:

 – Катя, ты не находишь, он внешне чем-то напоминает
нашего Вовочку?

 Катя ответила не сразу. Ей, по правде, этого не
показалась. Она отыскала глазами князя, который в
этот момент любезничал с другой фрейлиной великой
княгини N., присмотрелась к его внешности и, чтобы
случайно отрицательным ответом не задеть самолюбия
сестры, проговорила, растягивая слова:

 – Да, пожалуй, ты права… В чертах его лица есть
что-то, напоминающее Вовочку.

 Сделала небольшую паузу и, посмотрев в глаза
сестре, спросила с интонацией, понятной только им
двоим:

 – Мика, это он?

 – Да, – смущённо ответила она.

 Катя молча смотрела на неё. От этого вопрошающего
взгляда Мика смутилась, что было крайне редко между
сёстрами. Они помолчали. Мика ожидала другой реакции
сестры. Ей казалось, что Катя должна была радоваться
за неё. Но та почему-то встретила эту новость, столь
важную для Мики, с несвойственной ей прохладой, как
будто опасалась за будущее дорогого ей человека.

 Уже находясь в Павловске, оставшись одна, Мика
мысленно вернулась к их разговору.

 «Не могу понять, что могло Кате не понравиться в
князе? Он ведь такой милый! В нём столько обаяния!
Все мне только об этом и говорят. И даже великая
княгиня выделяет его среди других адъютантов его
высочества... Какая девушка может устоять перед
ним?! Просто Катя его не знает. Мало ли что ей
показалось с первого взгляда. Ей бы радоваться за
сестру. А может быть, она завидует мне? – мелькнула
ревнивая мысль. Но она её тут же отогнала. – Нет.
Катенька не может завидовать. Она не такая. Здесь
что-то другое. Может быть, ей стало обидно, что в
неё ещё никто не влюбился?»

 Мысли стали путаться. Сказалась усталость дня, и
она заснула.
Катя после бала тоже думала о встрече с Микой. И
утром следующего дня, по дороге в Гатчину, где
постоянно проживал император с семьёй, она
вспоминала разговор с сестрой.

«Бедная Мика. Не смогла устоять перед чарами князя.
Ведь ему нужны романтические приключения. Поэтому он
и увлёк Мику. А жену он будет выбирать из богатого
аристократического рода. Ему нужна писаная
красавица. Мика, конечно, красивая, но ей, как и
мне, всегда при дворе найдутся конкурентки. Мике не
нужны любовные забавы. Она – человек глубоких
чувств. И предаётся им без остатка. Уже потому, с
каким выражением лица князь Шаховской любезничал с
какой-то фрейлиной, можно сказать, что сладострастие
в его характере. И даже, если паче чаяния, их
отношения разовьются в супружеские, то у Мики будет
много поводов для мук ревности».
В Троицу великая княгиня N. распорядилась устроить
своеобразный «завтрак на траве», для чего должны
были подыскать подходящую красивую поляну в одной из
ближайших к Павловску рощ. На прогулку были
приглашены наиболее близкие к ней дамы, несколько
офицеров из свиты его высочества и прислуга. Дни в
эту пору стояли прелестные. Ясное безоблачное небо,
озарённые солнцем изумрудные рощи и берега реки
Славянки, покрытые шелковистыми травами, похожими на
разноцветные персидские ковры, отражались в её
спокойных водах. Эта картина создавала у всех
приподнятое, праздничное настроение. Сидящих в
каретах дам сопровождали гарцующие на рысаках
офицеры. Среди них гордой посадкой и бравым видом
выделялся князь Шаховской на резвом буланом
аргамаке. Когда он поравнялся с каретой, великая
княгиня с улыбкой обратилась к нему:

 – Вольдемар, вы мне напоминаете средневекового
рыцаря, сопровождающего с отрядом телохранителей
французскую королеву.

 Польщённый её вниманием, князь ответил комплиментом:

 – Во всей Франции ни в Средние века, ни сейчас не
найти таких красавиц, какие удостоили меня чести их
сопровождать.

 Дамы встретили его галантный ответ одобрительными
улыбками.

 Весело и непринуждённо проходил завтрак. Все
хвалили великую княгиню за идею отпраздновать Троицу
на природе. Французское шампанское кружило головы.
Наконец всем захотелось прогуляться.

 Рядом с Микой шёл князь Шаховской, развлекая её
последними анекдотами, популярными в офицерской
среде. Графиня с замиранием сердца слушала его, хотя
некоторые из шуток показались ей несколько
фривольными. Когда они уединились под мрачные своды
хвойных великанов, Мика с опаской произнесла:

 – Здесь так таинственно!

 – Представьте, графиня, что мы в храме, –
полушёпотом сказал князь.

 – Действительно… Тишина какая-то величественная!

 – Здесь человеку хочется слиться с лесом, со всей
природой.

 В этот момент Мика случайно задела ногой ветку. Она
бы потеряла равновесие, но крепкая рука Владимира
подхватила её. Он прижал девушку к себе и поцеловал.
У неё всё поплыло перед глазами. Она испуганно
посмотрела на князя. Он с жаром произнёс:

 – Мика, дорогая! Я с первого взгляда полюбил тебя!

 Мика закрыла лицо руками. Князь нежно взял её за
плечи, прижал к себе и прошептал:

 – Любимая! Самая, самая прелестная! Ты моя, моя!

 Мика опустила руки и тихо проговорила:

 – Владимир, но вы меня совсем не знаете.

 А он продолжал осыпать её поцелуями.

 – Не надо! Не надо! – настойчивей проговорила она.

 Ей всё-таки удалось отстранить князя. Чтобы
успокоить его, она тихо, но твёрдо сказала:

 – Идёмте, Володя! А то нас потеряют и начнут
искать. Получится неудобно.

 Эти слова охладили пыл князя. Мика решительно взяла
его под руку и повела к тому месту, где проходил
завтрак.

 Всю обратную дорогу она тайком поглядывала на
князя, стараясь не встретиться с ним глазами. А
вечером, оставшись одна, она мысленно вновь и вновь
возвращалась к сцене в лесу.

 «Какой он сильный! – с восхищением думала она. –
Наверное, когда я запнулась и начала падать, он мог
бы легко поднять меня и на руках понести, как
пушинку. – Ей даже показалось, что она ощущает на
себе его руки. Тело охватила истома. – Хорошо, что я
остановила его страсть! Иначе и я и он могли бы
потерять контроль над собой… В следующий раз надо
быть осмотрительней. Он такой пылкий!»

 Она долго не могла заснуть. В эту ночь она
несколько раз просыпалась. Ей снились какие-то
кошмары.
Несколько дней кряду её не покидали мысли о князе.
Ей хотелось его увидеть снова. Но он был занят
службой и не показывался в Павловске.

 Потянулись унылые однообразные дни. Прошёл месяц.
Великая княгиня решила по субботам устраивать
«журфиксы». Постоянными гостями на них приглашались
несколько знакомых молодых офицеров. Среди них был и
князь. Оказалось, он обладал красивым баритоном.
Знал несколько модных романсов. Это его качество по
достоинству оценила хозяйка приёмов, которые
проходили в Греческом зале дворца. Она обыкновенно
садилась за рояль и исполняла произведения
австрийских, итальянских и немецких композиторов.
Как правило, кульминацией этих импровизированных
концертов были вокальные номера, которые исполнялись
фрейлиной – княгиней Долгорукой, обладавшей приятным
сопрано, и князем Шаховским.

 После одного из таких приёмов Мария и Владимир
прогуливались по аллеям дворцового парка.
Серебристая луна отбрасывала таинственные тени от
высоких деревьев на лужайки и газоны. Птицы в эту
пору уже не поют. Только стрекозы, иногда пролетая
мимо, своими крыльями нарушали блаженную тишину.

 – Я не могу забыть тех упоительных мгновений,
которые пережил в лесу во время пикника, – прервал
молчание князь.

 – Я тоже часто вспоминаю об этом, – едва справляясь
с волнением, произнесла Мика. – Только прошу вас,
Володя, не надо форсировать события.

 – Я не форсирую! Я ничего не могу поделать с собой!
Когда мы вместе, мной овладевает какое-то безумие! Я
готов взять тебя на руки и целовать, целовать до
бесконечности!

 – Меня трогает ваше внимание... Но надо сохранять
благоразумие, – попыталась она успокоить его.

 – Когда человек любит всем существом своим, он
забывает о благоразумии!

 Князь резко повернулся к ней. Обнял и поцеловал. Он
ощутил дрожь в теле Марии. Это придало ему новые
силы… Словно ангел уберёг её от любовного соблазна.
Трудно сказать, чтобы мог ещё позволить себе князь,
если бы она не опомнилась и с усилием, но нежно не
отстранила его от себя со словами:

 – Дорогой Владимир, нам надо возвращаться... Её
высочество может потребовать меня к себе. Начнут
меня искать... Это вызовет недовольство великой
княгини.

 Князь внял просьбе Марии. Они повернули к ярко
сиявшему окнами дворцу, из которого доносились
приятные звуки итальянской мелодии.

 Войдя в зал, Мария заметила, как игравшая на рояле
великая княгиня мельком взглянула на неё и князя. В
её взгляде блеснули какие-то новые, до того
неизвестные графине огоньки.
Вероятно, такова психология человека. Когда он
находится под властью чувств, он порой не замечает
очевидного. Словно невидимая пелена закрывает от
него реальность. Он идеализирует того, кто вошёл в
его сердце. Иногда наделяет его несвойственными
привлекательными чертами. Отгоняет от себя мысль,
что в характере его любимого может быть что-то
отрицательное. Всё в нём видится в радужном свете.
Попытки близких людей предостеречь его от возможных
неприятностей влюблённый человек встречает с обидой.
Ему кажется, что несправедливо вторгаются в
сокровенную сферу его души. А если чувство
влюблённости не взаимное, то, как правило, для
любящего человека эта история оканчивается
драматической, а то и трагической развязкой.

 Такое испытание непостижимый рок приготовил и
Марии. Она стала замечать, что великая княгиня в
последнее время начала прихорашиваться. Она уже не
появлялась на людях, даже перед ней, как особо
доверенной фрейлиной, в небрежном виде,
непричесанной и не благоухающей изысканными
парижскими духами. Мика ещё не знала, что дамы
бальзаковского возраста могут переживать возвращение
волнующих чувств своей молодости. Великая княгиня,
выбирая себе наряды к вечернему чаю, на который она
имела обыкновение приглашать не только своих
фрейлин, но и адъютантов супруга, подолгу примеряла
одно платье за другим, добиваясь того, чтобы скрыть
предательскую полноту. Всё реже великая княгиня
заговаривала с Микой о неверности мужа, о его
любовной страсти. Она уже не упоминала о нём с
прежним раздражением и холодным отчуждением. Уже не
изводила окружающих упрёками в безразличии к её
слабеющему здоровью. К ней возвращалось желание
играть на рояле. Особенно в присутствии гостей. Она
даже стала напевать романсы. В её глазах появились
лукавые огоньки. И это при том, что до Петербурга
по-прежнему доходили слухи о всё более откровенных
любовных похождениях её мужа. Придворные из уст в
уста передавали слова великого князя, сказанные им
при представлении знакомым своей любовницы в
крымском имении Ореанда: «В Петербурге у меня жена
казённая, а здесь – законная».

 И вдруг в Петербург из Ореанды прибывает великий
князь. Он должен был принять участие в заседании
Государственного совета. Невольно Мика становится
свидетельницей неприятных семейных ссор
великокняжеских супругов. Взаимные обвинения
сыпались одно за другим. Они не стеснялись
присутствия уже взрослеющих детей и прислуги.

 Встретившись с сестрой, Мария с искренним
огорчением посетовала:

 – Я оказалась свидетельницей отвратительных сцен. –
Она призналась в этом, несмотря на своё правило
никогда не говорить ни с кем о происходящем в
окружении великой княгини.

 Не видевшая никогда сестру в таком возбуждении Катя
с тревогой в голосе спросила:

 – Что случилось? Ты чем так расстроена?...

 – Не могу понять, как могут люди императорской
семьи вести себя, словно одесские портовые грузчики?
Помнишь, как маменька всегда просила нас побыстрее
миновать одесский привоз?

 – Да,можно понять великую княгиню... Весь Петербург
уже знает, что для своей возлюбленной великий князь
купил шикарный особняк на Английской набережной.

 – Жена со слезами упрекала его в том, как мог он
просить государя пожаловать своим внебрачным детям
фамилию Князевы и потомственное дворянство.

 Чтобы немного успокоить сестру, Катя сказала:

 – Но ты же знаешь, такой прецедент недавно был,
благодаря царской милости светлейшей княгине
Юрьевской и её детям в Бозе почившего императора, –
намекнула она на известную всем в столице историю.

 – В гневе великий князь сам стал упрекать супругу в
измене... Он набросился на неё с обвинениями, что
она совращает его молодых адъютантов...

 – А он назвал фамилию адъютанта? – испытующе
посмотрела Катя на сестру.

 Фрейлины царицы уже судачили об этой пикантной
истории. И Кате было известно, кто стал тайным
любовником великой княгини.

 – Нет. Он только заявил ей: «Немедленно собирайся
за границу, чтобы об этом моём позоре не узнали при
дворе». И она начала собираться в Швейцарию.
Лишь с отъездом за границу великой княгини одна из
фрейлин с откровенным злорадством нашептала Марии,
что этим любовником был князь Владимир Шаховской.
Иных доказательств и не надо было. Его сразу же
после скандала в Павловске перевели в Туркестан.

 Для Марии это был психологический шок, от которого
она долго не могла прийти в себя. Первое время она
находилась в каком-то оцепенении.

 Как правило, супруги и возлюбленные последними
узнают об изменах своих любимых. Измены всегда
переживаются болезненно. Но если изменяет человек,
которому отданы самые сокровенные, глубинные чувства
души, её заветные тайны и мечты, то справиться с
этим потрясением, с этой травмой сердца в состоянии
только человек сильный нравственно и крепкий духом.

 «Значит, все его клятвы были притворством?! –
обливалась она слезами, когда никто её не видел. –
Значит, всё было обманом?!... Как он мог предать
меня?!... Ведь я поверила ему, его обещаниям… Я
готова была отдать ему себя без остатка… Зачем,
зачем он это сделал?!... Ну, если бы его соблазнила
какая-нибудь молодая девушка, было бы не так обидно.
Но изменить со стареющей и уже некрасивой женщиной?!
– пыталась Мика успокоить себя, как будто в другом
случае она страдала бы меньше. – Это так гадко! Так
ужасно! Даже если бы он валялся у меня в ногах и
просил прощения, я никогда бы ему не простила подлой
измены… Есть что-то низменное, отвратительное в его
поступке».

 Она по своему воспитанию не могла представить себе,
чтобы человек, клявшийся ей в любви, мог испытывать
подобное чувство ещё к кому-либо. Для неё это
чувство было святым. Она была убеждена, если его
испытывают два юных существа, то их отношения
обязательно должны завершиться венчанием. И чтобы
она не делала, её мысли постоянно возвращались к
предательскому поступку князя Шаховского. В этот
момент у неё сдавливало дыхание. Душевная боль не
проходила, она саднила, словно сердце кровоточило от
полученной физической раны. Мике казалось, что все
окружающие за глаза смеются над ней. В каждом
обращённом на неё взгляде она читала насмешку, или
злорадство, или упрёк. Хотя мало кому в голову
приходили такие мысли. К ней по-прежнему относились
с уважением. Её ценили за ровный и отзывчивый
характер. За её чуткость и доброту. Она не знала,
что делать ей дальше.

 Решение подать прошение об отставке пришло к ней,
когда среди придворных стали сплетничать о новых
недостойных поступках великой княгини в швейцарском
городке Веве. От обывателей городка в Северную
Пальмиру дошли слухи, будто бы русская вельможная
дама имела непристойную связь с двумя замужними
женщинами тридцати лет, которых она щедро одаривала
за интимные услуги. Видимо, не только внешне великая
княгиня напоминала Марию Стюарт. Их сближали и
тайные страсти, которые были свойственны легендарным
обитательницам острова Лесбос.

 Об этом Мария узнала из письма подруги,
находившейся вместе с великой княгиней в Швейцарии.
Она с брезгливостью отбросила письмо. В её груди
сдавило дыхание. Лицо побледнело. Ещё миг, и она
могла бы задохнуться. Мария усилием воли встала,
подошла к окну, открыла форточку. Прохладный воздух
ворвался в комнату. Глубоко вздохнув, она немного
успокоилась. После недолгих размышлений села за стол
и написала просьбу об отставке. Затем написала
письмо Кате.
Сумрачным осенним вечером сестры, взявшись под руки,
прохаживались по перрону вокзала. Душевные муки
оставили свой след на лице и фигуре Марии. Она
заметно похудела, лицо осунулось, вокруг глаз
образовались тёмные круги.

 «Только бы Катюша не стала выражать мне сочувствия,
– думала Мария. – Я этого не вынесу и могу ненароком
обидеть её неосторожным словом... Это так неприятно,
когда тебя начинают утешать».

 Кате невыносимо жаль было сестру. Она понимала,
стоит ей только выразить какое-то сожаление или
сострадание, это сразу же вызовет у Мики поток слёз
или раздражение. Они молчали.

 «Бедная, бедная Мика! – думала Катя. – Как она
переживёт это искушение?... Что она будет делать?...
Чем сможет заглушить своё горе?... И я ничего не
могу сделать для неё. Любое моё слово сожаления или
увещания обернётся обидой и только отдалит нас друг
от друга».

 Мария нарушила молчание:

 – Не знаю, смогу ли я объяснить всё папеньке и
маменьке, чтобы они правильно меня поняли? – на
глазах у неё выступили слёзы.

 – Они поймут, – как можно спокойнее сказала Катя. –
Ты только не расстраивайся... И всё образуется.

 – Ты думаешь? – с надеждой спросила Мика.

 – Уверена!... А ты займёшься тем, что будешь
помогать папа’ – разбирать его архив. Он ведь писал,
что приступил к мемуарам...

 – Это мне будет по-настоящему интересно, – уже
более спокойно произнесла Мика. – К тому же, как ты
знаешь, у него в последнее время сильно ослабло
зрение. И я смогу помочь ему: он будет диктовать, а
я за ним записывать. Ведь у него была такая богатая
и напряжённая дипломатическая жизнь...

 Раздался третий звон колокола. Неприятный, резкий
голос кондуктора объявил:

 – Дамы и господа, поезд отправляется!

 Сёстры крепко обнялись. Мика вошла в вагон. Поезд
тронулся, быстро набрал скорость, унося её в родное
имение Круподеринцы.

 Катя мысленно благословила сестру, попросила
Богородицу избавить от мук и тягостных страданий её
душу, укрепить нравственно и придать новые силы. Ей
невыносимо было жаль Мику.

 «За что, за что Бог послал ей такое испытание?... –
не отпускал её сознание вопрос. – Она ведь такая
добрая… Никогда никому не делала и не сделает ничего
плохого… Жаль папеньку и маменьку: они ведь тоже
будут переживать за Мику... »

 Она села в коляску. Приказала кучеру везти её в
Гатчину. Всю дорогу её не оставляли грустные мысли.
Под стать настроению была и погода. Мрачными
показались ей каменные громады Петербурга. Она будто
увидела их впервые. Туманная мгла и сырость
придавали им таинственный и устрашающий вид. Серое
небо с низкими, плывущими со стороны моря тучами
грозно нависало над городом.
Оказавшись в своей комнате, Катя не смогла сдержать
своих чувств. Она живо представила себе, какие
душевные муки испытывает любимая сестра. Перед её
мысленным взором возникли дорогие лица матери и
отца, их грустные глаза. Ей ужасно захотелось
оказаться в этот миг вместе с ними, крепко обнять их
и утешить ласковыми словами. Они всегда проявляли
такую нежность и заботу о своих детях! Кате хотелось
хоть чем-то выразить им свою безраздельную
благодарность и любовь. Слёзы текли по её щекам. Она
долго сидела в печальной задумчивости. Потом взяла
чистый лист бумаги и стала писать письмо родителям,
проникнутое теплотой и нежностью.

 В этот год зима наступила ранее обычного. В
середине ноября стояли морозы, точно в январе.
Плотный лёд сковал реки и пруды. Часто завывали
метели. С моря тянул насквозь пронизывающий северный
ветер. Но когда стихала вьюга и тучи уходили за
горизонт, то солнце сверкало так сильно, что на
сияющий синевой снег невозможно было без боли в
глазах смотреть. Все деревья от инея походили на
убранных фатой невест с прихотливыми жемчужными
уборами.

Для Кати потянулись ничем не примечательные дни
исполнения своих обязанностей при государыне.
Вечерами ей приходилось сопровождать императрицу в
театр. Катя уже не испытывала робости и смущения в
присутствии императора. Он был прост и добр в
общении, хотя его могучая фигура с окладистой русой
бородой многим казалась устрашающей.

 Императрица всегда держалась с большим
достоинством, величественно, с сознанием своего
царственного положения. Её нежный овал лица и
выразительные голубые глаза подчёркивали тёмные
брови изящных линий и чёрные, как у испанки,
прекрасные волосы, уложенные в красивую причёску,
которую венчала усыпанная бриллиантами диадема. Она
любила украшения. На ней часто можно было видеть
роскошное колье из белого золота с висящими в виде
крупных капель рубинами, вокруг которых сверкали
бриллианты, и такие же серьги, подаренные мужем
перед их венчанием. В торжественных случаях Мария
Фёдоровна предпочитала шёлковые платья голубых и
лиловых тонов, которые своим покроем акцентировали
её стройную фигуру с тонкой талией и открывали
изящные плечи.

 В царской ложе, кроме императора и императрицы,
иногда находились и великие князья. Они тоже были
приветливыми и добрыми. В них не было никаких
признаков надменности и высокомерия. Во время одного
из спектаклей, когда все наслаждались великолепным
исполнением арий заезжим итальянским тенором, Катя
несколько раз поймала на себе внимательный взгляд
великого князя Михаила Михайловича, который
приходился дядей императору, хотя был с ним почти
одного возраста, и находился в приятельских
отношениях с наследником. Тогда она не придала
никакого значения проявленному к ней вниманию члена
императорской семьи, известного в свете как весёлый,
красивый молодой человек и великолепный танцор.

 «Мало ли что мне могло показаться, – с некоторой
отрешённостью подумала Катя. – Может быть, он просто
задумался. И случайно его взгляд остановился на мне».

 Первое время после отъезда Мики она пребывала в
состоянии подавленности и безразличия. Хотя все
служебные обязанности она выполняла чётко и с
неизменной прилежностью. Внешне она ничем не
выдавала своего настроения и глубоких переживаний.
Приветлива и предупредительна была в отношении неё и
государыня, постоянно демонстрируя свою
благожелательность. К Кате, как и прежде, в
свободные минуты заходили другие фрейлины. Её
душевную доброту и отзывчивость все ценили очень
высоко. К ней тянулись. Особенно те, кто нуждался в
утешении и сострадании или кто из подруг хотел
поделиться переполнявшими их чувствами.

 Некоторые искренне сожалели об отъезде Мики. Все
высказывали о ней комплименты и похвалы и были
совершенно естественны в своих чувствах. Кате было
приятно слышать такие мнения. Она не сразу решилась
написать об этом домой, полагая, что тем самым ещё
больше разбередит душевную рану Мики. Но когда
получила от неё и родителей письма, которые
свидетельствовали о том, что спокойная домашняя
обстановка и нежная забота близких благотворно
отразились на самочувствии сестры, то в подробностях
сообщила о лестных отзывах в её адрес.

Фрейлины Высочайшего двора представляли собой
своеобразную касту. Молодым отпрыскам высшей знати
кружила голову сама мысль быть отмеченными
благосклонным вниманием придворной дамы. Порукой
этому служили внешний лоск, изящество манер и блеск
остроумия придворных кавалеров. В их среде не было
темы, более волнующей горячую молодецкую кровь, чем
романтические истории, рассказывающие о победах над
нежными сердцами придворных фей.

 Столь же трепетно между собой барышни обсуждали
после очередного бала, кто из кавалеров пленил весь
двор своей галантностью, бравым видом, с каким
изяществом и грацией кружил в туре популярного вальса.

 По загадочным законам психологического притяжения
среди фрейлин формировались небольшие группки, где
каждая поверяла другим свои сокровенные мечтания.

 Хохотушка и лакомка Варенька Капнист, никогда не
реагирующая на незлобные шутки подруг по поводу её
полноватой фигуры, с утра постучала в дверь комнаты
графини Игнатьевой.

 – Котёнок, – так между собой она ласково называла
Катю, – хватит спать!...

 Вся сияющая от переполнявших её радостных чувств,
она нежно обняла подругу и, не дав ей ответить,
защебетала:

 – Какой прекрасный бал был вчера!... Даже её
величество не отказала себе в удовольствии три раза
принять приглашение к танцу.

 – Да, праздник удался на славу! – согласилась Катя.

 – Я заметила, как красавец Багратиони не отходил от
тебя весь вечер, – и немой вопрос застыл в её
голубых глазах.

 – Это Софья Орбелиани представила мне князя по его
просьбе, – как можно спокойнее сказала Катя, чтобы у
подруги не сложилось превратное впечатление, будто
бы она увлеклась им.

 – А разве ты его до этого не знала?...

 – Нет... Мне Оленька Долгорукова говорила, что в
свите государя есть флигель-адъютант кахетинский
князь, который ей очень нравится.

 – Я знаю, она была в него влюблена... Но сейчас её
вниманием завладел Гуго – князь Дитрихштейн...

 – Мне грузинский князь показался интересным... Он
во время танца говорил о его родной Кахетии. Слушая
его рассказ, я подумала, как же красиво люди говорят
о своей родине!... Мне даже захотелось там побывать…
А когда он упомянул город Телави, я спросила, знает
ли он, что там похоронен муж бывшей фрейлины
вдовствующей императрицы баронессы Вревской...

 – А ты откуда знаешь об этом?

 – Мне маменька когда-то рассказывала... Она была
знакома с баронессой.

 – И что ответил тебе князь?

 – Он об этом не знает.

 – Я так и думала...

 – Я сказала ему, что барон – герой войны на
Кавказе... Он был большим другом грузин. Князь
обещал написать своим родственникам, чтобы они
позаботились о могиле барона.

 Вареньке не терпелось поделиться переполнявшей её
радостью. Она всегда рассказывала Кате как близкой
подруге все свои сокровенные тайны, зная, что Катя
никогда её не выдаст и не подведёт.

 – Ты знаешь, дорогой мой Котёночек, вчера мой
любимый Мышонок во время танца сказал мне, что на
Пасху, наконец, всё решится: его отец поедет к моим
батюшке и матушке, чтобы просить у них моей руки...

 – Милая Варенька, я тебя искренне поздравляю! – она
нежно обняла подругу и поцеловала. – Граф Алексей
Мусин-Пушкин – это хорошая партия… А как ты думаешь,
твои родители дадут согласие?...

 – Нисколечко не сомневаюсь!... Я им не раз писала,
что очень люблю моего Алёшиньку. А если они любят
свою Вареньку, то не должны ей возражать...

 И при этих словах звонко рассмеялась. Она не могла
скрыть, что душу её переполнял восторг. Да и не в её
характере было скрывать свои чувства.

 Кате нравилась непосредственность и искренность
Вареньки, которая обладала чарующим обаянием. Во
время их частых прогулок вдоль Серебряного озера,
прилегающего к Гатчинскому дворцу, Варенька любила
рассказывать о своих близких. О том, как в детстве
родители по вечерам устраивали читки русских,
французских и немецких книг. Кате это напоминало
семейные вечера в Крупке. Из этих рассказов Катя
поняла, что родительская забота о воспитании детей
(у Вари было двое младших братьев и сестра)
благотворно сказалась на её образовании. Катю
восхищала подруга своим умом, быстротой реакции,
изяществом и ласковостью, которые удачно сочетались
с её практической жилкой. Однако иногда Катя
замечала в ней вдруг ни с того ни с сего
прорывавшийся дух противоречия. Узнав, что на Пасху
будет решаться судьба Вареньки, Катя порадовалась за
неё. Но в то же время она взгрустнула, потому что ей
было жаль предстоящей разлуки с подругой: согласно
установленному порядку, фрейлины, выходившие замуж,
подавали прошения об отставке. Исключения были
крайне редкими.

Пасху при дворе его величества все ждали с большим
нетерпением. В канун Пасхи каждой придворной даме
императрица присылала коллекцию шёлковых и бархатных
отрезов, из которых они выбирали ткань на платье.
Через день или два выбранная ткань присылалась в
красивой упаковке в качестве подарка её величества.
Этот обычай был заведён ещё при Екатерине Великой.

 В последний день Великого Поста, с субботы на
воскресенье, Катя вместе с другими фрейлинами
сопровождала царственную чету в дворцовую церковь.
Служба проходила торжественно и пышно. Катя мысленно
переносилась в скромный церковный храм в любимой
Крупке, где в этот момент родители вместе с Микой и
Володей присутствовали на праздничной литургии.
Когда владыка возгласил: «Христос Воскресе!», Катя,
как и все участники молебна, дружно стала повторять
эти заветные слова. Её душа наполнилась неизъяснимым
светлым чувством радости, словно на неё снизошла
благодать. В этот миг ей казалось, что все печали и
невзгоды ушли в прошлое, а впереди непременно
наступят долгожданные счастливые дни.

 Ранним утром после литургии императрица в
сопровождении дам и кавалеров направилась в большой
украшенный зал дворца. На приёме присутствовали
полки, шефом которых была Мария Фёдоровна.
Государыня стояла в центре зала. Мимо неё проходили
вначале старшие офицеры, затем младшие и рядовые
чины. Она каждому пожимала руку и вручала фарфоровое
пасхальное яйцо, на котором с одной стороны было
начертано «Х.В.» («Христос Воскресе!»), с другой –
монограмма императрицы.

 Такая же церемония проходила в Арсенальном зале,
где Александр III поздравлял свои подшефные полки.
Разница была лишь в том, что с рукопожатием каждый
получал троекратный поцелуй его величества.

После приёма императрицей подшефного полка к Кате
подошла княжна Орбелиани. Несмотря на проведённую
ночь в храме и присутствие на только что
закончившейся утомительной церемонии, она выглядела
бодрой и весёлой. Катя догадалась, что княжна
непременно заговорит с ней о кахетинском князе. И
действительно, после нескольких фраз взаимной
любезности княжна сказала:

 – Князь Багратиони благодарил меня за то, что я его
представила вам... Он мне признался, что вами
очарован...

 – Мне он тоже показался интересным, – ответила Катя
с той нейтральной интонацией, которая не давала
основания судить о её истинных чувствах.

 – У нас в Грузии род князей Багратиони очень
почитают, – в её голосе Катя уловила нотки гордости.

 – А почему?

 – Это очень древний род. Он восходит к библейскому
пророку Давиду.

 – Но Давид – израильский пророк? – удивлённо
проговорила Катя.

 – По легенде, которую хорошо знают в Грузии,
династию Багратиони основал один из потомков царя
Давида, прибывший в давние времена на Кавказ.

 Заметив неподдельное внимание, с которым её слушала
Катя, княжна рассказала, что княжеский дом
Багратиони – Давидашвили, к которому относился и
князь Тимури Багратиони, сыграл важную роль в
становлении царства Грузия. Из этого рода
происходила княжна Мария, ставшая одной из невест
царя Фёдора Алексеевича Романова.

 «Неслучайно Софи рассказывает мне это, – догадалась
Катя. – Наверняка, её попросил об этом князь Тимури.
Нам, русским, не мешало бы поучиться у грузин тому,
как они поддерживают друг друга... Значит, он
действительно хочет поближе познакомиться со мной».

 Перед её мысленным взором возник привлекательный
образ князя. Его тёмные, как смоль, волнистые
волосы, тонкий чуть с горбинкой нос, чувственные
губы, волевой подбородок, крепкие широкие плечи и
тонкая талия частенько останавливали на себе взгляды
представительниц прекрасного пола.

 Предположение не обмануло Катю. Князь Багратиони
хотел воспользоваться предстоящим балом, чтобы
привлечь к своей персоне внимание понравившейся ему
фрейлины.

Накануне бала у Кати было странное предчувствие. Ей
казалось, что в этот вечер произойдёт нечто важное
для неё. Отсюда необычное волнение, которого она
ранее не испытывала, готовясь к какому-либо
многолюдному собранию. Осматривая себя в зеркало в
новом платье, изготовленном из подаренного
императрицей светло-голубого шёлка с едва заметными
крупными лилиями, она осталась довольна собой.
Открытые мраморно-белые плечи и руки радовали глаз
своей красотой и молодостью. Изящный фрейлинский
шифр на левой стороне корсажа был единственным
украшением её наряда. Небольшая яркая роза кокетливо
виднелась в пышной причёске.

 Войдя вместе с другими фрейлинами в ярко освещённый
Арсенальный зал, который был полон приглашённых,
Катя с удовольствием заметила, что мужчины с
любопытством и немым восторгом обращали на неё свои
взгляды. Это успокоило её. Она почувствовала себя
свободно и невольно улыбнулась. Праздничность
событию придавали орхидеи и пальмы, привезённые из
царских оранжерей. Ими были украшены стены галерей и
главная лестница, ведущая в зал. Издавна был заведён
порядок, в соответствии с которым немалое число
придворной прислуги трудилось над украшением дворца,
а лучшие повара и кондитеры «колдовали» над
изготовлением диковинных напитков и яств.

 Здесь присутствовал весь петербургский свет.
Офицерские мундиры различных цветов, на которых
сверкали ордена, эполеты и аксельбанты, соперничали
с блеском драгоценностей элегантных дам. Некоторые
из них были в придворных платьях, в виде
стилизованных русских сарафанов и в кокошниках.
Молодые девушки украшали себя только живыми цветами.
Кавалергарды выделялись своими красными мундирами.
Это была их бальная униформа. Рядом с ними эффектно
выглядели гусары в пурпурных доломанах с щёгольски
накинутыми на плечи ментиками, которые были обшиты
собольим мехом. Казачьи офицеры были одеты в красные
черкески и высокие кавказские сапоги. Особым шиком
смотрелись на этом разноцветном фоне белоснежные
кирасирские мундиры. Столь же живописны в своих
одеяниях были члены дипломатического корпуса. Высших
царских чиновников можно было отличить по чёрным
сюртукам, спереди богато расшитым золотом.

 Пока публика заполняла зал, главный дирижёр бала
объяснял своим помощникам порядок танцев. Для
удобства управления балом он разделил зал на каре,
равные числу своих помощников. В соседней к залу
галерее был устроен буфет с шампанским, различными
морсами и прохладительными напитками, заморскими
фруктами, печеньями и конфетами в вазах.

 Радостную неразбериху и весёлый гомон голосов
нарушил трёхкратный удар, который произвёл
обер-церемониймейстер нарядным жезлом из дерева
дорогой породы и с набалдашником из слоновой кости.
Все замолчали и с напряжением стали смотреть на
дверь, из которой через несколько минут появилась
царская семья. Под звуки полонеза из оперы Глинки
«Жизнь за царя» Александр III в сопровождении
императрицы вступил в зал. За ними парами шли по
старшинству великие князья и княгини. Они
торжественно шествовали по образовавшемуся людскому
коридору. Царь и царица заняли свои места в
специально приготовленных креслах. Бал открылся
традиционным полонезом из оперы «Евгений Онегин».
Дуайен дипломатического корпуса американский посол
Уайт Эндрю удостоился чести первым пригласить
царицу. Император пригласил супругу французского
посла. За ними пошли пары из членов царской семьи и
дипломатического корпуса.

 Первым подошёл к Кате князь Багратиони. Он
галантным поклоном поприветствовал её и пригласил на
танец. Она одарила его своей милой улыбкой и смело
положила руку на его плечо. Князь нежно обнял её
тонкую талию своей крепкой рукой, и они закружились
в ритме популярного вальса.

 – Вы так легко танцуете! – сделал он ей комплимент.

 – Это потому, что вы хороший партнёр, – с задорным
блеском в глазах ответила она.

 – Я после нашей первой встречи непрестанно думал о
вас. И мне очень хотелось вновь вас увидеть...

 Катя сразу поняла, что если не сменить тему
разговора, то последуют заверения кавалера в нежных
чувствах, способные завести их далеко. Вряд ли
подобного рода заверения бывают искренними. Поэтому
она попыталась заговорить на другую тему.

 – Сегодня здесь особенно торжественная атмосфера,
вы не находите, князь?

 – Да, вы правы... Весь Петербург собрался в
Гатчине, чтобы засвидетельствовать свои
верноподданнические чувства его императорскому
величеству...

 Князь взглядом показал Кате на кружившуюся
невдалеке пару.

 – Это французский посол. Я на днях сопровождал его
величество во время прогулки с французом и стал
невольным свидетелем забавного разговора.

 И он в лицах начал изображать его.

 «Это правда, ваше величество, что в России едят
гречку?» – подобострастно заглядывая в глаза
императора, спросил посол.

 «Да, но почему вас это интересует?» – удивился
государь.

 «Дело в том, что у нас гречку дают только скотине»,
– с оттенком самодовольства заявил посол.

 «А, правда, что французы едят лягушек?» –
бесстрастным тоном задал ему вопрос император.

 «Да, ваше величество... А почему вы об этом
спрашиваете?» – не понял подвоха француз.

 «У нас эту гадость не дают даже скотине», –
пренебрежительно ответил государь.

 Рассказ, похожий на анекдот, вызвал улыбку у Кати.
Чтобы сгладить оплошность незадачливого посланника,
Катя призналась, что ей очень понравилась Франция,
где она побывала вместе со своей семьёй несколько
лет назад.

 – Мне Франция тоже нравится, – сказал Тимури
Багратиони. – Она мне напоминает мою родину... Там
такой же мягкий климат и такие же красивые горы, как
у нас в Грузии… В Петербурге все в восторге от
французских вин... Но я считаю, что наши грузинские
вина намного лучше французских, – с некоторым
апломбом заявил князь.

 – Я думаю, что всё зависит от вкуса, – сказала
Катя, с улыбкой посмотрев в глаза князю, чтобы в её
взгляде он прочёл призыв не распаляться. После
короткой паузы она продолжила:

 – Папа мне говорил, что он высоко ценит грузинские
вина.

 – У нас в Грузии очень уважают графа Игнатьева, –
неожиданно признался князь, понимая, что это будет
приятно Кате. – У нас знают о том, как много сделал
он, отстаивая перед турками дело православных
христиан.

 В этот момент стихла музыка. Провожая партнёршу,
князь попросил разрешения пригласить её на кадриль.
Она ответила, что хотела бы пропустить следующий
танец и немного отдохнуть.

 Стоявшие небольшой группой подруги встретили её
шутливыми намёками на её успех. Кате нравилась
царившая на балах атмосфера непринуждённых
разговоров, ни к чему не обязывающих фраз и взаимных
банальных комплиментов блестящей и оживлённой толпы
улыбающихся лиц. Она замечала, что на балу даже
хорошо знакомые ей люди в изысканных нарядах
приобретают непривычный вид. Глядя на них, Катя
испытывала чувство, похожее на восприятие человеком
весеннего преображения природы, когда в одну ночь
плодовые деревья покрываются цветами, словно невесты
подвенечными нарядами.

 Катю сразу же взяла под руку Варенька и застрекотала:

 – Милый Котёнок, у нас с Мышонком уже всё решилось.
Наши родители обо всём договорились. На Красную
горку будет свадьба. Я с удовольствием приглашаю
тебя. Ты получишь официальный пригласительный билет.

 Катя начала её благодарить. Зазвучала музыка.
Боковым зрением она заметила, что к ней подходит
великий князь Михаил Михайлович. Парадная форма
флигель-адъютанта его величества придавала ему
мужественный вид. Кате было известно, что на эту
должность он был назначен недавно. Ранее он служил в
лейб-гвардии Егерского полка. Как и многие офицеры,
великий князь, следуя установленной императором
моде, носил бороду, которая делала его чуть старше
своих лет. Едва уловимый запах французских духов
свидетельствовал об его тонком вкусе.

 – Pardon! – с лёгким поклоном попросил он прощения
за прерванный разговор. – Графиня, вы не откажете
мне этот танец? – не дождавшись её ответа, протянул
Кате свою небольшую руку.

 Она извинилась перед Варенькой, посмотревшей на
обоих то ли с удивлением, то ли с восторгом, и не
посмела отказать великому князю. В первое мгновение
её охватило такое волнение, что сердце готово было
выскочить из груди. Катя машинально следовала за
партнёром, подчиняясь его воле. Его рука,
поддерживавшая Катю за талию, была горяча и
тревожила её своей энергией. Она быстро овладела
собой, ответила нежной улыбкой на дежурный
комплимент Михаила Михайловича о её танцевальной
пластике и внимательно посмотрела на него. Когда их
взгляды встретились, Катя заметила, как в его глазах
вспыхнул восторженный блеск, порозовели щёки, а губы
искривила улыбка смущения. Он на секунду прервал
начатый им рассказ о недавнем посещении выставки
картины Василия Верещагина «Шипка-Шейново» и своём
впечатлении от этого полотна. Уловив, что от
смущения он может потерять нить разговора, Катя
пришла ему на помощь:

 – Мне папа' рассказывал, что во время его поездки
через зимний перевал на Шипке перед окончанием войны
с турками он чуть не сорвался в пропасть. Лишь
счастливая случайность спасла ему жизнь.

 Великий князь догадался о мотивах Катиной реплики и
ещё больше покраснел. Справившись с секундным
замешательством, князь заметил:

 – Само Провидение спасло тогда графа Игнатьева для
заключения Сан-Стефанского договора, – говоря эти
слова, князь был уверен, что Катя по достоинству
оценит его отношение к дипломатическому искусству её
отца.

 Она ответила ему благодарным взглядом. Это придало
смелости князю.

 – В то время наша семья жила в Тифлисе, и, когда
пришло известие о мире, весь город торжествовал.

 Музыка стихла. Провожая партнёршу, князь испросил
разрешения пригласить её на очередной тур вальса.
Она с удовольствием приняла приглашение. Продолжая
во время нового танца начатый разговор, она спросила:

 – А вам понравилась Грузия?...

 – Да. Это чудесный край. Вы же знаете, как о нём и
людях Кавказа писали Пушкин и Лермонтов. – При этих
словах он улыбнулся.

 Теперь была её очередь покраснеть, поскольку
великий князь сделал ударение на словосочетании
«людях Кавказа». Катя догадалась, что его фраза
содержала намёк на её танец с грузинским князем. Она
не ошиблась: следующая фраза подтвердила её догадку:

 – Князь Баргатиони не оставляет ни одно дамское
сердце равнодушным, – с оттенком некоторой ревности
заметил Михаил Михайлович.

 Катя насколько можно хладнокровно ответила:

 – Надо признать, он хороший танцор.

 – Он этим отличался ещё в Пажеском корпусе.

 – Так вы давно знакомы с ним? – удивилась Катя.

 – Князь учился на год младше меня. А в Пажеский
корпус его рекомендовал мой папа', будучи
наместником Кавказа.

 Произнеся эти слова, он засомневался: «Не расценит
ли графиня моё замечание, как желание покрасоваться
перед ней?» Поэтому он решил сделать комплимент
кахетинцу:

 – Мы вместе с ним были в свите государя во время
его визита в Тифлис. Князь был удостоен похвалы
императора за полезные советы об обычаях грузин и их
культуре.

 Но Катя тактично сменила тему. Ей тоже хотелось
сделать приятное Михаилу Михайловичу:

 – Её величество государыня однажды очень высоко
отозвалась о благотворительной деятельности на
Кавказе вашей матушки – её высочестве Ольге Фёдоровне.

 Князь лёгким пожатием руки и кивком головы
поблагодарил Катю. Он, как и его братья и сестра,
очень любил свою мать, которая всю себя посвятила
заботам о муже и детях.

 От внимания Кати не скрылось, что почти всё время
за ними наблюдал князь Баргатиони. В какой-то миг,
встретившись с ним взглядом, она прочла в его глазах
и ревность, и укор, и восхищение, и ещё нечто такое,
что было не совсем понятно ей. В её душе тоже
возникло сложное чувство.

 «Не обидела ли я его отказом, согласившись принять
приглашение великого князя? Он может расценить это
как моё высокомерие», – думала она, делая сложную
фигуру в танце и едва вникая в смысл слов,
обращённых к ней в этот момент партнёром.

 Сомневался и князь Багратиони:

 «Может быть, я что-то сказал не то? Почему графиня
отказала мне, а согласилась танцевать с великим
князем? – задавался он вопросом. – «Постараюсь
пригласить её на мазурку, – подбодрил себя князь.

 Но сделать этого ему не удалось. Михаил Михайлович,
к удивлению Кати и её подруг, просил удостоить его
чести быть Катиным партнёром и в котильоне, и в
мазурке.

 Багратиони, чтобы не дать повода к ироничным
замечаниям своих сослуживцев, вынужден был
пригласить другую партнёршу.

 Мазурка особенно удавалась Михаилу Михайловичу. Кто
не знал его лично, мог принять великого князя за
природного поляка: столь гордо была посажена его
голова и изящны движения стройной высокой фигуры. Он
вёл свою даму с грацией и достоинством. В завершение
танца он изысканно по-французски поблагодарил Катю,
выразив надежду увидеть её вновь на представлении
гастролировавшей в Петербурге итальянской оперной
дивы.

 Накануне бала у Кати было странное предчувствие. Ей
казалось, что в этот вечер произойдёт нечто важное
для неё. Отсюда необычное волнение, которого она
ранее не испытывала, готовясь к какому-либо
многолюдному собранию. Осматривая себя в зеркало в
новом платье, изготовленном из подаренного
императрицей светло-голубого шёлка с едва заметными
крупными лилиями, она осталась довольна собой.
Открытые мраморно-белые плечи и руки радовали глаз
своей красотой и молодостью. Изящный фрейлинский
шифр на левой стороне корсажа был единственным
украшением её наряда. Небольшая яркая роза кокетливо
виднелась в пышной причёске.

 Войдя вместе с другими фрейлинами в ярко освещённый
Арсенальный зал, который был полон приглашённых,
Катя с удовольствием заметила, что мужчины с
любопытством и немым восторгом обращали на неё свои
взгляды. Это успокоило её. Она почувствовала себя
свободно и невольно улыбнулась. Праздничность
событию придавали орхидеи и пальмы, привезённые из
царских оранжерей. Ими были украшены стены галерей и
главная лестница, ведущая в зал. Издавна был заведён
порядок, в соответствии с которым немалое число
придворной прислуги трудилось над украшением дворца,
а лучшие повара и кондитеры «колдовали» над
изготовлением диковинных напитков и яств.

 Здесь присутствовал весь петербургский свет.
Офицерские мундиры различных цветов, на которых
сверкали ордена, эполеты и аксельбанты, соперничали
с блеском драгоценностей элегантных дам. Некоторые
из них были в придворных платьях, в виде
стилизованных русских сарафанов и в кокошниках.
Молодые девушки украшали себя только живыми цветами.
Кавалергарды выделялись своими красными мундирами.
Это была их бальная униформа. Рядом с ними эффектно
выглядели гусары в пурпурных доломанах с щёгольски
накинутыми на плечи ментиками, которые были обшиты
собольим мехом. Казачьи офицеры были одеты в красные
черкески и высокие кавказские сапоги. Особым шиком
смотрелись на этом разноцветном фоне белоснежные
кирасирские мундиры. Столь же живописны в своих
одеяниях были члены дипломатического корпуса. Высших
царских чиновников можно было отличить по чёрным
сюртукам, спереди богато расшитым золотом.

 Пока публика заполняла зал, главный дирижёр бала
объяснял своим помощникам порядок танцев. Для
удобства управления балом он разделил зал на каре,
равные числу своих помощников. В соседней к залу
галерее был устроен буфет с шампанским, различными
морсами и прохладительными напитками, заморскими
фруктами, печеньями и конфетами в вазах.

 Радостную неразбериху и весёлый гомон голосов
нарушил трёхкратный удар, который произвёл
обер-церемониймейстер нарядным жезлом из дерева
дорогой породы и с набалдашником из слоновой кости.
Все замолчали и с напряжением стали смотреть на
дверь, из которой через несколько минут появилась
царская семья. Под звуки полонеза из оперы Глинки
«Жизнь за царя» Александр III в сопровождении
императрицы вступил в зал. За ними парами шли по
старшинству великие князья и княгини. Они
торжественно шествовали по образовавшемуся людскому
коридору. Царь и царица заняли свои места в
специально приготовленных креслах. Бал открылся
традиционным полонезом из оперы «Евгений Онегин».
Дуайен дипломатического корпуса американский посол
Уайт Эндрю удостоился чести первым пригласить
царицу. Император пригласил супругу французского
посла. За ними пошли пары из членов царской семьи и
дипломатического корпуса.

 Первым подошёл к Кате князь Багратиони. Он
галантным поклоном поприветствовал её и пригласил на
танец. Она одарила его своей милой улыбкой и смело
положила руку на его плечо. Князь нежно обнял её
тонкую талию своей крепкой рукой, и они закружились
в ритме популярного вальса.

 – Вы так легко танцуете! – сделал он ей комплимент.

 – Это потому, что вы хороший партнёр, – с задорным
блеском в глазах ответила она.

 – Я после нашей первой встречи непрестанно думал о
вас. И мне очень хотелось вновь вас увидеть...

 Катя сразу поняла, что если не сменить тему
разговора, то последуют заверения кавалера в нежных
чувствах, способные завести их далеко. Вряд ли
подобного рода заверения бывают искренними. Поэтому
она попыталась заговорить на другую тему.

 – Сегодня здесь особенно торжественная атмосфера,
вы не находите, князь?

 – Да, вы правы... Весь Петербург собрался в
Гатчине, чтобы засвидетельствовать свои
верноподданнические чувства его императорскому
величеству...

 Князь взглядом показал Кате на кружившуюся
невдалеке пару.

 – Это французский посол. Я на днях сопровождал его
величество во время прогулки с французом и стал
невольным свидетелем забавного разговора.

 И он в лицах начал изображать его.

 «Это правда, ваше величество, что в России едят
гречку?» – подобострастно заглядывая в глаза
императора, спросил посол.

 «Да, но почему вас это интересует?» – удивился
государь.

 «Дело в том, что у нас гречку дают только скотине»,
– с оттенком самодовольства заявил посол.

 «А, правда, что французы едят лягушек?» –
бесстрастным тоном задал ему вопрос император.

 «Да, ваше величество... А почему вы об этом
спрашиваете?» – не понял подвоха француз.

 «У нас эту гадость не дают даже скотине», –
пренебрежительно ответил государь.

 Рассказ, похожий на анекдот, вызвал улыбку у Кати.
Чтобы сгладить оплошность незадачливого посланника,
Катя призналась, что ей очень понравилась Франция,
где она побывала вместе со своей семьёй несколько
лет назад.

 – Мне Франция тоже нравится, – сказал Тимури
Багратиони. – Она мне напоминает мою родину... Там
такой же мягкий климат и такие же красивые горы, как
у нас в Грузии… В Петербурге все в восторге от
французских вин... Но я считаю, что наши грузинские
вина намного лучше французских, – с некоторым
апломбом заявил князь.

 – Я думаю, что всё зависит от вкуса, – сказала
Катя, с улыбкой посмотрев в глаза князю, чтобы в её
взгляде он прочёл призыв не распаляться. После
короткой паузы она продолжила:

 – Папа мне говорил, что он высоко ценит грузинские
вина.

 – У нас в Грузии очень уважают графа Игнатьева, –
неожиданно признался князь, понимая, что это будет
приятно Кате. – У нас знают о том, как много сделал
он, отстаивая перед турками дело православных
христиан.

 В этот момент стихла музыка. Провожая партнёршу,
князь попросил разрешения пригласить её на кадриль.
Она ответила, что хотела бы пропустить следующий
танец и немного отдохнуть.

 Стоявшие небольшой группой подруги встретили её
шутливыми намёками на её успех. Кате нравилась
царившая на балах атмосфера непринуждённых
разговоров, ни к чему не обязывающих фраз и взаимных
банальных комплиментов блестящей и оживлённой толпы
улыбающихся лиц. Она замечала, что на балу даже
хорошо знакомые ей люди в изысканных нарядах
приобретают непривычный вид. Глядя на них, Катя
испытывала чувство, похожее на восприятие человеком
весеннего преображения природы, когда в одну ночь
плодовые деревья покрываются цветами, словно невесты
подвенечными нарядами.

 Катю сразу же взяла под руку Варенька и застрекотала:

 – Милый Котёнок, у нас с Мышонком уже всё решилось.
Наши родители обо всём договорились. На Красную
горку будет свадьба. Я с удовольствием приглашаю
тебя. Ты получишь официальный пригласительный билет.

 Катя начала её благодарить. Зазвучала музыка.
Боковым зрением она заметила, что к ней подходит
великий князь Михаил Михайлович. Парадная форма
флигель-адъютанта его величества придавала ему
мужественный вид. Кате было известно, что на эту
должность он был назначен недавно. Ранее он служил в
лейб-гвардии Егерского полка. Как и многие офицеры,
великий князь, следуя установленной императором
моде, носил бороду, которая делала его чуть старше
своих лет. Едва уловимый запах французских духов
свидетельствовал об его тонком вкусе.

 – Pardon! – с лёгким поклоном попросил он прощения
за прерванный разговор. – Графиня, вы не откажете
мне этот танец? – не дождавшись её ответа, протянул
Кате свою небольшую руку.

 Она извинилась перед Варенькой, посмотревшей на
обоих то ли с удивлением, то ли с восторгом, и не
посмела отказать великому князю. В первое мгновение
её охватило такое волнение, что сердце готово было
выскочить из груди. Катя машинально следовала за
партнёром, подчиняясь его воле. Его рука,
поддерживавшая Катю за талию, была горяча и
тревожила её своей энергией. Она быстро овладела
собой, ответила нежной улыбкой на дежурный
комплимент Михаила Михайловича о её танцевальной
пластике и внимательно посмотрела на него. Когда их
взгляды встретились, Катя заметила, как в его глазах
вспыхнул восторженный блеск, порозовели щёки, а губы
искривила улыбка смущения. Он на секунду прервал
начатый им рассказ о недавнем посещении выставки
картины Василия Верещагина «Шипка-Шейново» и своём
впечатлении от этого полотна. Уловив, что от
смущения он может потерять нить разговора, Катя
пришла ему на помощь:

 – Мне папа' рассказывал, что во время его поездки
через зимний перевал на Шипке перед окончанием войны
с турками он чуть не сорвался в пропасть. Лишь
счастливая случайность спасла ему жизнь.

 Великий князь догадался о мотивах Катиной реплики и
ещё больше покраснел. Справившись с секундным
замешательством, князь заметил:

 – Само Провидение спасло тогда графа Игнатьева для
заключения Сан-Стефанского договора, – говоря эти
слова, князь был уверен, что Катя по достоинству
оценит его отношение к дипломатическому искусству её
отца.

 Она ответила ему благодарным взглядом. Это придало
смелости князю.

 – В то время наша семья жила в Тифлисе, и, когда
пришло известие о мире, весь город торжествовал.

 Музыка стихла. Провожая партнёршу, князь испросил
разрешения пригласить её на очередной тур вальса.
Она с удовольствием приняла приглашение. Продолжая
во время нового танца начатый разговор, она спросила:

 – А вам понравилась Грузия?...

 – Да. Это чудесный край. Вы же знаете, как о нём и
людях Кавказа писали Пушкин и Лермонтов. – При этих
словах он улыбнулся.

 Теперь была её очередь покраснеть, поскольку
великий князь сделал ударение на словосочетании
«людях Кавказа». Катя догадалась, что его фраза
содержала намёк на её танец с грузинским князем. Она
не ошиблась: следующая фраза подтвердила её догадку:

 – Князь Баргатиони не оставляет ни одно дамское
сердце равнодушным, – с оттенком некоторой ревности
заметил Михаил Михайлович.

 Катя насколько можно хладнокровно ответила:

 – Надо признать, он хороший танцор.

 – Он этим отличался ещё в Пажеском корпусе.

 – Так вы давно знакомы с ним? – удивилась Катя.

 – Князь учился на год младше меня. А в Пажеский
корпус его рекомендовал мой папа', будучи
наместником Кавказа.

 Произнеся эти слова, он засомневался: «Не расценит
ли графиня моё замечание, как желание покрасоваться
перед ней?» Поэтому он решил сделать комплимент
кахетинцу:

 – Мы вместе с ним были в свите государя во время
его визита в Тифлис. Князь был удостоен похвалы
императора за полезные советы об обычаях грузин и их
культуре.

 Но Катя тактично сменила тему. Ей тоже хотелось
сделать приятное Михаилу Михайловичу:

 – Её величество государыня однажды очень высоко
отозвалась о благотворительной деятельности на
Кавказе вашей матушки – её высочестве Ольге Фёдоровне.

 Князь лёгким пожатием руки и кивком головы
поблагодарил Катю. Он, как и его братья и сестра,
очень любил свою мать, которая всю себя посвятила
заботам о муже и детях.

 От внимания Кати не скрылось, что почти всё время
за ними наблюдал князь Баргатиони. В какой-то миг,
встретившись с ним взглядом, она прочла в его глазах
и ревность, и укор, и восхищение, и ещё нечто такое,
что было не совсем понятно ей. В её душе тоже
возникло сложное чувство.

 «Не обидела ли я его отказом, согласившись принять
приглашение великого князя? Он может расценить это
как моё высокомерие», – думала она, делая сложную
фигуру в танце и едва вникая в смысл слов,
обращённых к ней в этот момент партнёром.

 Сомневался и князь Багратиони:

 «Может быть, я что-то сказал не то? Почему графиня
отказала мне, а согласилась танцевать с великим
князем? – задавался он вопросом. – «Постараюсь
пригласить её на мазурку, – подбодрил себя князь.

 Но сделать этого ему не удалось. Михаил Михайлович,
к удивлению Кати и её подруг, просил удостоить его
чести быть Катиным партнёром и в котильоне, и в
мазурке.

 Багратиони, чтобы не дать повода к ироничным
замечаниям своих сослуживцев, вынужден был
пригласить другую партнёршу.

 Мазурка особенно удавалась Михаилу Михайловичу. Кто
не знал его лично, мог принять великого князя за
природного поляка: столь гордо была посажена его
голова и изящны движения стройной высокой фигуры. Он
вёл свою даму с грацией и достоинством. В завершение
танца он изысканно по-французски поблагодарил Катю,
выразив надежду увидеть её вновь на представлении
гастролировавшей в Петербурге итальянской оперной
дивы.



 После бала Катю одолевали сомнения: «Что значат те
знаки внимания, которые мне оказал великий князь?...
Если это не простая любезность с его стороны, то во
что могут вылиться наши отношения?... Да, он мил. В
нём много обаяния. Любая из фрейлин сочтёт за честь
его ухаживания. Но могу ли я быть уверена, что ему
нравлюсь?... И почему ему захотелось увидеть меня
вновь в театре?»

 Ей вспомнилась его манера говорить. Она будто
услышала его голос, который волновал её, проникал
глубоко в сердце. В этот момент она испытала такое
чувство, словно знала великого князя давно. Это
вызвало у неё далёкие воспоминания и ощущения,
которые переживала в минуты одиночества, когда душа
наполнялась непостижимой радостью за то, что она
являлась частью этого мира. Но вдруг эта радость
сменялась сомнениями, сознанием несовершенства
жизни, неизъяснимой тоской и непроглядной пустотой.
Катя поняла, что теперь при встречах с великим
князем уже не сможет быть с ним, как прежде,
спокойна и холодна. Ей понадобится напряжение
душевных сил, чтобы внешне проявлять полное
самообладание, которое столь необходимо при дворе
его величества.

 Чем ближе подходил день их предстоящей встречи в
опере, тем тревожнее становилось у неё на душе. В
ложе театра она ответила сдержанно на его
приветствие, отметив про себя, что в этот вечер он
выглядел особенно привлекательно.

 Великий князь был в элегантном фраке. Сверкавшая
белизной манишка и такого же цвета галстук бабочка
подчёркивали природную бледность его красивого с
тонкими чертами лица. Темные волосы на левый пробор
и голубые глаза придавали ему романтический вид. Он
и на этот раз как бы случайно оказался в соседнем с
ней кресле. От волнения Катя с трудом следила за
происходящим на сцене. В самый кульминационный
момент оперной арии она почувствовала, что Михаил
Михайлович протянул к ней руку и передал маленькую
записку. Её содержимое Катя смогла прочесть лишь у
себя в комнате.

 Князь писал: «Я ещё раз благодарю вас, графиня, за
то подлинное счастье, которое вы подарили мне на
балу. Почти каждый миг нашего общения я храню в
памяти, как драгоценный бриллиант. Мы с братом
Сандро (так привыкли мы его называть ещё в Тифлисе)
приглашены его высочеством цесаревичем в гости. На
следующей неделе будем у наследника. И я хотел бы
надеется, что вы не откажете в любезности принять
моё приглашение погулять вместе по Нижнему
Голландскому саду Гатчинского дворца».

 Катя несколько раз прочитала записку. От волнения у
неё сжалось сердце. Она встала из-за стола и начала
ходить по комнате. Ей было известно, что через три
дня государь с супругой убывает на яхте
«Александрия» в Данию по приглашению короля – отца
Марии Фёдоровны. Две недели будет проходить
официальный визит российского императора.

 «Значит, великий князь неслучайно именно на
следующей неделе приглашает меня на эту прогулку, –
думала Катя. – Он знает, что у меня появится
свободное время от службы. И формального повода
отказать ему не будет. Да мне и не хочется ему
отказывать. Он такой милый! Такой деликатный! С ним
не скучно и очень интересно. Он хороший рассказчик».

 Занятая приготовлением императрицы к визиту, Катя
постоянно мысленно возвращалась к предстоящей
встрече с великим князем.

 Вечерами она подолгу не могла заснуть. Пыталась
представить, как всё будет происходить. Ей никогда
прежде не случалось быть на свидании с молодым
человеком. Её занимали мысли о том, что надеть на
встречу с князем, какую сделать причёску. Она была
убеждена, что всё должно выглядеть не вычурно,
естественно и просто, но при этом изящно и элегантно.

Наступил день проводов императорской четы в
зарубежную поездку. Весь двор и дипломатический
корпус прибыли на пристань, где находилась
празднично украшенная царская яхта. Церемония
началась, когда в роскошной карете прибыл император
с супругой в сопровождении эскадрона донских
казаков, скакавших в боевой готовности с грозно
сверкавшими на солнце пиками. Государь был в
парадном мундире алого цвета гвардейского полковника
датского короля. Этим жестом ему хотелось сделать
своеобразный комплимент своему тестю. После
торжественного марша Преображенского полка император
под руку с императрицей поднялся на борт яхты.
Раздался артиллерийский салют, яхта, движимая
паровым катером, медленно отошла от берега. В
открытое море её сопровождали корабли «Штандарт» и
«Рюрик».

 С отъездом императрицы образ жизни Кати резко
изменился. Весь день у неё был свободен от занятий и
обязательного сопровождения государыни во время её
посещений больниц и приютов, которые были на
попечении её величества. Катя заполняла время
любимым увлечением – чтением книг на русском,
французском и немецком языках. Она уносилась в
мечтах от обстоятельств реальной жизни. Бурная
фантазия переносила её в другие времена и другие
страны, а чувствительное сердце переживало за
героев, как за живых и знакомых ей людей. Она
находилась в мире прекрасного сказочного вымысла, в
котором царили райское блаженство любви и безумная
жестокость ненависти, самоотверженная доброта
милосердия и свирепая беспощадность зла. От
переполнявших эмоций она не могла продолжать чтение.
Катя откладывала книгу и долго сидела задумавшись, а
в её воображении одна за другой проносились сцены
прочитанного.

 В ожидании встречи с великим князем, которого про
себя она так же, как и его близкие, стала называть
ласково Миш-Миш, Катя часто прерывала чтение, живо
вспоминала счастливые минуты жизни в Крупке,
живописные просторы окрестностей села, поля и леса,
где она часто с родителями, сестрой и братьями
созерцала красоты этих мест, где испытывала
смешанные чувства восхищения и жизнерадостности,
сменяемые смутными настроениями печали и религиозной
сосредоточенности, которые всегда оставляли что-то
тягостное на сердце и пробуждали желание покоя и
тишины.

 Непривычное для себя душевное беспокойство
испытывал и великий князь. Ему стоило немалого
внутреннего напряжения, чтобы осмелиться и написать
фрейлине записку с приглашением на свидание. Он не
был уверен, что приглашение будет принято. До
знакомства с Катей у него были незначительные
амурные увлечения, которые не оставили в его сердце
заметных следов.

 Неудачными оказались его попытки в Лондоне добиться
руки принцессы Мэри, в Дармштадте – принцессы Ирэны
Гессенской, а также старшей дочери принца Уэльского
Луизы. При этом им руководили отнюдь не
романтические чувства, а скорее династические
соображения.

 Он всецело отдался службе и светским развлечениям.
Роскошная петербургская жизнь нравилась ему своей
лёгкостью и беззаботностью.

 В Кате он сразу увидел не только милую и чистую
душой девушку, с которой можно приятно проводить
время на балах. От других его знакомых она
отличалась глубиной ума и заметной эрудицией. За
непродолжительное время её службы фрейлиной о ней
сложилось мнение, как о человеке глубокого
интеллекта, изящества и внутренней культуры. Многих
восхищало её умение быть со всеми тактичной и ни при
каких обстоятельствах не терять самообладания.
Поэтому Михаил первое время в её присутствии робел.
Он понимал, что не стоит в общении с Катей говорить
банальный вздор и плоские, шаблонные комплименты,
обычные в то время в свете.

 После бала он испытывал непреодолимое желание
видеть её вновь. У него было такое чувство, что
рядом с ней он как будто становился чище и светлее
душой. За сказанными во время танцев друг другу
словами скрывалось нечто большее, чем просто слова:
их интонации и взгляды говорили о том, что внутренне
они чувствуют взаимную симпатию.

 Князь стал думать, как можно было бы увидеть её
вновь. И тут он узнаёт о предстоящем визите в Данию
его величества. Более подходящего случая для встречи
с Катей не могло представиться. А когда Сандро
сказал ему, что наследник пригласил их в гости, то
он решился написать ей записку.

 Теперь он ждал момента, когда увидит её вновь. И
это ожидание становилось тем томительнее, чем ближе
был день его визита с братом к цесаревичу. По дороге
в Гатчину он машинально поддерживал разговор,
который вёл с ним Сандро, об общих знакомых, не
вдаваясь глубоко в его смысл. Вероятно, брат
догадывался о причинах Миш-Мишиного настроения. Он
не стал приставать к нему с вопросами, зная, что
придёт время и Миш-Миш сам расскажет ему, чем заняты
его мысли.

 Сыграв с царевичем и братом две партии безика (эту
игру любил наследник), Михаил нашёл удобный повод,
чтобы оставить партнёров играть вдвоём, а сам
отправился на прогулку по парку. Через прислугу он
сообщил Кате, что с нетерпением ожидает её у
парадного входа во дворец.

 Сердце готово было выскочить у него из груди.
«Вдруг по каким-то причинам она не сможет выйти и
пришлёт мне об этом записку» – мучила его мысль.
Минуты ожидания тянулись медленно, словно время
остановилось. Наконец появилась её грациозная
фигура. Улыбка застыла на его лице. Когда Катя
подошла, он густо покраснел, слегка склонил голову и
пожал протянутую ему для приветствия изящную руку.

 – Как я рад вас видеть, графиня! – слегка
срывающимся от волнения голосом произнёс князь.

 Катя справилась с нахлынувшими чувствами и,
придавая голосу спокойную интонацию, ответила:

 – Благодарю вас за любезность, ваше высочество.

 – Сегодня чудесная погода, и мы можем с вами
погулять по парку в своё удовольствие, – сказал
князь заранее заготовленную фразу. До встречи он
долго размышлял над содержанием будущего разговора.
Ему не хотелось показаться назойливым, но
одновременно не пристало быть и скучным.

 Катя посмотрела на него и увидела в его глазах
выражение того трепетного восхищения, которое она
заметила во время танцев с ним. В последние дни она
с учащённым биением сердца вспоминала это выражение
его взгляда. И теперь в первый момент их встречи её
охватило чувство радостной гордости. Кате не нужно
было каких-то слов признаний, чтобы понять его
душевное состояние.

 Они медленно шли по прямым, посыпанным мелким
гравием и толчёным кирпичом дорожкам чудесного
дворцового парка, ведя неспешный разговор о
последних столичных новостях. Ласковое июльское
солнце, прозрачный воздух, наполненный благоуханием
трав и цветов, распустившихся на живописных газонах,
создавали у них настроение умиротворения и редкой
душевной гармонии.

 Катя с удовольствием отметила про себя его волнение
вначале их встречи. И теперь, когда по мере
разговора князь совсем овладел собой, её подкупала
очаровательная простота его поведения. Это успокоило
Катю, сделав их общение лёгким и непосредственным.

 Они дошли до каменной лестницы и поднялись на
площадку, где пересекались дорожки. Отсюда
открывался восхитительный вид на панораму
Голландского сада, на Серебряное озеро с Чесменским
обелиском и на Горбатый мост. Видимо, место, на
котором они находились, обладало какой-то особой
энергетикой, потому что князь вдруг взял её руки в
свои и возбуждённо заговорил:

 – Дорогая Екатерина Николаевна, с первых минут, как
я вас увидел, я понял, что вы – моя судьба!... Ваши
слова, ваши движения вызывают у меня такие чувства,
что я готов их слушать и наблюдать за вами
бесконечно!... – Он произнёс это так твёрдо, так
настойчиво, что в первый момент она не знала, что
ответить. Но, преодолев замешательство, Катя как
можно спокойнее сказала:

 – Не надо, не надо!... Ваше высочество! – стараясь
при этом освободить свои руки.

 – Простите меня, если вам это неприятно, – покорно
проговорил князь, выпуская её руки. – И прошу, не
называйте меня ваше высочество. Зовите меня Миша
или, как все наши меня зовут, просто – Миш-Миш...
Меня так называют с детства. Родители мне говорили,
что я, когда был совсем меленьким, на вопрос: «Как
тебя зовут? – отвечал: «Миш-Миш».

 Это непосредственное признание вызвало нежную
улыбку Кати.

 Он внимательно всматривался в неё, стремясь понять,
не обиделась ли она. Но сколь ни взволновало Катю
это бурное признание, она сумела придать своему лицу
спокойное выражение, даже мило улыбнулась и
произнесла:

 – Пойдёмте!... Сегодня здесь так прелестно!... –
сделав паузу, добавила:

 – Тогда вы зовите меня Катя или, как называет меня
её величество, – Кэт...

 Эти слова успокаивающе подействовали на князя. Они
продолжили прогулку. Время летело быстро. В
оживлённых разговорах прошло часа два. Прежде чем им
расстаться, князь попросил встречи на следующий
день. Катя с заметным удовольствием согласилась.



 Вернувшись к себе, Катя от переполнявших её чувств
не знала, чем себя занять. Она взяла оставленную
перед прогулкой книгу и попыталась продолжить
чтение. Ей было жаль героиню романа, ставшую жертвой
неверности ветреного мужа. Как вдруг подумала: «Ведь
уступи Мика мольбам князя Шаховского и прости его за
измену, он постоянно обманывал бы её, а она
страдала, как страдает бедная Долли».

 Катя отложила книгу, её мысли вернулись к разговору
с великим князем. Вспомнилось его покорное выражение
лица и глаз, его красивая речь, когда он рассказывал
о своих поездках по стране и загранице. Она обратила
внимание на то, что Михаил свободно цитировал стихи
Пушкина, признавшись, что очень любит его поэзию.
Многие высказанные князем мысли были близки и Кате.
«Неужели между нами могут возникнуть серьёзные
отношения? Ведь он всё-таки великий князь. Его
ухаживания за мной могут вызвать столько зависти ко
мне со стороны других фрейлин. Может быть, следует
дать ему понять это?» – появились у неё сомнения.

 Но она решительно отклонила эти мысли. К ней вновь
вернулось то волшебное состояние, которое она
испытывала, идя рядом с князем, слушая его слова. В
них ощущалось его чуткое и трепетное отношение к
ней, желание ей понравиться. И это душевное
состояние пьянило Катю новым, доселе неизвестным ей
вином, которым ей хотелось всё более и более
наслаждаться.

 Вскоре она поняла, что Михаил – это человек
искренней доброжелательности, лишённый снобизма,
который довольно часто встречался в людях,
принадлежащих к высшему обществу. Катя, конечно, не
могла не вспомнить истории, произошедшей с Марией.
Но, думая об этом, невольно сравнивала Михаила с
князем Шаховским, приходя к убеждению, что великий
князь вызывает у неё доверительное отношение к себе.

 Их встречи проходили ежедневно до возвращения
императорской четы из Дании. Прогулки продолжались
уже по нескольку часов. Разговор касался последних
светских новостей, спектаклей в театре и прочитанных
книг. Беседы становились всё откровенней и
непринуждённей. Это сближало их духовно. Они
освободились от того напряжения, которое поначалу
сковывало их беседы. У Кати не оставалось сомнения,
что Михаил проявляет к ней не праздный интерес
салонного ловеласа. Сознание этого пробуждало в ней
радостное, возбуждающее чувство, которое охватывало
всё её существо жгучим желанием как можно чаще
видеть его, слушать его ровный и приятный голос,
вызывающий у неё учащённое сердцебиение.


Михаил после каждой встречи с Катей испытывал такой
подъём душевных сил, что, казалось, мог бы свернуть
горы. У него словно пелена спала с глаз. Он понял,
что именно такую девушку, как Катя, ему давно
хотелось встретить и полюбить. Он не думал о том,
куда могут завести их взаимные чувства. Главное было
– видеть её, говорить с ней, наслаждаться тем, с
каким вниманием она слушает его и милой улыбкой
встречает его шутки. Взгляд её дивных глаз так и
проникал в душу князя. Его доселе свободное от
трепетных чувств существо сосредоточилось на одном
желании – быть как можно чаще с Катей и добиться от
неё взаимной любви. «Наверное, это и есть подлинное
счастье! – иногда приходила ему в голову мысль. –
Большего мне и не надо. Лишь бы она была рядом, и я
имел возможность слышать музыку её слов». Он
испытывал при этом почти ощущение её близости. И это
очень волновало его молодую кровь. Его воображение
рисовало одну захватывающую дух картину за другой.
От этих назойливых чувств он вечерами подолгу не мог
заснуть. А проснувшись утром, сразу начинал думать о
новой предстоящей встрече.

 Его пленяла в ней нравственная и духовная глубина,
прямота и чистота сердца. Катя с охотой рассказывала
Михаилу о своей жизни вместе с родителями в Турции,
о семейных традициях. Эти рассказы вызвали у него
искреннее уважение к родителям Кати. Он понял, что
от них она унаследовала очаровательную простоту в
общении с людьми и ту природную доброту и
приветливость, которые неизменно вызывали к ней
симпатии окружающих. По мере общения с Катей ему
становилось всё более ясно, что именно в семье Катя
находила и нравственную силу, и чувство долга, и
прочную основу своих принципов и своей неизменной
доброжелательности.

 Перемену в его настроении не мог не заметить
Сандро, с которым они были близки и не скрывали друг
от друга сокровенных чувств. Поначалу брат принял
увлечённость Михаила прелестной фрейлиной как
очередной флирт, не имеющий серьёзных последствий. К
тому же в этот период Сандро был без ума от великой
княгини Ксении Александровны, сестры цесаревича,
любимой дочери императрицы. Она отвечала ему
взаимностью, но долго скрывала это чувство. Как
страшную тайну она однажды поведала об этом
наследнику, который порадовался за неё, поскольку
питал к Сандро искреннюю дружескую привязанность.

Отношения Кати и великого князя стали предметом
светских досужих разговоров и сплетен. Среди фрейлин
мнения разделились. Одни были рады за Катю. Другие,
вероятно, завидовали ей, поэтому находили особое
удовольствие в том, чтобы с иронией высказываться об
этой страсти. Как-то Катя стала невольной
свидетельницей разговора сестёр Альбединских –
дочерей генерал-адъютанта Петра Павловича
Альбединского, который в недавнем прошлом был
варшавским генерал-губернатором. Младшая Ольга с
таинственной улыбкой сообщила старшей – Марии:

 – Поговаривают, что у Миш-Миш серьёзные намерения.
Он даже собирается сделать предложение графине...

 – Разве мало в Европе владетельных домов?! Или там
перевелись высокородные невесты?! – с сарказмом
заметила Мария.

 – Ты же знаешь, что у нас стало модным всё русское,
– насмешливо ответила Ольга.

 В этот момент, заметив Катю, она зарделась от
смущения. Катя промолчала на такой откровенный
выпад, но подумала: «Сёстры вроде бы, производят
впечатление людей образованных, но рассуждают как
провинциалки из прошлого века».

 Уединённой встречи с Катей искала княжна Орбелиани.
Такой момент ей представился.

 – Хотела передать вам, графиня, приветы от князя
Багратиони, – сказала она по-французски.

 – Благодарю вас, княжна, – также по-французски
ответила Катя. – Предайте ему мои самые добрые
пожелания.

 – Он просил сообщить вам, – перешла она на русский,
– что своё обещание он выполнил.

 – Что вы имеете в виду? – сразу не поняла Катя.

 – Могила барона Вревского в Телави приведена в
порядок. – С подчёркнутой многозначительностью
ответила княжна.

 Это известие обрадовало Катю. Её глаза засветились
нежностью. Она взяла княжну под руку и с теплотой в
голосе сказала:

 – Милая княжна, предайте князю Тимури, что я
очень-очень высоко оценила его заботу и верность
данному слову. – Подумав секунду, добавила: – Это
так благородно с его стороны!...



 
По возвращении царствующей четы из Дании жизнь
фрейлин её величества вошла в свою обычную колею. С
особой озабоченностью Мария Фёдоровна относилась к
попечительству. После заграничной поездки ей
хотелось проверить состояние патронируемых
учреждений. Это были учебные заведения, больницы и
дома призрения. Она имела практику навещать их
неожиданно, без предварительного уведомления. Зная
существующие в стране обычаи, императрица была
убеждена, что таким образом лучше осуществлять
контроль. К тому же ей были не по душе пышные
приёмы, которые скорее походили на плохо
поставленное театрализованное представление, чем на
искреннее проявление верноподданнических чувств.
Сопровождающие государыню никогда не знали заранее,
куда именно она направляется. Садясь в карету, Мария
Фёдоровна сообщала о маршруте лишь камер-казаку, а
тот передавал кучеру.

 Посещать больницы и приюты императрица предпочитала
в сопровождении Кати. Ей импонировала манера этой
фрейлины общаться с больными и ранеными в больницах
и госпиталях. Искренняя, не показная доброта и
чуткость Кати к страждущим располагали к ней
больных. Это не могло не обратить на себя внимание
Марии Фёдоровны, которая и сама старалась говорить с
каждым пациентом, внимательно и сердечно выслушивать
их просьбы, пытаясь помочь им, утешить, облегчить
страдания людей. Однажды, возвращаясь после
очередного посещения больницы, она поинтересовалась:

 – Кэт, голубушка, откуда у вас такие навыки
обхождения с больными?...

 Катю немного смутил этот вопрос. Собравшись с
духом, она ответила:

 – Знаете, ваше величество, меня этому научили
маменька и моя бабушка княгиня Голицына... Во время
войны с турками они всегда привлекали нас с сестрой
Марией к уходу за ранеными в домашнем госпитале,
который организовали в нашем имении... Брали нас и в
Киев, где мы в госпиталях ухаживали за ранеными...
Там я и научилась, как обходиться с больными...

 – Достойный пример милосердия, – похвалила
государыня. Подумав, она добавила: – Бескорыстная
любовь к людям – это всё-таки самая чистая любовь,
это настоящий Божий дар...

 Катя вспомнила, что однажды нечто подобное она
слышала и от своей бабушки. Ей было приятно, что
императрица заметила её идущее от сердца усердие.
Нежная улыбка осветила её лицо, отчего в белом
одеянии сестры милосердия она сделалась ещё
привлекательнее. Направляясь в больницы и госпитали,
Мария Фёдоровна имела обыкновение надевать именно
такое облачение, требуя того же от сопровождающей её
фрейлины.


С великим князем Катя не виделась уже две недели.
Это время он был на каких-то учениях. Сегодня она
получила от него записку, в которой он просил
встречи и обещал сообщить что-то важное. С
замиранием сердца она шла на свидание. Заметив его,
идущего по дорожке парка, Катя отметила, что на сей
раз он шёл быстрым и твёрдым шагом, что выдавало его
решительный настрой. Подойдя к ней, он низко
поклонился и приложился к поданной ему руке.

 – Эти две недели тянулись для меня, как вечность! –
переводя дух, сказал он.

 Его лицо пылало румянцем. Катя смотрела на князя и
чувствовала, что вот сейчас он произнесёт заветную
фразу. Она не ошиблась. Он собрался с духом и,
пристально глядя ей в глаза, проговорил:

 – Дорогая Кэт, все эти дни я много думал о нас. И
пришёл к выводу, что ты для меня – сама жизнь!... Я
люблю тебя всей силой души своей и готов отдать тебе
свою любовь и всего себя!.. Я постоянно думаю о
тебе. Мечтаю о том, как нам вдвоём будет хорошо… Я
прошу твоей руки!... Если ты ответишь согласием, это
будет самый счастливый день в моей жизни!... – с
волнением закончил он и замолчал, устремив на неё
вопросительный взгляд.

 Катя выдержала этот пристальный взгляд. Но в первый
момент не нашла, что ответить. Она ждала этих слов.
Ей очень хотелось услышать их от него, хотя боялась
признаться самой себе в этом желании. Но когда он
произнёс их, она испытала такое состояние, которое
испытывает человек перед тем, как броситься в воду в
незнакомом месте. Она сделала усилие над собой,
чтобы побороть трепетное чувство, охватившее её
сердце, и подобрать нужные слова. Лицо князя,
показавшееся ей в эту минуту особенно
привлекательным, было напряжено ожиданием.

 – Миша, милый, я тоже люблю тебя, – наконец
произнесла она. – Ты стал для меня самым дорогим
человеком... Вот тебя не было две недели, так я не
могла дождаться, когда ты приедешь...

 Она помолчала. Князь с восхищением и надеждой
глядел на неё.

 – Конечно, Миша, я даю согласие тебе, – тихо, но
чётко произнесла Катя.

 Она хотела ещё что-то сказать, но у него вырвалось:

 – Боже мой! Как я счастлив!...

 Он стал страстно целовать её руки. Его лицо
приобрело такое выражение, которое бывает у ребёнка,
ожидающего ласку матери, и которое всегда подкупало
Катю.

 – Да, да… я счастлив! – повторил он, продолжая
поцелуи. – Любовь моя,... я люблю тебя и буду
принадлежать только тебе... Эта любовь и есть моё
счастье!...

 Сильное чувство, охватившее всё его существо,
словно по электрическим проводам, передалось и Кате.
Когда они встретились взглядами, в его глазах она
увидела покорность, даже робость и умиление. Это
успокаивающе подействовало на неё. И он, как будто
физически, ощутил то же самое. Он заметил, что лицо
Кати осветилось сиянием нежной улыбки любви. Ему
стало ясно, что она по достоинству оценила его
простые, но от этого не менее дорогие и искренние
слова признания в самых светлых и глубоких чувствах.

 Мысленно каждый из них вознёсся в какой-то новый,
доселе неизвестный мир, который был наполнен
светлыми, возвышенными и прекрасными ощущениями. С
высоты этого мира будущее казалось им спокойным и
безоблачным, наполненным только радостью и
блаженством. В эти минуты князь видел в облике Кати,
в её речи, интонации, движении её губ, выражении
глаз столько обаяния, что его невозможно выразить
обычными словами! В их сиянии он узрел и бесконечное
доверие к нему, и милую ласку, и надежду на
неизведанное счастье, и ожидание глубочайшей
всепоглощающей любви.

 – Катенька!... – с жаром проговорил он. – Ты
сказала, что твои родители сейчас находятся в
Петербурге?...

 – Да, они приехали из Крупки, чтобы папа' принял
участие в заседании Государственного совета...

 – Ты не будешь возражать, если я навещу их и
попрошу у них твоей руки?

 – Ну, конечно, нет, милый, – чувство радости
переполняло Катю.

 Слёзы сами выступили на её глазах. Её заветное
желание – выйти замуж за любимого человека –
исполнялось.

 Любимый Мишунька, с некоторых пор она так стала про
себя называть его, оказался человеком слова и чести.
Теперь другие фрейлины, наблюдавшие с завистью, а то
и злорадством за ухаживаниями великого князя,
убедятся в силе и искренности их любви.

 Иногда в мечтаниях она представляла, как, выйдя
замуж, у неё с мужем появится дом. Михаил поделился
с ней, что на Английской набережной уже завершается
строительство роскошного дворца по его заказу. Он
даже с некоторой гордостью сообщил ей, что во дворце
будет редкое для того времени газовое отопление,
электричество и телефон.

 По достижении совершеннолетия, в двадцать лет,
великие князья получали право распоряжаться своими
средствами. Михаил вкладывал деньги, и немалые, в
постройку великолепного дворца, где он собирался
поселиться с женой. Катя была уверена, что Мишунька,
как и её папенька, будет нежным мужем и отцом. У них
будет пять или шесть деток. Она всю силу своей души
посвятит семье, заботе о муже и детях. «Ведь нет на
свете, – думала она, – ничего прекраснее, чем
отдавать всю себя, свою любовь самым дорогим тебе
людям...»

 Перед её глазами отчётливо возникали картины, как
она хлопочет над своими херувимчиками: как их
купает, обтирает их нежные, полненькие тельца
полотенцем. Затем на одних надевает платьица, на
других – штанишки. Обувает пинетки или чулочки,
панталончики и башмачки, завязывает шнурки и
тесёмочки. Заплетает косы, украшая их цветными
лентами, повязывая красивые бантики. Ей чудился
весёлый детский щебет, смех и радостный визг, их
забавное коверканье слов. Она призналась Михаилу,
как её умиляло до слёз, когда она в детстве
подстригала ноготки на ножках трёхлетнего Вовочки.
Он умолял её:

 – Милая Катюша, только не подстригай маленький
пальчик! Я боюсь, ты можешь остричь его.

 Когда Екатерина Леонидовна его мыла, то он строго
предупреждал сестёр:

 – Маленьким девочкам нельзя смотреть на мои голые
виды!

 А если Вовочка по какой-то причине сердился на
сестёр, он хмурился и грозно говорил:

 – Как дам куляко!!

 Эта угроза мальчугана вызвала задорный смех Михаила.

 Своими мечтаниями о семейной жизни Катя однажды
поделилась с князем. По его реакции она поняла, что
такая идиллическая картина близка и ему. За это она
полюбила его ещё больше, поскольку была убеждена,
что люди с подобным отношением к семейным ценностям
достойны уважения, являются людьми
высоконравственными, доброжелательными и
добродетельными.



О визите князя родители были предупреждены Катей
заранее. Они встретили его весьма радушно, как
встречают обыкновенно дорогих и долгожданных гостей.
Вначале разговора чувствовалось некоторое
напряжение. Николай Павлович, чтобы придать беседе
непринуждённый характер, начал рассказывать о том,
какие трудности ему приходится преодолевать в
строительстве православного храма у подножия горы
Шипка в Болгарии, который будет памятником всем
погибшим русским воинам и болгарским ополченцам во
время русско-турецкой войны.

 Михаил Михайлович внимательно выслушал графа,
учтиво оценил его усилия в таком благородном и
патриотичном деле и плавно перешёл к цели своего
визита. Говоря о своих чувствах к Кате, он перевёл
взгляд на Екатерину Леонидовну.

 Она была прелестна той женской красотой, которую
приобретают дамы в зрелом возрасте. Её полноватая
фигура была удивительно гармонична, движения
грациозны, выражение миловидного лица наполнено
нежностью и лаской. В блеске её очаровательных глаз
князь заметил ту проницательность и глубину ума,
которая его пленила в самом начале знакомства с
Катей. Светское воспитание не позволяло ему
откровенно наслаждаться её очарованием, поэтому он
скромно отводил глаза, встретившись с её
внимательным взглядом. «Наверное, такой будет и Кэт
в её возрасте, – подумал он с восхищением, когда
только увидел графиню Екатерину Леонидовну. –
Неслучайно в свете нередко можно услышать чуть ли не
легенды о том, как сам император Александр II высоко
отзывался о её красоте и что ею был очарован весь
дипломатический корпус в Константинополе».

 Его просьбу руки Кати оба родителя встретили с
видимым достоинством, но и с нескрываемой радостью.
Графиня начала убеждать князя, что в её дочери он
найдёт любящую, заботливую и преданную жену. Она
вспомнила, как в детстве Катюша неизменно восхищала
учителей иностранных языков и русской словесности
своим прилежанием и успехами. Граф дал понять, что
долг требует от него, не медля, явиться с визитом к
его высочеству великому князю Михаилу Николаевичу и
обговорить с ним всё, как он выразился, «что
касается будущего их детей, возжелавших соединить
свои судьбы священным союзом».


же на следующий день Екатерина Леонидовна вместе с
Микой отправилась закупать бельгийские кружева,
французский атлас, восточный бархат и ткани для
постельного белья – всё, что было необходимо для
будущего приданого. После искренних и волнующих
объяснений Михаила Михайловича у неё и мужа не было
и тени сомнений в предстоящей свадьбе дочери и
великого князя. После брака Александра II и княгини
Долгорукой в петербургском обществе стали
поговаривать о том, что отныне члены царской семьи
смогут по любви устраивать свою личную жизнь.

 Вернувшись домой, графиня, довольная своим выбором
сделанных покупок, разложила их, чтобы показать
мужу. Николай Павлович похвалил её и Мику за хороший
вкус. Он тут же приказал слуге приготовить ему
парадный мундир и распорядился заложить экипаж. Граф
хорошо знал, что старый фельдмаршал великий князь
Михаил Николаевич с нескрываемым презрением
относится к штатским. О себе и своих «военных
талантах» он был весьма высокого мнения, хотя
эпизоды его командования войсками в Закавказье во
время русско-турецкой войны свидетельствовали об
обратном.

 По пути в Петергоф, где находился дворец великого
князя, Николай Павлович встретил кавалерийские
гвардейские полки. На гнедых конях восседали рослые
кавалергарды, форма которых отливала серебром. Их
сменили золотистые линии конной гвардии на вороных.
Следом со свойственным им достоинством двигались в
серебристых мундирах кирасиры на караковых конях. За
ними появились в красном форменном одеянии эскадроны
лейб-казаков, а в голубом – атаманцы. Их сменили
суровые конногренадеры в касках с гардами из чёрного
конского волоса и синевато-красноватые линии улан на
светло-рыжих конях. Над ними реяли цветные флюгеры
на бамбуковых пиках, напомнивших графу турецкую
кампанию.

 Глядя на эту живописную картину, Николай Павлович
подумал: «До чего же красива наша кавалерия! Вот ещё
бы командиры владели искусством ведения боя и
находчивостью Скобелева и Гурко. А то ведь для себя
они считают главным не изучить досконально опыт
полководцев прошлой войны, а только – отличиться на
парадах».

 Въехав на территорию дворца великого князя,
известного в Петербурге как «Михайловка», граф
залюбовался чудесным сочетанием архитектуры Большого
и Малого дворцов, соединённых галереями, и
роскошного парка, состоящего из вековых деревьев
разных пород и великолепных цветников, полян, прудов
с извилистыми протоками и плотинами.

 Великий князь принимал гостя в большом зале. Они
хорошо знали друг друга. И виделись в последнее
время на заседаниях Государственного совета. Михаил
Николаевич принимал графа в том же парадном мундире,
в котором его изобразил художник на портрете,
висевшем на противоположной стене от дивана, на
который хозяин указал гостю. Голубой цвет френча ещё
больше подчёркивал голубизну глаз великого князя.
Его красновато-сизый нос выдавал в нём любителя
грузинских вин, к которым он пристрастился в
бытность свою наместником Кавказа. Высокий рост и
сократовский лоб он унаследовал от отца. Окладистая
седая борода была данью той моде, которую ввёл его
племянник – царствующий Александр III,
предпочитавший русский стиль.

 Великий князь, глядя на Николая Павловича
непроницаемым взором, начал беседу с
англо-германского сближения, волновавшего в
последнее время петербургский политический класс и
набиравшего силу после визита Вильгельма II в
Лондон. В ходе визита германский император в
публичных речах заговорил об англо-прусском братстве
по оружию при Ватерлоо. Эту тему охотно подхватил
Николай Павлович, хотя по пути он составил другой
план разговора с великим князем:

 – Вы знаете, ваше высочество, в моей записке его
величеству государю императору я высказался за
дальнейшее усиление наших связей с Парижем.

 – Вот и французский посол Лабуне намедни в беседе
со мной высказался в пользу визита французской
эскадры в наши воды.

 С холодной рассудительностью каждый из них стал
выражать свои мысли о политике, как будто это и было
главным смыслом визита графа. Отвечая великому князю
на его замечания, Николай Павлович напряжённо думал
о том, как бы найти удобный момент, чтобы перейти к
разговору о цели своего визита. Он догадывался, что
хозяину известно, зачем он пожаловал. Михаил
Николаевич действительно знал это, поскольку у него
вчера вечером состоялся тяжёлый разговор с сыном.
Поэтому он старался оттянуть предстоящий неприятный
момент. Наконец, воспользовавшись небольшой паузой,
граф, собравшись с силами, произнёс заготовленную им
ранее фразу:

 – Ваше высочество, позвольте мне перейти к
основному поводу, заставившему меня побеспокоить
ваше высочество.

 – Да, граф, я слушаю, – холодно сказал великий
князь, соображая, как бы ему ответить, чтобы не
очень обидеть гостя.

 – Вчера меня посетил великий князь Михаил
Михайлович и просил руки моей дочери Екатерины... –
Граф сделал небольшую паузу, чтобы понять, какова
будет реакция на его слова.

 Но хозяин, подобно египетскому сфинксу, не проронил
ни слова. По его невозмутимому виду невозможно было
догадаться, услышал ли он сказанное. От волнения
горячая краска залила лицо Николая Павловича.

 – Моя жена и я не можем принять решения до тех пор,
пока не будем знать мнения вашего высочества, – с
волнением произнёс Игнатьев.

 Великий князь продолжал молчать. Николай Павлович
вопросительно смотрел на него. Он понимал: не было
никакого смысла что-либо добавлять к сказанному или
уточнять.

 Наконец великий князь произнёс:

 – Видишь ли, граф, – прозвучавшая фраза и
интонация, с которой она была сказана, не предвещали
ничего хорошего, – ещё император Александр
Благословенный издал указ, по которому великие
князья могут жениться только на девушках
коронованных семейств...

 Вновь повисла напряжённая пауза.

 – Я имел вчера продолжительный разговор с Михаилом,
– медленно, будто поднимаясь в гору, проговорил
князь. – Он заверял меня, что очень любит твою дочь.
Но даже если я и дал бы согласие на их брак,
император его аннулирует...

 У Игнатьева сдавило сердце. Он собрал свою волю в
кулак, чтобы справиться с этой болью. Первым его
желанием было – встать и, не прощаясь, покинуть
великого князя и его дворец. Лишь длительный
дипломатический опыт, превративший умение держать
себя при любых обстоятельствах во вторую натуру,
позволил ему с достоинством принять этот, пожалуй,
самый тяжёлый удар судьбы.

 Много испытаний пришлось ему преодолеть, особенно в
последние годы жизни. Со многим, что ему претило,
пришлось примириться. Когда он узнал о взаимных
глубоких чувствах Катеньки, в ком души не чаял, и
великого князя Михаила, то первой мыслью, посетившей
его, было: «Ну, слава Богу! За все искушения,
наконец-то, судьба меня наградила!»… И вдруг всё
рухнуло. Напрасными оказались мечты породниться с
царской семьёй. Не будет больше его дочь блистать на
великосветских балах. Потянется за ней шлейф сплетен
и мифов, которые с такой охотой рождает
петербургский свет.

 Бессмысленным было для него далее продолжать беседу
с великим князем. Сухо простившись с ним, Игнатьев
покинул дворец. Идя к экипажу, он не замечал
начавшегося дождя. Его мысли были поглощены тем, как
сообщить «любимой жинке» (так он часто в шутку
называл Екатерину Леонидовну) и дорогой Катеньке о
беседе с великим князем.

 «Что делать? Что делать?» – свербило у него в
мозгу. Взглянув на поникшие от дождя вершины
деревьев с мрачно блестевшими листьями, граф
подумал: «Вот так же склоняет человека жестокая
судьба. И как налетевший порой сильный ураган может
сломать вершины этих деревьев или вырвать их с
корнем, так и судьба расправляется с человеком».

 Ситуация с Катей оказалась ужаснее, чем случившееся
когда-то с Машей, которая после постигшего её
испытания увлеклась работой над мемуарами графа и
постаралась забыть, что произошло у неё с Владимиром
Шаховским. Николаю Павловичу с женой было хорошо
известно, что Катя всегда была более
впечатлительной, чем Маша.

 «Великий князь не изменял Кате, как этот прощелыга
Шаховской, – билась мысль у графа. – Он
по-настоящему её любит и, как человек чести, сделал
ей предложение. Но как преодолеть возникшее
препятствие?... Если нет благословения его
родителей, а есть такой указ императора Александра
I, то он не посмеет его нарушить. И что же делать
бедным влюблённым?... Как я могу им помочь? … Если
бы великий князь Михаил Николаевич был согласен дать
благословение сыну, то я упросил бы государя
разрешить их брак. А сейчас все мои действия будут
бесполезными. Я ничего для них не смогу сделать…
Бедная Катенька!... Как она справится с обрушившимся
на неё страшным несчастьем?»

 При всей своей монархической убеждённости граф
подумал о тайном венчании влюблённых. Однако он тут
же отогнал эту мысль. Его порядочность и
законопослушность взяли верх. И всё-таки в душе
шевельнулось некое сомнение о членах царской
династии: «Ведь мы все думали и думаем, что они
глубоко религиозные, высоконравственные и умные
люди. Но почему же тогда они не поймут, что нельзя
идти против Бога, против любви? Почему себе
разрешают даже греховную любовь, а другим, если
находят неравным происхождение, не дают права
соединять свои судьбы по любви в законном браке?...
Почему мой крёстный мог позволить себе
морганатический брак? Своим детям в этом браке дал
княжеское достоинство, и почему-то весь свет
спокойно воспринял это, как должное?... Значит, у
нас действует принцип древнего Рима:
«Quodlicetjovinonlicetbovi» (Что дозволено Юпитеру,
то не дозволено быку)… Что делать? Что делать?...
Как об этом сказать Катеньке? Ведь об её отношениях
с великим князем знает весь Петербург. Некоторые
старые знакомые даже прозрачно намекали мне о
предстоящей свадьбе… И что же теперь делать?» –
продолжал мучить его сознание этот вопрос.

 У него разболелась голова, обострились старые
недуги: начали сильно слезиться глаза, нестерпимо
заныла левая нога. Ещё в молодости во время
показательных скачек в присутствии императора
Николая I лошадь Игнатьева не смогла взять
препятствие и при падении повредила ему ногу. Он
связал появившиеся боли с только что закончившимся
разговором с великим князем, а не с внезапным дождём
и похолоданием.

 Природа не знала о несчастье графа Игнатьева. Осень
уже вступала в свои права. Небо плотно затянули
свинцовые тучи. Солнце надолго спряталось в них и
будет иногда показываться на короткий период только
зимой. С моря задул пронизывающий ветер. Здесь, в
Северной Пальмире, метеозависимые люди болезненно
реагируют на резкую перемену погоды. Это неожиданно
почувствовал и Николай Павлович. Мрачное настроение
усиливалось у него ещё и от хлюпающей под ногами
лошадей воды в лужах, и от изредка попадавшихся
одиноких прохожих, медленно бредущих под дождём.

 Входя к себе, он вытирал платком слезившиеся глаза.
Жена, увидев его, сразу поняла, что случилось что-то
непоправимое. С тревогой в голосе она спросила:

 – Коля, дорогой, что произошло?...

 У него не хватило сил сдержать душившие рыдания.
Слёзы текли по его щекам. Срывающимся голосом он
выдавил из себя:

 – Милая моя, я не знаю, что делать!

 – Что?... Что случилось?... – не выдержала
Екатерина Леонидовна. И не дождавшись ответа,
догадываясь о причине расстройства мужа, которого
она таким не видела в течение всей их совместной
жизни, потерянным голосом произнесла:

 – Он отказал?!...

 Николай Павлович был ещё не в силах говорить. Он
пытался подобрать подходящие слова, чтобы хоть
как-то смягчить удар, который может стать для неё
потрясением.

 Понимая его состояние, жена подошла к нему и нежно
обняла со словами:

 – Успокойся, Коля… Тебе нельзя так расстраиваться…

 Это проявление заботы и участия ещё больше
взволновало Николая Павловича. Он попытался
рассказать ей о своём визите, но вновь у него ничего
не вышло. Екатерина Леонидовна поспешила найти
настойку валерианы, разбавила её водой и дала выпить
мужу. Наконец, немного успокоившись и собравшись с
силами, граф произнёс:

 – Он заявил, что не может дать согласия, так как
есть указ Александра I, который запрещает членам
царской фамилии жениться на особах из некоронованных
семейств…

 Если бы вдруг разразился гром, который бывает
только по весне, то и он не произвёл бы такого
эффекта на Екатерину Леонидовну, как это известие…
Она не нашла, что сказать… Сидела, устремив взгляд в
одну точку. Молчал и Николай Павлович. Оба думали об
одном и том же: как подготовить к этому свою
Катеньку, чтобы не нанести ей душевную травму. После
продолжительной паузы графиня произнесла:

 – Знаешь, Коля, признаюсь тебе, у меня иногда
появлялась мысль, что ничего у них не получится… Но
я её тут же отгоняла.

 – И у меня тоже возникало нечто, похожее на
сомнение... Я даже его не артикулировал... как и ты,
старался избавиться от него, как от навязчивой идеи...

 – Но всё-таки, как великий князь не поймёт, что они
любят друг друга?...

 – Ему, наверное, неизвестно, что такое любовь… Ему
в своё время указали, на ком ему жениться, он и
женился...

 – Но надо признать, с женой ему повезло...

 – Ты знаешь, кому по жизни везёт, – намекнул он на
русскую пословицу. – Об этом наш народ и сказки
сочинил...

 – С Катюшей я буду говорить, – решительно заявила
графиня. – Думаю, я найду нужные слова, чтобы это
известие её не подломило.

 – Да, пожалуй, ты это сделаешь лучше меня ... –
согласился Николай Павлович.

 И вновь они замолчали. Каждый напряжённо думал о
том, что делать в возникшей ситуации, чем помочь
дочери и как уберечь её от инсинуаций и сплетен в
свете, где непременно найдутся такие люди, кто с
вожделением будет злословить и злорадствовать в
отношении Кати и самого графа Игнатьева.

 – Я вот о чём подумала, – прервала молчание
Екатерина Леонидовна, – почему судьба так сурово
обходится с нашими доченьками? За что она им
посылает такие испытания?... Ведь они такие добрые,
такие милые… Мне их так жалко…

 В этот момент во всём мире для неё не существовало
никого другого, кроме её «ненаглядных доченек». Её
мысль была поглощена только их судьбой: «Что с ними
будет?... Как им помочь найти своё счастье в жизни?
– про себя задавалась она вопросом. – Ведь свет
мстителен. Он не простит им их неудач в первой любви».

 Несмотря на то, что она напрягала всю свою волю,
чтобы не расплакаться и не дать тем самым повода
мужу для ещё большего расстройства, лицо графини
покрылось пятнами, а в глазах выступили слёзы. В
душе у неё полыхал настоящий пожар. Она поразилась
тому, как страдания отразились на состоянии мужа:
его нижняя губа дрожала, он то и дело вытирал
платком слёзы, пытался что-то сказать, но никак не
мог выговорить. Чувства умиления и нежности к нему
нахлынули на Екатерину Леонидовну. Она взяла его
руку, прижала её к своей щеке и прошептала:

 – Коля, и это испытание Всевышнего нам надо
пережить достойно...

 – Но как его переживёт наша девочка?...

 Они помолчали.

 – Ты разреши мне говорить с ней об этом...

 – Да… я не смогу.

 – Попробую убедить её, что на этом жизнь не
заканчивается. И прожить её надо, не потеряв своего
достоинства.

 Мысли у неё с необычайной быстротой стали сменять
одна другую: то она вспоминала Катеньку в раннем
детстве, то ей грезилось, как они выбирают фасон её
платья, в котором Катя должна явиться на приём к
императрице, то вспоминала её впечатления после
первого бала в Зимнем.

 – Наверное, мы что-то упустили с тобой в воспитании
наших девочек? – вдруг призналась она.

 Эти слова подействовали странным образом на Николая
Павловича. Он недоуменно посмотрел на жену и хотел
что-то возразить. Но сделать это был ещё не в
состоянии. Наконец, выдавил из себя:

 – Что же мы могли упустить?... Что же мы могли
упустить? – бессознательно повторял он эти слова.

 – Я и сама не знаю, – растерянно сказала графиня. –
Но думаю, что в чём-то и мы виноваты.

 Сознание своей вины не покидало Екатерину
Леонидовну несколько дней. Все эти дни она трепетно
ухаживала за мужем, который от перенесённого горя
слёг. Он ничего не ел. Только иногда просил чаю.


Тем временем Михаил Михайлович, узнав от отца
результат его разговора с графом Игнатьевым, вспылил
и, вопреки своему мягкому характеру, наговорил
дерзостей. Уходя, он в крайнем раздражении бросил:

 – Что ж мне теперь, застрелиться?... Я люблю
графиню и как человек чести не могу позволить себе
обмануть её...

 Эта фраза не на шутку перепугала Михаила
Николаевича. Он тут же запросился на аудиенцию к
своему царственному племяннику.

 Вместе с сыном он предстал перед императором.
Разговор у них был тяжёлый. Государь был
непреклонен. Недаром американский посол Уайт Эндрю в
своих воспоминаниях писал, что Александр III «имел
очень твёрдый характер, проникнутый сознанием как
своих обязанностей перед подданными, так и
ответственностью перед Всевышним».

 Царь заявил великому князю и его сыну, что «не
нарушит повеления своего Благословенного прадеда».

 Эти твёрдые слова государя вызвали непозволительно
резкую реакцию Михаила Михайловича. Он с
раздражением выпалил дерзкую фразу:

 – Кому-то можно вступать в морганатический брак, а
кому-то нельзя!... В этой ситуации у меня нет
другого выхода, кроме как пустить себе пулю в лоб!...

 – Дурак! – неожиданно бросил император, изменив
своему обыкновению в присутствии людей держать себя
в руках.

 И после минутной паузы уже более спокойно добавил:

 – Чтобы ты не наделал глупостей, я отправляю тебя
за границу!... Побудешь там некоторое время –
одумаешься!

 Он поднялся с кресла, давая тем самым понять
визитёрам, что аудиенция на этом закончена.


Как ни тяжело было Михаилу Михайловичу при встрече с
«любимой Катюшей» начать разговор, он преодолел себя
и всё ей рассказал. Слушая его, Катя была ни жива,
ни мертва. Она то бледнела, как полотно, то
становилась пунцовой, заливалась краской и была не в
силах проронить ни слова. Великий князь в отчаянии
предложил ей повенчаться тайно. Но Катя решительно
отказалась. Это было вне её христианской морали. Она
заявила Михаилу:

 – Мишунька, дорогой, любимый, я не могу пойти на
обман моих и твоих родителей... Давай подождём...
может быть, всё образуется, – с тихой надеждой
сказала она, закрыв лицо руками и невероятными
усилиями сдерживая себя, чтобы не разрыдаться.

 Когда они расстались, Катя дала волю своим
чувствам. С рыданиями она бросилась на кровать,
зарывшись в подушку, плакала до головной боли. Ей
казалось, что она не сможет пережить своё горе. Она
приняла лекарство, но боль не утихала. Закрыв глаза,
Катя отчётливо увидела растерянное лицо Михаила в
момент его признания об отказе отца. Ей стало жаль
его. Тут же вспомнила своих родителей, пытаясь
представить их реакцию, когда они узнают об этой
роковой для неё новости. Она ещё не ведала о
разговоре графа с великим князем. Её душевное
расстройство дошло до такой степени, что она не
знала, как с ним справиться. С большим трудом ей
удалось заснуть. Ночью её мучили кошмары.
Проснувшись, она вспомнила, что сегодня ей предстоит
сопровождать государыню в приют для бездомных детей.

 Машинально собравшись, Катя появилась перед
императрицей. Взглянув на неё, Мария Федоровна
удивилась тому, как осунулось, побледнело и
помрачнело лицо её любимой фрейлины. Она мысленно
связала эту резкую перемену во внешности Кэт с
естественным физиологическим циклом.

 В общении с детьми Катя сегодня была особенно
ласкова и нежна. Жалость к их сиротской доле
усиливалась у неё чувством жалости к самой себе.
Лишь присутствие императрицы заставляло её, напрягая
из последних сил волю, сдерживать себя, чтобы не
показать своего расстройства и не разрыдаться.

 Но от внимательной и чуткой к чужой беде Марии
Фёдоровны это не укрылось. По пути в Гатчину она
поинтересовалась:

 – Кэт, милая, ты чем-то расстроена? Не случилось ли
что-нибудь у тебя?

 Первым желанием Кати было припасть к ногам
императрицы, сидевшей в карете напротив, и всё ей
рассказать. Но ей удалось справиться с минутной
слабостью. Собрав волю в кулак, она тихо сказала:

 – Нет, ваше величество, всё в порядке. Я только
что-то плохо себя чувствую.

 Мария Фёдоровна жалостливо посмотрела на неё и
сказала:

 – Я даю тебе два дня. Съезди к родителям и отдохни
немного.

 В тот же день Катя была в родительском доме. Увидев
её, мать не смогла сдержать слёз. Катя поняла, что
родителям уже всё известно и нет необходимости
говорить заранее заготовленную фразу с объяснениями.

 Екатерина Леонидовна обняла дочь. Катя с детской
непосредственностью приникла головой к её груди и
сквозь слёзы проговорила:

 – А где папенька?

 – Он приболел, – коротко сказала графиня, не желая
расстраивать дочь уточнениями о причине болезни.

 Но Катя, конечно, догадалась, что это за причина.
Вместе с матерью она вошла в комнату отца. Он лежал
в кровати, повернувшись к вошедшим. В его глазах
блестели слёзы, впалые щёки были бледны, руки без
движений лежали поверх одеяла. Катя опустилась на
колени и нежно поцеловала отца. Он погладил её по
голове, как часто это делал в детстве, и тихо
произнёс:

 – Милая моя, ты только не расстраивайся… Всё
обойдётся… – больше он не мог проговорить ни слова.

 В его взгляде, жестах, интонации и словах было
столько отцовской любви, что у неё вдруг перехватило
дыхание от мелькнувшей мысли: «Бедные, бедные вы,
мои дорогие папенька и маменька!... Ведь наши
несчастья вызывают у вас страдания даже большие, чем
у нас самих… Какой же мерой любви можно измерить
родительскую любовь?!»

 Рыдания душили Катю. Однако она нашла в себе силы
побороть их, сознавая, что, только показывая
родителям спокойствие, с которым встретила своё
несчастье, она может облегчить их страдания. Это
станет лучшим проявлением её любви к родителям.

 Двухдневное общение с матерью и отцом немного
успокоило Катю, помогло ей справиться с обрушившимся
на неё испытанием. Она возвращалась в Гатчину с
убеждением, что возникшее препятствие на её пути к
счастливой семейной жизни – это не приговор на всю
жизнь.




 
После встречи с Катей великий князь чувствовал себя
крайне униженным. Подобно нашкодившему подростку,
ему пришлось оправдываться. Его самолюбие было
уязвлено. Он показал любимой девушке свою полную
несостоятельность. В течение нескольких дней он был
подавлен и не находил себе места, когда узнал о
решении государя выслать его за границу.

 Чем только не пытался Сандро успокоить его. Ни
приглашения к цесаревичу Николаю, ни попытки
вытащить его в театр на представление итальянской
оперной дивы, ни соблазны осенней охоты, – ничто не
давало результата. Чтобы хоть как-то отвлечь брата
от душевных терзаний, Сандро пригласил Михаила
поехать к хозяину популярного в северной столице
цыганского хора Николаю Шишкину. И он согласился…

 Знатоки считали, что московские цыгане хотя и
пользовались большим успехом, но их репертуар был
засорён пошлыми романсами, которые нравились в
основном купцам и пехотным офицерам. У московских
любителей цыганского творчества считалось особым
шиком посещать ресторан «Яр». Там даже была
специальная комната, в которой, то ли в самом деле,
то ли по созданной владельцами заведения легенде,
бывал Александр Сергеевич Пушкин.

 Хор Шишкина располагался в деревянном доме на
Чёрной речке. Его хозяин дорожил репутацией хора и
старался ничем не допустить его компрометации.

 Здесь братья бывали и раньше. При их появлении в
большой низкой комнате, слабо освещённой
канделябрами, раздалось знаменитое:

 Что может быть прелестнее, когда, любовь тая,

 Друзей встречает песнями цыганская семья….

 Хозяин, обрадованный неожиданным гостям, с
любезностью, на которую только был способен, стал
приглашать братьев пройти к овальному столу, за
которым был старинный диван с красной бархатной
обивкой. Цыганки в ярких платках и разноцветных
юбках дружно занимали стулья перед столом. Из
соседней комнаты выходили, наигрывая на гитарах,
несколько цыган разного возраста. Веселье началось.

 После исполнения нескольких песен хор дал
возможность гостям выпить и закусить. Затем Сандро
попросил «царицу» хора – красивую, статную цыганку –
остаться в зале и выпить бокал шампанского. Понимая
состояние брата, Сандро попросил «царицу» исполнить
вместе с хором:

 Не смущай мою ты душу,

 Не зови меня с собой…

 Допоздна засиделись братья у гостеприимного
Шишкина. По несколько раз звучали «Ай, загулял. Да
загулял…» и «Ой, да не вечерняя заря…».

 Когда время клонилось уже к полуночи, Михаил
попросил исполнить нравившийся ему романс «Утро
туманное, утро седое». Они с братом хорошо знали,
что автором музыки этого известного в петербургском
свете произведения был князь Михаил Васильевич
Мещерский. Исполнение цыганами романса заставило
Михаила прослезиться.


Как ни пытался бедный влюблённый развеяться и
отвлечься от тягостных дум, ничто ему не помогало.
Несколько дней до встречи с Катей тянулись для него
бесконечно. Он был сам не свой. Его сознание не
отпускала мысль: «Что теперь будет с ним и с любимой
Катюшей?» Он понимал, что так далее продолжаться не
может. Его пугало, что стоит ему уехать за границу,
их отношения могут навсегда прерваться.

 Прощальная встреча оставила у обоих тягостные
воспоминания. Его клятвы в любви, заверения в том,
что он постоянно будет думать о ней и писать ей
письма, звучали как-то неубедительно и натянуто.

 – Катенька, милая, – просительно сказал князь, – ты
обязательно пиши мне. Как только у меня там всё
устроится, то я вызову тебя туда.

 – Но, Мишунька, ты же понимаешь, что я не смогу
приехать. Это скомпрометирует нас обоих.

 После непродолжительного раздумья она твёрдо
добавила:

 – Ты должен понять меня, милый, что без
благословения твоих и моих родителей мы не сможем
соединить наши судьбы.

 Эту фразу потом он вспоминал много раз. Она была
для него подобна приговору. Простившись с Катей, он
был как потерянный. Чувствовал себя униженным,
пристыженным, виноватым. И не понимал, как мог бы он
исправить случившееся и смыть своё унижение. Его
мучило ощущение стыда. Вся прежняя жизнь показалась
ему ничтожной. Все увлечения, которым он предавался
до сих пор, размеренная, устоявшаяся и спокойная
жизнь, казавшаяся ему ранее непреложной, теперь
виделись ему не стоящими никакого внимания. Его
несчастье усугублялось тем, что он не видел тех
путей и средств, которые могли бы изменить ситуацию.
Он не кривил душой, когда уверял Катю, что полюбил
её так, как никого никогда ещё не любил. И теперь он
знал, что с его отъездом он потеряет её навсегда.

 Выполняя распоряжение императора, великий князь
покинул Россию.


Простившись с Михаилом, Катя в состоянии полного
безразличия к жизни пришла к себе в комнату,
машинально разделась и легла в кровать. Однако она
долго не могла заснуть. Её мучила мысль, что теперь
она нескоро увидит своего любимого Мишуньку. Будет с
нетерпением ждать от него писем и надеяться на
возможную встречу. Катя села на кровати, подобрала
ноги, обняла свои колени, обтянутые ночной рубашкой,
и напряжённо думала. Слёзы непроизвольно текли по её
щекам. И чем дольше она думала, тем печальнее ей
становилось от сознания, что уже никому не удастся
изменить то положение, в котором они оказались с
любимым. Но в этот момент какая-то слабая надежда
вдруг шевельнулась у неё, что, может быть, всё ещё
устроится и само собой развяжется этот узел и они
снова окажутся вместе и будут наслаждаться любовью.
Она ведь ранее мечтала о том, что они будут
счастливы своей любовью. Она готова была посвятить
всю себя любимому. Это составляло бы смысл её жизни.
И было бы дороже всех благ на свете.

 Катя вспомнила, как Михаил рассказывал ей о
любовной истории Царя-Освободителя и княгини
Долгорукой. Великий князь признался Кате, что в
отличие от всех членов царской семьи он с пониманием
относился к чувствам императора к молодой и красивой
женщине, с которой государь вопреки установленному
порядку для августейших особ сочетался
морганатическим браком. Миш-Миш был свидетелем
первого появления Александра II с княгиней Юрьевской
перед членами царской семьи в Зимнем дворце.

 В напряжённом ожидании императора, рассказывал
Михаил, все собрались у обеденного стола, тихо
переговариваясь друг с другом. Раздались троекратные
удары жезла обер-церемониймейстера, который слегка
дрогнувшим голосом произнёс:

 – Его величество и светлейшая княгиня Юрьевская!

 В наступившей тишине были слышны быстрые шаги
императора, который вошёл под руку с молодой
красавицей. С приветливой улыбкой государь кивнул
своему брату, великому князю Михаилу Николаевичу —
отцу Михаила, и обратил испытующий взор на
наследника. Цесаревич молча выдержал этот взгляд.
Мария Фёдоровна, стоявшая рядом с наследником,
потупилась.

 – Я заметил, что моя маман, так же, как и остальные
присутствующие великие княгини, старались не
смотреть на княгиню Юрьевскую, которая, как будто
ничего не замечая, милой улыбкой отвечала на
поклоны, – продолжал рассказ Михаил.

 При этих словах он слегка покраснел, видимо, ему
было стыдно за такую реакцию своей матери. Или он
поймал себя на тайной мысли о пленительной красоте
новой царской супруги.

 По словам Михаила, было заметно, что дамы
обменялись между собой красноречивыми взглядами,
когда княгиня Юрьевская села рядом с императором в
кресло, которое ранее занимала почившая государыня.
К окончанию обеда в сопровождении гувернантки в
столовую вошли трое детей императора и княгини. Царь
посадил себе на колени старшего из них и, широко
улыбаясь, спросил:

 – А скажи-ка, Гога, как тебя зовут?...

 Мальчуган, нисколько не смущаясь, весело ответил:

 – Меня зовут князь Георгий Александрович
Юрьевский!...

 – А не хотели бы вы, Георгий Александрович, стать
великим князем? – снимая его с колен и целуя в
головку, спросил император, с нежностью посмотрев на
молодую супругу.

 Вдруг неожиданно для всех последовала реплика
княгини Юрьевской:

 – Ах, Саша, ради Бога, оставь!...

 Михаил произнёс эту фразу с той интонацией, с
которой, вероятно, она звучала и в устах княгини.

 – Потом маман мне призналась, что её особенно
покоробило именно это обращение к государю
«самозванки», как она выразилась. «Как можно, –
возмущалась она, – забыть нормы этикета царского
двора и при всех называть императора уменьшительным
именем?!»

 – Ну, почему «самозванка»? – искренне недоумевала
Катя. – Ведь у них были взаимные чувства!... И разве
княгиня Юрьевская виновата в том, что её полюбил
император?... Его искренняя и сильная любовь
покорила её, и она просто не смогла справиться со
страстью, охватившей её сердце.

 Михаил видел, что его рассказ глубоко взволновал
Катю. Её глаза излучали лучистое сияние, на щеках
выступил румянец. Он подумал: «А не вызвала ли эта
история у неё ассоциацию с нашей любовью?» Но ему
хотелось поделиться тем, что давно не оставляло его
сознание. Поэтому он продолжил:

 – Мы возвращались из Зимнего дворца в Петергоф в
одной карете с родителями. Не обращая внимания на
наше присутствие, маман вдруг раздражённо заявила
отцу по-французски: «Я ненавижу эту авантюристку и
никогда не признаю её!... Как смеет она в
присутствии царской семьи называть твоего брата
Сашей?!» Отец тяжело вздохнул и, пытаясь сохранять
спокойствие, ответил: «Но ты пойми, дорогая, она
ведь замужем за императором.... А кто запретил жёнам
называть законных мужей уменьшительным именем, даже
в присутствии других людей?... Ты ведь не называешь
меня ваше императорское высочество!...» Эта реплика
отца вызвала слёзы матери и её бурную реакцию. Она
резко ему возразила: «Разве можно делать такие
глупые сравнения?!... Я не разбивала ничьей семьи и
вышла за тебя замуж с согласия твоих и моих
родителей!» Немного подумав, ни с того ни с сего
добавила: «И не замышляю гибель империи!...» На этот
раз не сдержал себя отец. Он с раздражением в голосе
заявил, акцентируя каждое слово: «Я запрещаю
повторять эти позорные сплетни!...» Потом они долго
не разговаривали друг с другом, – с горькой иронией
закончил Михаил.

 Но, заметив немой вопрос во взгляде Кати, решил
продолжить:

 – Позже мы с Сандро, который, так же, как и я, с
симпатией относится к княгине Юрьевской, попытались
разобраться, что имела маман в виду, говоря про
«гибель империи». Оказалось, что при нашем дворе
кто-то специально распространял сплетни о том, что
женитьба императора на княгине Долгорукой может
вызвать его преждевременную смерть....

 – Но почему?... – изумилась Катя.

 – Будто бы двести лет назад какой-то старец предрёк
непременную скорую смерть тому из Романовых, кто
женится на представительнице рода Долгоруких. Мы с
Сандро поняли, что такие злонамеренные фантазии
скрывают зависть женской половины императорского
двора к молодой и прелестной избраннице царя,
покорившей его сердце.... А когда произошло убийство
государя, то эти нелепые слухи получили новое
дыхание...

 Катя, так же, как и её любимый, была на стороне
княгини Юрьевской. У неё от этих воспоминаний
затеплилась надежда на благоприятный исход их с
Михаилом любовной истории. Катя понимала, что
княгиня Юрьевская справлялась с испытаниями, которые
выпали на её долю, только благодаря памяти о любимом
человеке и желанию во что бы то ни стало обеспечить
достойное будущее своим детям. Ей даже жаль было
княгиню. «Осуждать любовь императора и княгини могли
только бесчувственные и злые люди, – размышляла
Катя. – Они сами никогда не испытывали мук и радости
настоящей, а не придуманной любви, когда ради
любимого человека ты готов отдать себя без остатка…
Раз Мишунька не разделяет условностей, сложившихся в
царской семье, – решила Катя, – возможно, он,
оказавшись за границей, сумеет что-нибудь придумать,
и мы вновь окажемся вместе. Ах, если бы ему всё-таки
удалось найти какой-то выход, я тут же, не
задумываясь, оставила бы всё и выехала к нему».

 С этого момента она стала с нетерпением, подобно
Пенелопе, тоскующей по Одиссею, ждать писем от
Михаила. Но проходили дни, недели, месяцы, а от него
не было ни весточки.

 Катя уже не была, как прежде, открытой и
доброжелательной со всеми. Перемену в её характере
заметили все окружающие. Она сделалась замкнутой.
Изменила к ней отношение и государыня. Уже не было
той сердечности и доброжелательности, которые
неизменно проявляла к ней императрица. Случайно Катя
узнала, что царица была против того, чтобы император
дал согласие на женитьбу великого князя Михаила и её
фрейлины. Это известие заставило Катю задуматься:
стоит ли ей дальше оставаться в свите её величества?
Она об этом написала родителям. Вскоре пришло письмо
от Екатерины Леонидовны. Каждая его строчка была
проникнута нежным материнским чувством. Без слёз
Катя не могла читать его. Письмо красноречиво
свидетельствовало, что родители с не меньшим
огорчением, чем она сама, встретили решение
государя. Поправить случившееся было не в их силах.

 Заметно поменялось отношение к ней и среди фрейлин.
У неё складывалось впечатление, что многие из них
отдалились от неё, старались делать вид, что не
замечают её, когда она появлялась. Катя обратила
внимание на то, что в глазах многих фрейлин при виде
её появлялись чувства, похожие на с трудом
скрываемую радость. Об этом же свидетельствовали
задаваемые ими вопросы с подтекстом о самочувствии
Кати, о том, почему она плохо выглядит. Это больно
задевало её самолюбие. Однажды она случайно
оказалась свидетельницей разговора двух фрейлин.
Одна из них убеждала другую:

 – Это графиня Игнатьева своей красотой намеренно
соблазнила великого князя. А он, бедняжка, потерял
голову.

 – Коварная!... – прозвучал ответ.

 – Бедный Михаил… Он был такой душкой!... Блистал на
всех балах… А теперь из-за графини вынужден
скитаться за границей!...

 Этого Катя не могла вынести. Через день она подала
прошение об отставке. Решение последовало
немедленно. На следующий день Катя выехала в имение
к родителям. Ей не хотелось больше ни дня оставаться
в Петербурге.

Сколь ни радостной была встреча Кати с родителями,
сестрой и младшим братом, в глубине сознания каждого
было какое-то мучительное чувство жестокой
несправедливости, постигшей не только одну Катю, но
и всю семью. Наверное, никто из них не был бы в
состоянии справиться с этим мучительным чувством,
если бы не взаимная моральная поддержка друг друга и
не ожидание, свойственное всякому человеку при
горестных затруднениях, что они носят временный
характер и обязательно пройдут.

 Катя с первых дней пребывания в Круподеринцах
включилась в работу вместе с Микой по систематизации
и обработке материалов личного архива графа
Игнатьева, накопленного им за время его многолетней
дипломатической деятельности. Николай Павлович,
благодаря Машиной помощи, уже значительно
продвинулся в написании своих воспоминаний о миссии
в Хиву и Бухару.

 Творческая работа помогала Кате отвлечься от
тяготивших её душу мыслей и переживаний.

 Иногда она получала трогательные письма от своей
верной подруги Вареньки, ставшей после замужества
графиней Мусиной-Пушкиной. Из них она узнавала обо
всех петербургских новостях.

 Так пролетела зима, быстро отзвенела весна, и
наступило любимое ею время года – лето. Особое
удовольствие Катя испытывала, когда вместе с Микой
они скакали верхом на лошадях по окрестностям
Крупки. Деревни, леса, печальные просторы полей
наполняли её душу чувством восхищения от красоты
окружающего мира. Эти чувства она испытывала и
тогда, когда, уединившись, бродила одна на природе.
Её радовали синие глаза васильков, застенчиво
выглядывавших из золотистой ржи, красивый вишнёвый
сад и похожие на царственные короны подсолнухи;
изумрудный луг, крестьянские поля, напоминающие
картины французских импрессионистов, на которых
светло-зелёные яровые перемежаются с ярко-жёлтыми
квадратами ячменя, рядом – тёмно-зелёные полоски
картошки, соседствующие с синеватыми участками льна
и палевыми прямоугольниками овса. Лазоревое небо и
утопающий в зелени маленький белый хутор вдали
рождали в душе Кати ощущение неги и покоя. Эта
картина вызвала в её памяти строчки из стихов
любимого поэта: «Приют спокойствия, трудов и
вдохновенья». По вечерам, сидя на балконе дома со
всей семьёй, Катя с удовольствием слушала, как за
околицей звучали дивные по своей мелодичной прелести
украинские песни, которые невольно пробуждали у неё
то восхищение и жизнерадостность, то смутные чувства
печали и религиозной сосредоточенности, оставляющие
на сердце что-то тревожное и тягостное.

Оказавшись в Вене, Михаил Михайлович попытался
отвлечься от мучивших его угрызений совести, от
сознания униженного достоинства и бессилия что-либо
изменить в создавшейся ситуации. Он несколько раз
посещал оперу, появлялся на балах, устраиваемых в
императорском дворце. В знак протеста против
царского решения он изменил свой внешний облик:
сбрил бороду, которая ранее выражала его пристрастие
тем симпатиям, которые выказывал император Александр
III к русской старине. Однако ни внимание местной
знати к его персоне, ни лёгкость и беззаботность
жизни в австро-венгерской столице не избавили его от
навязчивой ипохондрии. Присутствуя на устраиваемых
императором вечерах, слушая разговоры австрийских
аристократов и аккредитованных в Вене иностранных
послов, он оставался равнодушным ко всему
окружающему. Его ничуть не интересовало ни то, о чём
они говорили, ни то, что говорил он сам.

 Промозглая осень и наступившая сырая зима только
усиливали его мрачное настроение. Ему здесь быстро
все надоело, не хотелось не только писать писем
Катюше, которые, как он думал, будут выдавать его
мрачное настроение и только усугубят её печаль, но
даже читать книги – любимое его занятие на досуге.
Он принимает решение уехать на юг Франции, в Ниццу.

 Мягкий климат Средиземноморья немного улучшил его
душевное состояние. Он часто оказывается на берегу
залива, подолгу всматривается в лазурную даль, как
будто ожидая, что вот-вот оттуда появится корабль,
на котором приплывёт его любимая. Весной он стал
часто выезжать верхом на прогулку по окрестностям
этого курортного городка. Возвращаясь к себе,
великий князь, не раздеваясь, ложился на диван,
закинув кверху руки и положив на них голову, подолгу
предавался воспоминаниям о счастливых моментах
общения с Катюшей, о её удивительных глазах,
вселявших в него чувства радости и душевного покоя.
От этих воспоминаний у него начинали путаться мысли,
тяжелела голова, и он засыпал.

 Однажды ясным солнечным утром он не спеша ехал по
живописной сельской дороге. Вдруг из-за поворота на
бешеной скорости выскочила лошадь, на которой
восседала испуганная девушка, пытавшаяся всеми
силами сдержать коня. Но ей никак не удавалось
справиться со строптивым животным. Не раздумывая ни
секунды, великий князь сильно пришпорил своего коня
и галопом помчался за ней. На счастье, местность
была ровной, иначе лошадь незадачливой всадницы
могла бы запнуться, и это грозило бы ей гибелью.
Почувствовав позади себя погоню, испуганная лошадь
прибавила ход. Стараясь обмануть седока, она
вытягивала шею, чтобы освободить поводья. Михаил,
понимая, что громким голосом он может напугать
девушку и коня, начал тихо повторять: «Тщщ-тщщ-тщщ!»
Ударив хлыстом своего коня, который, подчиняясь
всаднику, сделал несколько сильных прыжков, Михаил
оказался слева от продолжавшей мчаться лошади.
Наклонившись к гриве своего коня, он правой рукой
схватился за поводья другой. Это и спасло положение.
Крепкая мужская рука заставила лошадь перейти на
тряскую рысь. Теперь и девушка могла справиться с
ней. Наконец, кони пошли шагом, и оба седока
остановили их. Михаил соскочил с коня и помог
девушке спуститься с её лошади, выпуклые, налившиеся
кровью глаза которой смотрели с таким выражением,
будто она понимала свою вину перед наездницей.

 Во время скачек он не мог разглядеть внешности
девушки. Когда же они оказались лицом к лицу,
великий князь был поражён её красотой. Пышная
причёска чёрных, вьющихся волос была нарушена
потоком ветра, что придавало им в лучах восходящего
солнца сияние ореола. Карие глаза и гладкая, подобно
китайскому атласу, с легким загаром кожа выдавали в
ней горячую южную кровь. В первое мгновение князь
лишился дара речи. Если бы не только что пережитый
ею шок, наверное, его реакция могла бы насмешить
прекрасную незнакомку. От её обаятельной улыбки
Михаил смутился ещё больше. Но она смотрела на него
спокойным и добрым взглядом, видимо, привыкнув к
тому, что многие мужчины испытывают подобное чувство
смущения при первом знакомстве с ней.

 – Тысячу благодарностей, мосье, – справившись с
потрясением, едва слышно сказала она по-французски.

 Михаил едва овладел своими чувствами. Не сводя с
неё восторженного взгляда, он произнёс также
по-французски:

 – Позвольте представиться – великий князь Михаил
Романов.

 Теперь была очередь поразиться незнакомке.

 – Оо!... Ваше высочество! – почти без акцента
произнесла она по-русски.

 – Вы говорите по-русски? – удивился князь.

 – В этом нет ничего странного, ваше высочество: я
графиня София фон Меренберг. Моим дедом был
Александр Сергеевич Пушкин, – с некоторой гордостью
прозвучал её ответ.

 На сей раз Михаил нашёлся. Он начал приходить в
себя от первого ошеломляющего впечатления от
необычайно яркой красоты графини.

 – Я бесконечно рад не только нашему неожиданному
знакомству, графиня, но и тому, что мне по
счастливой случайности удалось частично
компенсировать то, что не сумел сделать мой дед –
император Николай I, – с явным намёком на роковую
дуэль сказал князь.

 Молча, очаровательной улыбкой графиня оценила слова
Михаила. Эта улыбка вызвала у князя восторженное
чувство, какое возникает у человека, когда после
долгих ожиданий он достигает желанной цели. Светлое
сияние его кротких, добрых глаз посылало ей ясный
сигнал его душевного состояния, которое невольно
сообщилось и графине. Им сделалось весело, они
дружно рассмеялись то ли от того, что благополучно
разрешилась грозившая неминуемой бедой бешеная
скачка, то ли от понимания взаимной духовной
близости. Расставаясь, они договорились об очередной
встрече.

 Так завязалось это знакомство, переросшее
постепенно в крепкий брачный союз. Но на пути к нему
великий князь вновь встретил решительное
сопротивление родителей и российского императора.

 Случайная встреча с Софией пробудила в князе
ожидание приятных перемен в его бесцельном
существовании. Он ещё не осознавал, что за перемены
его ждут. Но в нём зародилась надежда, что они
непременно будут благоприятными. Мысленно он
по-прежнему часто возвращался к своим встречам с
Катей, вспоминал её любимый облик, нежную улыбку,
интонацию, сияние её глаз. Однако по мере их встреч
с Софией он всё реже и реже стал в своих мыслях
возвращаться к недавнему прошлому. Обаяние Софии, её
красота, унаследованная от бабушки Натальи
Николаевны и окрашенная чертами её гениального деда,
всё более и более овладевали душевным состоянием
Михаила Михайловича. Князь не мог не заметить, что и
он стал далеко не безразличным для неё.

 И когда князь начал понимать, что София – это его
судьба, перед ним стала дилемма: как быть? Ему
хотелось оставаться честным и порядочным по
отношению к Кате, верным данным ей заверениям и
обещаниям, но он уже не мог справиться с овладевшим
им чувством любви к Софии.

 Сотни раз он задавал себе вопрос: «Что же мне
делать?» Но не находил ответа. София заметила, что в
нём происходят какие-то душевные терзания. Она
однажды попыталась спросить его об этом. Но он
отделался дежурным: «Да что-то я себя неважно
чувствую». Причины же мучившей его душевной
раздвоенности он ей раскрывать не стал.

 Будучи не в состоянии далее переживать эту борьбу
чувств, Михаил стал успокаивать того, другого в
себе, кто напоминал ему о его обязательствах по
отношению к Кате. Он всё настойчивее убеждал себя,
что «ни ему, ни ей не удастся что-либо изменить в их
судьбе». И этот самогипноз, а по сути, самообман,
сработал. Он стал всё реже вспоминать свою жизнь в
Петербурге. И всё-таки время от времени наступали
моменты, когда тот, другой внутри него начинал
мучить его угрызениями: «Всё ли ты сделал для того,
чтобы быть с Катей вместе? Будет ли спокойной твоя
душа, твоя совесть, если Катя продолжает надеяться
на тебя и ждёт, что ты сумеешь что-то предпринять, а
ты ничего не делаешь?»

 Как это свойственно характерам несильным, не
закалённым жизненными испытаниями, великий князь
убедил себя в том, что ему не преодолеть возникших
препятствий. Лишать же себя того блаженного чувства,
которое родилось у него к Софии, он не хотел. Да,
это было выше его душевных сил. Он был опьянён её
очарованием. Его радовало, что она отвечала ему
взаимностью.

 Растущее в душе Софии чувство любви к князю делало
её ещё более привлекательной. Её родители и
окружающие заметили, что она сделалась деятельнее и
оживлённее своего обычного состояния. В ней
пробудилась весёлость и та жажда жизни, которая
бывает у юных особ, когда они замечают в глазах
мужчин, обращённых к ним, восхищение и восторг,
которые искупают полностью возникавшие в прошлом
минуты сомнений в своём совершенстве, и опасений,
что твои достоинства будут не замечены и не оценены
другими. У неё по-особенному стали светиться глаза.
В них появился тот восхитительный огонь, который
делал её обольстительно привлекательной. Добродушная
и весёлая манера её поведения с Михаилом,
естественная непосредственность, исходящая от
каждого её слова, каждого жеста нравились ему и
помогали освободиться от чувства неловкости, которое
всё еще не оставляло князя. Это чувство, словно
какое-то таинственное существо, нет-нет да и
шевельнётся в его душе. С покоряющей
непосредственностью она поведала Михаилу семейную
историю, сохраняющуюся, словно бесценный бриллиант.

 – Мне мама рассказывала, что о её появлении на свет
двадцать третьего мая тридцать шестого года мой
знаменитый дед написал в письме своему ближайшему
другу Павлу Нащокину. Он сообщал, что Наталья
Николаевна благополучно родила дочь Наталью за
несколько часов до его приезда к себе на дачу.

 С промелькнувшей в её голосе печалью София
продолжила:

 – Тише, как звали в детстве маму, было всего восемь
месяцев, когда Александра Сергеевича не стало.

 Великий князь с учащённым сердцебиением слушал
слова Софии о тех нюансах жизни его любимого поэта и
членах его семьи, о которых до того он и не ведал.
Даже в самых тайных мечтаниях он не мог представить
себе, что окажется близок с внучкой гениального
поэта. Сознание этого кружило ему голову и
захватывало дух.

 – Отец мне говорил, что государь помог оплатить
долги Александра Сергеевича, – несмело напомнил
князь. – Но мне всё-таки непонятно, как Наталья
Николаевна одна смогла обеспечить будущее своих
детей? – спросил он, как будто сожалея, что его дед
при его-то возможностях не оказал необходимой
материальной помощи вдове величайшего русского поэта.

 – Похоронив мужа, она в полном отчаянии покинула
Петербург и увезла детей в своё родовое имение
«Полотняный завод». Спустя семь лет в неё влюбился
генерал Ланской... Он и вырастил детей.

 – Да-да, я вспомнил, – сказал Михаил. – Генерал от
кавалерии Пётр Петрович Ланской.– Мама мне
рассказывала, что он любил их всех как своих детей.
И они отвечали ему взаимностью... Она всегда
вспоминала его с большой благодарностью, – при этих
словах лицо Софии озарилось милой улыбкой.


Великий князь уже имел удовольствие познакомиться с
Натальей Александровной. В ней, несмотря на солидный
возраст, сохранились те блистательные черты, которые
унаследовала София и которые когда-то сводили с ума
всю аристократическую молодь Петербурга. В салонах
обеих столиц тогда ещё можно было услышать
романтическую историю Натальи Александровны.

 Семья Ланских летом проживала на даче в Стрельне.
Часто в компании взрослеющих детей бывал юный граф
Николай Орлов, служивший в лейб-гвардейском Конном
полку, которым командовал генерал Ланской. Граф до
беспамятства влюбился в весёлую и озорную Наталью,
которой едва исполнилось шестнадцать лет. Полный
радужных надежд он явился к своему отцу просить
согласия на брак. Его отец Алексей Фёдорович был
незаконнорождённым сыном Фёдора Орлова – одного из
пятерых братьев Орловых, сыгравших особую роль в
воцарении императрицы Екатерины Великой. Алексей
сделал блестящую карьеру при дворе: стал особо
приближённым к царю, который доверял ему самые
ответственные государственные и дипломатические
поручения. Он возглавлял печально известное Третье
отделение. И когда узнал о страсти сына, то, подобно
холодному душу, обрушил на него своё негодование: «Я
не дозволю тебе брать в супруги дочь какого-то
сочинителя, убитого на дуэли!... Не бывать тому,
чтобы наш род породнился с какими-то Пушкиными!...»

 Всемогущий вельможа под благовидным предлогом
отправил сына за границу, опасаясь его
непредвиденных поступков.

 Вот такие нравы были у петербургской знати.
Обласканный монархом шеф жандармов, побочный сын
удачливого царедворца, мог уничижительно говорить о
потомках гения русской поэзии, чья родословная
уходит в глубь веков, когда только складывалась
российская государственность.

 Неисповедимы людские жизненные судьбы: за тридцать
три года до этого случая Пушкин в одном из своих
стихотворений посвятил Алексею Орлову такие строки:

О ты, который сочетал

С душою пылкой, откровенной

(Хотя и русский генерал)

Любезность, разум просвещенный…

…. … …

Питомец пламенной Беллоны,

У трона верный гражданин!

Орлов, я встану под знамёна

Твоих воинственных дружин!

В шатрах, средь сечи, средь пожаров

С мечом и лирой боевой

Рубиться буду пред тобой

И славу петь твоим ударам.

 

 При всей прозорливости Александра Сергеевича не
суждено было ему предвидеть, что так неожиданно
разрешится извечный конфликт «власти и поэзии»,
«отцов и детей» в судьбе его младшей дочери.

 Поклонников у лучезарной красавицы Натали было
немало. Её сердце не устояло перед страстными
объяснениями в пламенной любви подполковника Михаила
Дубельта. Словно заколдованная злым волшебником из
сказки своего отца, Наташа, несмотря на настойчивые
уговоры матери и отчима, выходит замуж за Михаила,
отец которого возглавлял штаб корпуса всё того же
Третьего отделения, немало крови попортившего
Александру Сергеевичу.

 Интуиция матери не подвела: добившись руки желанной
и всеми обожаемой Натальи, картёжник и кутила
Дубельт-младший довольно скоро после свадьбы
промотал всё состояние, в том числе и приданое жены.
Вместо горьких раскаяний перед ней он обрушивает на
жену пьяное бешенство своей дикой натуры, унижая
нелепыми подозрениями в измене и избивая её. Слух о
его семейных бесчинствах доходит до государя.
Александр II отчисляет его из полка и отправляет в
бессрочный отпуск.

 Пытаясь разорвать беспросветный круг семейного
кошмара, Наталья Александровна после девяти лет
невыносимой жизни уезжает с двумя старшими детьми к
родной тётушке Александре Николаевне, которая была
замужем за австрийским бароном Фризенгофом. Там же в
гостях находилась её мать Наталья Николаевна.
Спокойная и размеренная жизнь в словацком селении
Бродзяны, где было имение барона, длилась недолго.
Туда неожиданно является Дубельт, заявивший, что
начинает бракоразводный процесс. Его присутствия
жена уже вынести не могла. Детей она оставляет на
попечении матери и покидает Бродзяны. Семейное
несчастье дочери стало для Натальи Николаевны
жестоким ударом, который и свёл её в могилу. Старшую
дочь и сына Натальи Александровны воспитал Петр
Петрович Ланской, а младшая по решению суда осталась
у Дубельта.

 Для Натальи Александровны начались скитания по
центрально-европейским странам. Где бы она ни
появлялась, повсюду её ожидали восторженный прием и
восхищение её расцветшей красотой, высокой культурой
и блеском ума. В Германии она встречается с принцем
Нассауским Николаем Вильгельмом, который влюбился в
неё ещё десять лет назад, находясь в России на
коронации Александра II. Прежнее чувство у него
вспыхивает вновь. Он просит её руки вопреки тому,
что ещё не завершён её бракоразводный процесс, и
даже несмотря на то, что ему придётся отказаться от
прав на престол. Во имя любви принц идёт на эту
жертву.

 Наталья Александровна в этом морганатическом браке
обрела долгожданное счастье. Муж добился для неё
титула графини Меренберг. Так называлась крепость,
бывшая родовым владением принца. Они поселяются в
Висбадене. У них родилось трое детей. София была
старшей. Дочь Александра вышла замуж за богатого
аргентинца и переехала за океан. Сын Георг
породнился с династией Романовых, женившись на
дочери Александра II и княгини Юрьевской Ольге.






 

Узнав от Софии историю любви её родителей, великий
князь Михаил Михайлович принял для себя решение:
«Коль скоро российский император и германский принц
ради своей любви могли пойти на заключение
морганатических браков, то почему мне нельзя сделать
того, что уготовано судьбою». Однако при этом мысли
князя были не о той, которая с нетерпением ждала от
него вестей в России, а о прелестной внучке великого
поэта, всецело завладевшей его душой.

 София принимает предложение великого князя стать
его женой. Понимая, что его родители не дадут им
согласия на брак, они венчаются тайно в православной
церкви в итальянском городе Сан-Ремо.

 В качестве свадебного подарка Михаил преподнёс
невесте изумительной красоты золотую диадему,
украшенную драгоценными камнями.

 Не ожидавшая такого прекрасного и дорогого подарка
София воскликнула:

 – Мишель!... Дорогой!... Она похожа на корону!...
Ах! какая прелесть! Что за чудо! Я никогда не видела
ничего прелестнее! – восхитилась она.

 Довольный произведённым эффектом, князь пояснил:

 – Ты почти угадала… Её изготовили по моему заказу в
одном из знаменитых ювелирных домов Петербурга
придворные мастера русских императоров.

 – Но она же стоит баснословных денег?!

 – А я её преподношу моей бесценной невесте! –
горделиво улыбаясь, заявил Михаил.

 – Ты обрати внимание, как оригинально она устроена,
– начал он объяснять. – Её можно разобрать так, что
все семьдесят рубинов и более восьмисот бриллиантов
оказываются на серьгах, трёх брошах и чудесном колье.

 София примерила колье, приколола брошь к платью и
надела серьги. По её сияющим глазам и не сходящей с
алых губ улыбки князь понял, что лучшего подарка ему
было не придумать.

 Интересна дальнейшая история этой золотой диадемы,
получившей название «малой короны Пушкиных и дома
Романовых».

 Она перешла по наследству к дочери Софии Николаевны
и великого князя Михаила Михайловича – Надежде
(Наде), которая вышла замуж за английского лорда
Джорджа Маунтбаттена – потомка брата императрицы
Марии Александровны, жены Александра II. Племянником
лорда был греческий принц Филипп, ставший в 1947
году мужем королевы Великобритании Елизаветы. Долгое
время наследники отказывались продавать это
ценнейшее произведение ювелирного искусства.

 Оказавшийся волею судеб в Лондоне, один из
российских предпринимателей, ставший широко
известным в конце 80-х годов прошлого века как
первый советский миллионер, который пожелал
заплатить партийные взносы с заработанного миллиона,
сумел договориться с владельцами короны о передаче
ему диадемы временно на хранение. Это позволило
провести её демонстрацию в музеях Москвы и
Санкт-Петербурга. В 2004 году диадему освятили в
Москве в Свято-Даниловом монастыре как «малую корону
дома Романовых». А 2008 году она была выкуплена в
рамках проекта «Возвращение реликвий» и вернулась
навсегда на родину.

 Брак графини Нассауской и великого князя наделал
много шума в столицах Европы. Слух дошёл и до
Александра III. Он в раздражении направляет
телеграмму дяде невесты, великому герцогу Адольфу
Нассаускому: «Этот брак, заключённый наперекор
законам нашей страны, требующий моего
предварительного согласия, будет рассматриваться в
России как недействительный и не имеющий места».

 Герцог поспешил ответить: «Я осуждаю в высшей
степени поведение моего брата и полностью разделяю
мнение вашего величества». (Брат герцога принц
Николай Вильгельм – отец Софии, дал согласие на брак
дочери).

 Когда же о женитьбе Михаила узнала его мать,
направлявшаяся поездом в своё имение Ай-Тодор в
Крыму, чтобы поправить слабое здоровье, с ней
случился удар. Её сердце не вынесло печального
известия, и она умерла. Тело великой княгини
доставили во дворец «Михайловка».

 Здесь великий князь Михаил Николаевич, охваченный
глубокой скорбью, часами сидел безмолвно, куря одну
сигару за другой, уставившись взором в пространство
длинных коридоров. Через год ему исполнялось
шестьдесят лет, из которых большую часть он прожил с
горячо любимой женой, составлявшей вместе с Кавказом
смысл его существования. Дети, собравшиеся во дворце
(их было шестеро, в отсутствие Михаила), понимали
его состояние. Каждый по-своему пытался его
успокоить. Они догадывались, что мысленно он упрекал
Михаила за непослушание, ставшее, по его мнению,
причиной обострения болезни матери и её смерти. Отец
был для них высшим авторитетом и олицетворением той
эпохи, которая связана с правлением императора
Николая I. Между собой они называли отца Михаилом
Николаевичем. Они преклонялись перед его сильной
волей и чувством долга. В беседе с ним старались
взвешивать каждое слово, не давая волю своим чувствам.

 После смерти супруги он быстро сдал, переехал во
дворец на набережной Невы, подолгу сидел у окна,
наблюдая за прохожими. В его глазах на миг
вспыхивала радость, если кто-то, признав великого
князя, чинно раскланивался перед ним.


Александр III не разрешил Михаилу прибыть на
похороны матери. Он лишил его воинского звания и
денежного содержания.

 Молодожёны некоторое время жили в Висбадене, где
родились у них две дочери. Они были частыми гостями
во дворце родителей Софии, который стараниями
Натальи Александровны был превращён в настоящий
художественный музей. В галерее можно было увидеть
редкие произведения знаменитых европейских
живописцев. Атмосфера радушия и почитания высокого
искусства, создаваемая хозяйкой дома, словно магнит,
притягивала сюда известных литераторов, музыкантов и
художников. Оживлённые разговоры о тенденциях
современной культуры велись на немецком,
французском, английском, итальянском, испанском и
русском языках. Для Натальи Александровны, как и для
великого князя и Софии, эта была хорошо знакомая
стихия. Они прекрасно владели этими темами и
европейскими языками.

 Позже великий князь и супруга поселились в Каннах и
прожили там несколько лет до переезда в Англию. Свою
виллу в Каннах Михаил Михайлович назвал «Казбек». В
этом он выразил свою непреходящую любовь к Кавказу,
с которым у него были связаны счастливые годы детства.

 Отец Софии добивается от брата – великого герцога
Адольфа, сохранения за дочерью графского титула. Её
дядя пожаловал ей наследственный титул графини де
Торби. Такое наименование носило родовое поместье
Михаила Михайловича недалеко от Боржоми. Ему
хотелось запечатлеть в графском титуле жены и своего
потомства название места, о котором он часто
вспоминал с ностальгией.

 Как добропорядочный прихожанин, князь ревностно
исполняет все церковные обряды, поддерживает
постоянную связь с находящейся в Каннах русской
церковью. Его избирают старостой этой церкви.
Искренне предаваясь молитвам, он пытался отмолить
тот грех, который всё же не давал ему покоя. И время
от времени мучительно томил его душу.


О женитьбе своего любимого Мишуньки Катя узнаёт из
письма Вареньки, сообщавшей, что весь Петербург
только об этом и говорит. Это известие ошеломило её.
Она сидела в своей комнате, опустив руки на колени.
Ей вдруг всё на свете сделалось абсолютно
безразличным. Она чувствовала себя совсем
потерянной. Уставившись в одну точку, она сидела без
движений, не ощущая времени.

 Под вечер, беспокоясь о том, что сестра неожиданно
могла заболеть, к ней вошла Мария. Увидев Катю в
таком состоянии, она в испуге спросила:

 – Катя!... Что случилось?!

 Та безмолвно показала взглядом на выскользнувшее на
пол из её обессиленных рук письмо. С первых строк
убористого почерка, которым оно было написано, Маша
поняла его смысл и весь ужас случившегося. Невольно
в её голове пронеслось то, что когда-то пришлось и
ей пережить. Сердце защемило от шевельнувшихся
прежних переживаний. Кладя письмо на стол, она не
могла сдержать возмущения. У неё вырвалось:

 – И этот оказался таким же мерзавцем!...

 Не оставалось сомнения, что она имела в виду не
только великого князя Михаила, но и князя
Шаховского. Восторженное чувство любви к нему у неё
давно прошло, оставив в душе болезненные воспоминания.

 Катя подняла на неё непонимающий взгляд. Будто
издалека до её сознания дошло сказанное сестрой.
Она, медленно подбирая слова, произнесла:

 – Не надо, Маша… Наверное, он искренне полюбил
Софию… Да и какой мужчина смог бы устоять перед
красотой внучки Пушкина?!... Помнишь, когда мы были
в Висбадене, там многие говорили о том, что она
пошла в свою бабушку, – потерянным голосом сказала
Катя.

 Яркая краска покрыла лицо Маши. Она боролась с
охватившим её чувством презрения и гнева на великого
князя, понимая, какую душевную травму он причинил
Кате своим поступком. Хорошо зная её характер, она
не сомневалась, что та будет защищать Михаила, если
только услышит обвинение в его адрес. Ей также было
ясно, что в этом состоянии нельзя оставлять сестру
одну. И тут её осенило.

 – Знаешь что?... Не расстраивайся!... Пока погода
не испортилась, давай сядем на коней и прогуляемся.

 Катя подняла на неё вопросительный взгляд. Её мысли
были где-то далеко. Она слышала голос Маши, но до её
сознания не дошёл смысл обращения к ней.

 Маша догадалась об этом и повторила свою фразу. Это
заставило Катю выйти из оцепенения.

 – Пожалуй, пойдём, – бесстрастным голосом сказала
она.

 Маша посмотрела на неё нежным взглядом и, протянув
руку, помогла ей подняться со стула.

 Вскоре они, слегка сдерживая застоявшихся коней,
направились в сторону ближайшей рощи. Маша видела,
что действия Кати были машинальные. Дорогое лицо
сестры, всегда оживлённое и полное эмоций, сейчас
походило на застывшую маску. Маше хотелось начать
разговор, но, как назло, ничего не приходило в
голову. Чувство жалости к Кате переполняло её душу.
Воспоминание о своём несчастье казалось Марии уже
каким-то нелепым сном, от которого она, наконец,
проснулась.

 – Не знаю, как сказать об этом маменьке и папеньке,
– начала Катя. – Они ведь так расстроятся...

 Немного помолчав, пока Маша собиралась с мыслями,
добавила:

 – Им, бедным, приходится переживать за нас больше,
чем нам самим....

 – Знаешь, Катюша, разреши мне им сказать об этом.

 Ей казалось, что она сумеет найти подходящие слова,
чтобы донести до родителей смысл случившегося и
минимизировать их душевную травму. Пережив сама
несчастную любовь, Маша воспринимала предательство
великим князем светлых и бесконечно искренних к нему
чувств сестры как предательство трусом своего полка,
как измену родине человеком, который на библии
поклялся ей в верности до конца своей жизни.

 – Ты права, – немного подумав, согласилась Катя. –
Я этого сделать не смогу. Только расплачусь...

 И при этих словах у неё впервые после прочтения
злополучного письма неудержимо потекли слёзы.

 Маша, испугавшись такой реакции, хотя в глубине
сознания понимала неизбежность сестриных слёз,
начала её успокаивать:

 – Миленькая, Катенька, только не надо так
расстраиваться!... Голубушка, ведь сейчас уже ничего
не сделаешь… Ну, не выдержал он испытания разлукой…
Так постарайся забыть его...

 – Не смогу я, Машенька, дорогая, – навзрыд
произнесла Катя. – Понимаешь, я люблю его, люблю...

 Кони почувствовали необычное состояние наездниц,
заволновались. Чтобы их успокоить, сёстрам пришлось
натянуть сильнее поводья и помолчать.

 В сознании Маши шла усиленная работа. Она старалась
найти такие слова, которые могли бы хоть немного
снять Катину душевную боль. И словно рассуждая сама
с собой, она как можно спокойнее заговорила:

 – В жизни случается разное... бывает и так, что
любимый человек, которого кто-то ждёт с нетерпением,
может погибнуть на войне... На этом ведь жизнь не
заканчивается для другого... Вот и ты представь, что
и с ним могло произойти то же самое...

 На этот довод тут же ответила Катя, хотя она ещё не
до конца справилась с душившими её рыданиями:

 – Но, Машенька, ты же знаешь, что я не столько
страдаю от того, что навсегда потеряна наша любовь.
А сколько от того, что я обманута в самых светлых
надеждах. Он ведь давал мне обещание… И это обещание
нарушил… Конечно, я желаю ему счастья… Желаю счастья
его жене… Но почему он не написал мне?… Почему не
объяснил, что полюбил Софию? – Катя впервые за время
разговора назвала по имени её счастливую соперницу.

 – Потому что он трус! – брезгливо бросила Маша.
Чуть подумав, решила добавить: – А трусы заслуживают
презрения!

 Это она сделала для того, чтобы внушить Кате такое
же чувство к человеку, предавшему её, чтобы она
могла легче справиться со своим несчастьем.

 – Машенька, милая!... Прошу тебя, не надо так! – с
болью в голосе произнесла Катя, будто слова сестры
причинили ей неприятные физические ощущения. –
Наверное, ему было очень одиноко, и он по-настоящему
полюбил...

 Она хотела ещё что-то добавить, но не смогла. Слёзы
вновь потекли по её щекам.

 – Полюби и ты кого-нибудь! – непроизвольно
вырвалось у Маши.

 – Нет, миленькая, я не смогу… Я вообще уже не смогу
никогда полюбить другого человека...

 Она была искренней. Влюблённая в Михаила, она
видела в нём чуть ли не совершенство. Всё, что он
говорил ей во время их встреч, как он двигался,
реагировал на шутки, как смеялся или танцевал на
балах, выглядело в её глазах возвышенно и
благородно. Иногда, оставаясь наедине, она
размышляла о своём к нему чувстве. И поскольку перед
её глазами был пример любви родителей, то надежда
полюбить так же постепенно переросла у неё в
устойчивое убеждение. Поэтому во время ожидания от
него вестей ей даже в голову не приходило, что он
может разлюбить её, тем более полюбить другую
девушку. У неё даже никогда не возникало чувство
ревности, если на балах или в театре Михаил в её
присутствии с кем-то из светских дам увлечённо
беседовал или расточал любезности.

 Но в одночасье всё рухнуло. Рухнули светлые надежды
на счастливую семейную жизнь, на безмятежную любовь,
на исполнение тех мечтаний, которым она предавалась
до его отъезда за границу.

 В первый момент после прочтения письма в её душе
возникло ощущение, которое, наверное, бывает у
человека, оказавшегося вдруг на необитаемом острове.
Полная, абсолютная растерянность едва начавшего
ходить ребёнка, который не видит перед собой точки
опоры. Все прежние заботы и переживания потеряли для
неё всякое значение и смысл. Всё, к чему были
устремлены её надежды и желания, теперь показались
ей никчёмными. Слушая Машу, она думала только об
одном: «Зачем мне жить дальше, к чему теперь
стремиться. Я ведь никогда его не увижу. И разве
тогда имеет хоть какой-то смысл моя жизнь? Я теперь
ничего не смогу делать… И ничего не смогу изменить.
Но если я сейчас ушла бы из жизни, то этого не
перенесут папенька и маменька. Ради них мне надо
собраться с силами и крепиться... крепиться...
крепиться».

 Она напрягала всю свою волю, чтобы сестра не
заметила, сколь сильны её страдания. Но
предательские слёзы жалости к себе выступили на
глазах. Держа одной рукой поводья, Катя достала
платок и поспешно утерла слёзы.

 Маша заметила её жест. У неё от чувства жалости
сдавило грудь. И как она ни сдерживала себя, у неё
не хватило сил справиться с какой-то неодолимой
волной эмоций, действовавшей вопреки её желанию и
вызвавшей рыдания, которые она, отвернувшись,
попыталась скрыть от Кати.

 Если бы Катя была в другом душевном состоянии, она,
наверняка, заметила бы, что происходит с сестрой. Но
сейчас она всецело была поглощена своими мыслями.

 «Наверное, всем – и папеньке, и маменьке, и Маше, и
братьям было бы легче перенести мою внезапную
смерть, чем это моё несчастье. Они теперь будут
жалеть меня. Из-за меня они будут страдать, им
придётся пережить и стыд, и позор. Им будет неудобно
перед знакомыми. В свете начнутся, да, пожалуй, уже
начались злорадные сплетни, насмешки... Ах, если бы
мне уйти из жизни! – Но она тут же испуганно
подумала: – Господи! Господи! Прости меня,
грешную!... Но как мне теперь жить?...»

 Прогулка верхом не ослабила её душевную боль. Она
сказала Марии, что хотела бы остаться одна, и ушла к
себе в комнату. С открытыми глазами, обращёнными к
потолку, она лежала на кровати. Слёзы текли по
щекам. Она их не утирала. В руках чувствовалась
такая тяжесть, словно они налились свинцом.

 Тем временем Мария рассказала о случившемся
родителям. Екатерина Леонидовна заметила, что
дочери, направлявшиеся на прогулку, были в необычном
настроении. Это её обеспокоило. Она связала
поведение дочерей с полученным утром письмом,
которое было адресовано Кате. Увидев заплаканное
лицо Марии, мать сразу поняла, что произошло что-то
очень неприятное. Узнав о случившемся, Екатерина
Леонидовна, как могла, попыталась успокоить Николая
Павловича, который воспринял измену великим князем
своему обещанию Кате как новый удар судьбы. Жена
дала ему успокоительное лекарство и поспешила к Кате.

 Подойдя к ней, она опустилась у кровати на колени и
взяла прохладную руку дочери в свои руки.

 – Доченька, любимая!... Я всё знаю… Ты только,
милая, не терзай свою душу!... Сейчас уже ничего не
сделать...

 Как она ни крепилась, на её глазах тоже выступили
слёзы. Жизненный опыт и природная мудрость
подсказывали ей, что все утешения, все увещания и
призывы к христианскому терпению и прощению сейчас
не помогут дочери. Они, вопреки ожиданию, могут даже
вызвать непредвиденную, резко отрицательную реакцию.
Говорить о душевном горе близкого тебе человека, тем
более своего ребёнка – всегда тяжело. Она понимала,
что Катя переживает не только от потери навсегда
любимого человека, но и от того, что измена этого
человека нанесло её сердцу неизлечимую травму, а её
самолюбию – болезненное унижение.

 – Миленькая! – ласково поглаживая дочь по голове,
нежным голосом сказала Екатерина Леонидовна. – Прошу
тебя, ты только не мучай себя своими терзаниями.
Пожалей себя и нас с папенькой.

 Катя от этой ласки и материнских слов разрыдалась.
Она прислонилась головой к голове матери, обняла её
за плечи и сквозь рыдания проговорила:

 – Но, маменька, как мне жить дальше!... Ведь для
меня всё потеряно… всё пропало!

 – Родная моя, но как же ты можешь так говорить?! Ты
вспомни, когда ты была девочкой, мы работали в
госпитале, в Киеве. Там ты видела наших солдат,
наших офицеров, которые от жестоких ран теряли руки,
ноги, но они не теряли силы духа. Им хотелось жить.
Хотелось быть полезными своим близким.

 – Я умом это понимаю, – чуть успокоившись,
произнесла Катя, – но я так страдаю!... Мне так
больно!..

 – Катенька, душенька, мы все понимаем твои
страдания… Но разве не страдала баронесса Юлия
Вревская, когда потеряла мужа?!... Мы же часто
говорили с тобой о её человеческом подвиге… О её
милосердии к людям...

 Эти слова успокаивающе подействовали на Катю. Она с
благодарностью подумала о том, что мать ни разу не
упомянула имени великого князя. Не говорила о его
измене. Не стала упрекать его. Это бы ей причинило
дополнительную душевную боль.

 Заметив перемену в глазах дочери, Екатерина
Леонидовна обратилась к ней:

 – Милая моя, пойдём, успокоим папеньку... Он так
переживает! Только ты сможешь его успокоить… Я боюсь
за его сердце.

 Помогая Кате подняться с постели, она добавила:

 – А мы с папенькой для тебя обязательно что-нибудь
придумаем.






И они придумали. Это было предложение Кате
отправиться в длительное путешествие по странам
Европы, во время которого она могла бы познакомиться
с жизнью других народов и их культурой.

 Николай Павлович сумел убедить дочь в том, что
путешествие, будь то по России или за границей,
отвлекают человека от насущных забот, обогащают его
новыми впечатлениями и новыми знаниями. Он-то хорошо
знал это, ещё в молодые годы выполняя поручения
государя, проехав почти по всей России до Китая, по
Средней Азии от Оренбурга до Хивы и Бухары; по
европейским странам и провинциям Османской империи,
будучи послом в Константинополе.

 Во время сборов Кати в дорогу мать и сестра
старались своими разговорами развлекать её, чтобы
вывести из состояния грустной задумчивости и потери
интереса ко всему. Они то и дело спрашивали,
подойдёт ли такая-то шляпка к платью, какую одежду
взять на осеннюю, а какую – на зимнюю погоду. По
вечерам Мика допоздна задерживалась в комнате
сестры, чтобы подольше не оставлять её наедине.

 Как ни старалась Катя крепиться, близкие читали по
выразительному лицу, отражающему её внутреннее
состояние, что нанесённая душевная рана продолжала
её мучить. Катя понимала, что все переживают за неё.
Это доставляло ей двойственное чувство. Её трогало
всякое проявление любви родных, но в то же время
мучила мысль, что из-за неё они страдают. Поэтому
она легко согласилась отправиться в путешествие,
чтобы избавить всех от постоянной зацикленности на
её горе. Это чувство было проявлением особой
совестливости, свойственной её характеру. И с ним
она, как ни пыталась, не могла ничего поделать.

 «Если меня не будет рядом с ними, – думала она, – у
них не будет повода постоянно думать о моём
несчастье. Им не придётся так страдать. А я
постараюсь справиться со своим горем».

 Маше не надо было каких-то слов, чтобы понять
состояние сестры. Глядя на Катю, в её милые глаза, в
которых всегда отражалась её правдивая душа, она
видела, что ей было мучительно грустно. У неё
разрывалось сердце от желания хоть чем-то помочь
«любимой Катеньке», но она не знала, что можно для
этого сделать.

 «Каково ей, бедняжке? – мучила её мысль. – Как это
унизительно: быть обманутой любимым человеком!
Господи, помилуй! Господи, помоги ей! Избавь её от
этих страданий!» – молилась она про себя. – Господи,
дай ей силы так же, как Ты дал мне силы успокоить
мою душу от воспоминаний прежних чувств к этому
непутёвому князю Шаховскому, о котором я могу теперь
думать спокойно и равнодушно».

 Но в тайниках сознания Марии всё-таки затаилась
обида на искусителя и недовольство собой за то, что
не сумела разглядеть обмана за льстивыми словами
обидчика, как когда-то поверила Прародительница Ева
увещеваниям библейского Змия. Сборы Кати в дальнюю
дорогу отвлекали Марию от состраданий, разрывавших
её сердце. Она старалась, как могла, утешать
родителей, которые мучительно переживали за дочь, но
всеми силами пытались сохранять внешнее спокойствие.

 Наконец настал момент, когда Катю, уезжавшую
поездом в Европу, провожали на вокзале в Киеве.
Екатерина Леонидовна, чтобы проводы не превращались
в печальную сцену, давала Кате наставления, где ей
побывать, что лучше посмотреть из
достопримечательностей, как целесообразно одеваться
с учётом переменчивой европейской погоды.

 Катя поняла замысел маменьки и с благодарной
улыбкой за эту находчивость слушала её, не перебивая
и не задавая лишних вопросов. К своей одежде она
давно научилась относиться взыскательно. Сегодня,
как обычно, она выглядела элегантной: всё в её
одежде было просто, спокойно, но при этом достойно и
гармонично. Проходившие мимо мужчины с интересом
задерживали на ней свои взгляды. Кто же случайно
встречался с ней взглядом, не мог не заметить
затаившуюся тихую печаль в её выразительных глазах.

 Тягостные минуты расставания, наконец, прошли. Катя
долго стояла у окна вагона набиравшего скорость
поезда, задумчиво наблюдая за мелькавшими хатами и
удаляющимися маковками соборов Киево-Печерской
лавры. Предстоящее путешествие в её сознании имело
ту положительную сторону, что за границей ей не
будут, как, к примеру, в Петербурге и в Москве,
встречаться родственники или знакомые, которые
обязательно своими назойливыми намёками о её
несчастной любви будут бередить душевную рану.
Другие же, изощрённые в лицемерии, столь
распространённом в свете, притворяясь, примутся
утешать её, нанося ей новую боль неискренней хулой в
адрес великого князя и тем самым ставя её в
фальшивое положение.

 «Пусть пройдёт какое-то время, и все забудут о нас
с Михаилом, – думала она, впервые назвав про себя
полным именем князя, которого до того она называла
только как-нибудь ласково. – Я не буду во время
своего путешествия входить в близкие сношения с
местным или русским обществом, не буду завязывать
знакомств. Это избавит меня от необходимости
рассказывать о себе и моих увлечениях».

 Её попутчицей оказалась пожилая дама,
направлявшаяся в Берлин, где муж служил в российском
посольстве. Елена Александровна, так звали даму,
сразу начала разговор о том, что она очень
соскучилась по своему «любимому Коленьке» или
«Кукачке», как иногда с умилением она называла его.
Он несколько месяцев был без неё и очень скучал. Об
этом он писал ей в письмах, которые, по её словам,
приходили чуть ли не через два-три дня. Заметив, что
её новая знакомая не склонна проявлять свойственного
многим представительницам прекрасного пола
любопытства к частной жизни других людей, затихла и
далее почти до германской столицы была занята
чтением популярного романа Тургенева и не докучала
Кате своими излияниями и расспросами. По её
задумчивым глазам и деликатным ответам на вопросы
Елена Александровна догадалась, что девушка имеет
сдержанный характер и переживает какое-то сложное
душевное состояние, возникающее у молодых особ чаще
всего по романтическим причинам.

 Знакомясь с настоящей жизнью Германии и
историческим наследием прошлых поколений немцев,
Катя на время забывала о том, что накопилась на её
сердце. Но, оставаясь по вечерам наедине, она
мысленно возвращалась в Петербург. Перед её
внутренним взором проходили сцены встреч с великим
князем. Память вновь возвращала её к тому состоянию,
которое она переживала в пору зарождающейся любви к
нему. Эти воспоминания вызывали у неё смешанные
ощущения: и приятные, и грустные одновременно.

 Светлую улыбку вызывали у неё проносящиеся в памяти
мгновения его искренних признаний в любви, во время
которых он становился особенно нежным к ней. Его
слова, полные ласковой изящности, заставляли
учащённо биться её сердце. Она в это мгновение как
будто слышала его голос, тихий и трепетный, а её
руки чувствовали лёгкое прикосновение его рук.
Окажись он в этот момент рядом с ней, она покрыла бы
его страстными поцелуями.

 Но из глубины сознания Кати появлялась фраза: «Он
полюбил другую женщину». И прежнее видение сразу
исчезало. Вместо него воображение рисовало картины
его признаний в любви к другой женщине. Чувство
ревности разрасталось в её сердце, становилось
мучительным. Она пыталась отыскать в воображаемой
сопернице – в предмете своей ревности, какие-то
недостатки. Даже выражение лица Кати изменилось:
вместо умиления оно отразило усталость и неприязнь.

 Внутренняя борьба в ней шла постоянно. Она мысленно
спрашивала себя: «Как же я могу так думать о Софии?
Я ведь её совсем не знаю… Раз Михаил полюбил её,
значит, она обладает несомненными достоинствами. И
не следует мне держать на него и на неё обиду… Пусть
он будет счастлив… Пусть их брак будет счастливым…
Бог послал мне такое испытание. Он распорядился так,
что мы с Михаилом не вместе. Такова моя судьба. И
мне нужно с достоинством нести этот крест».

 Эти мысли были для неё своего рода самовнушением.
Они облегчали её страдания, помогали справиться с
душевным смятением и обидой.

 Находясь в Париже, Катя посещала места, знакомые ей
по первому пребыванию во французской столице в
детстве вместе с родителями. В соборе Нотр-Дам де
Пари она просила Спасителя о здоровье своим близким
и о том, чтобы Он помог ей залечить душевные раны.

 Именно в этот момент она вспомнила о трагической
любви героев знаменитого романа Виктора Гюго. Она
молилась, а на глазах навернулись слёзы. Ей было
жаль себя, жаль красавицу Эсмеральду, бедного урода
Квазимодо. Память Кати воспроизвела на французском
языке последние слова, сказанные Эсмеральдой перед
смертью: «C'estbeau, lavie» (Жизнь прекрасна»).

 Эта фраза была для неё подобна озарению. Она
повторила эти слова на русском языке: «Да, жизнь
прекрасна!... И я счастлива оттого, что пережила
настоящую любовь!.. Это чувство послал мне Господь.
А Он призывает нас прощать ближним нашим их обиды. И
я прощаю Михаила… Пошли ему Господь счастливую
семейную жизнь!... Пошли Господь и Софии настоящую
любовь к Михаилу!... Пошли им Господь здоровых и
красивых деток!... И пусть их детки тоже будут
счастливы!...»

 С чувством облегчения и какого-то просветления она
покидала собор. Это чувство не оставляло её и в
Италии, куда она переехала из Франции. Несколько
месяцев Катя путешествовала по Европе. Вначале в
Риме, а затем во Флоренции она знакомилась с тем
наследием, которое на каждом шагу свидетельствовало
о богатой истории и художественном вкусе
итальянского народа.

 Взяв коляску, Катя из гостиницы направилась в
галерею Уффици. Погода была солнечная, хотя с утра
моросил мелкий надоедливый дождь. Черепичные кровли
домов и плиты тротуаров, мраморные лестницы соборов
и дворцов, колёса встречных экипажей – всё ярко
блестело в лучах южного солнца. Атмосфера города,
весёлое оживление людской толпы на его улицах
сказывалось и на настроении Кати.

 Сидя в плавно покачивающейся на мягких рессорах
коляске, она перебирала в памяти события последних
месяцев и пришла к заключению, что её положение
совсем не такое, каким оно казалось ей до сих пор.
Теперь о своей любви и о великом князе она уже
думала без щемящего сердце чувства огорчения. Она
даже упрекала себя за то, что первой её реакцией,
когда узнала об измене Михаила, была унизительная и
недостойная её мысль о том, чтобы его брак распался.
«Как же я могла дойти до того состояния? –
задавалась она вопросом. – Неужели это была я?...
Пусть простит меня Господь за такие мысли!»

 В галерее Катя долго любовалась шедеврами Сандро
Боттичелли «Весна» и «Рождение Венеры». В них она
увидела не только изображённую художником аллегорию
трогательной в своей чистоте и невинности женской
душевной и физической красоты. Картины вызвали у неё
ассоциацию с тем, что пришлось ей пережить. Об этом
говорили падающие на картине розы как предвестники
любви и неизбежных страданий и весенний цветок
анемон, олицетворяющий собой трагическую земную
любовь.

 Отходя от картин, она вдруг заметила, каким
внимательным взглядом на неё смотрит высокий,
стройный молодой человек с бледным и красивым лицом.
Длинные волнистые волосы спускались к воротнику его
сюртука. «Наверное, художник?» – подумала Катя. Его
похожие на черный оникс, прекрасные глаза смотрели с
любопытством. Их взгляды встретились, и на обоих
нашло смущение. Она смутилась от его пристального
изучающего взора. Он – от того, что это не скрылось
от её внимания. Мгновенно справившись с собой,
молодой человек по-французски попросил прощения за
беспокойство. Катя ответила, что не стоит извинений.
Он сказал:

 – Позвольте представиться: меня зовут Анри Готье. Я
– художник. Приехал в Италию из Марселя, и, если бы
вы согласились, я счёл бы за честь написать ваш
портрет.

 Неожиданная просьба удивила Катю. Она улыбнулась
своей очаровательной улыбкой. Чтобы не быть
неучтивой к обращению художника, ожидавшего её
ответа с почти детской надеждой, она, придавая
мягкость своему тону, чтобы его не обидеть,
произнесла:

 – Я благодарю вас, мосье Готье, за любезное
предложение. Но завтра рано утром я покидаю Флоренцию.

 – Я готов ехать за вами, если вы позволите. Скажите
только, где я могу вас найти?

 – Право, мосье Готье, это невозможно. Я уезжаю в
Россию.

 – Мне искренне жаль, мадмуазель. Поверьте, это
самое большое разочарование в моей жизни.

 Катя вновь улыбнулась, слегка склонила голову,
давая понять, что хотела бы окончить разговор, и
сказала:

 – Ещё раз благодарю вас, мосье Готье, за ваше
предложение и желаю вам творческих успехов.

 Его глаза были полны разочарования, когда он
взглядом провожал Катю. Необычное внимание,
проявленное привлекательным молодым человеком, с
которым она до этого никогда не встречалась,
доставило ей заметное удовольствие. Улыбка долго не
сходила с её уст.

 В голове Кати от эстетических впечатлений и
по-своему таинственной встречи с молодым художником
было тесно мыслям. Ей на секунду почудилось, что
неведомая сила вдруг вознесла её на огромную высоту,
откуда всё, что было с ней до сих пор, показалось
мелочным и незначительным. Со смешанным чувством
досады на себя за то, что она своим несчастьем
доставила столько душевных страданий родителям и
сестре, и пробуждающимся желанием обрести ясную
жизненную цель она медленно шла по площади.

 Ноги сами вели её к находящемуся недалеко от
галереи собору Санта-Мария-дель-Фьоре. Во время
молитвы у алтаря она подумала: «Нет ничего
благороднее в жизни человека, чем помогать людям,
страждущим, преодолевать их беды и несчастья… И
Всевышний призывает нас к этому… Почему бы мне не
делать этого?... Ведь в больницах и приютах больные
и сиротки тянулись ко мне. Даже императрица обратила
на это внимание. Господи, помоги мне! Дай мне силы
для этого!»

 Выйдя из храма, Катя твёрдо решила по возвращении в
Россию окончить курсы сестёр милосердия и посвятить
себя этому благородному делу.




В Петербурге, где в это время находились родители,
её уже ждали с большим нетерпением. Николай Павлович
был избран председателем Славянского
благотворительного комитета. Он по-прежнему
занимался строительством храма-памятника у подножия
горы Шипка, который был призван увековечить подвиг
русских воинов и болгарских ополченцев, отдавших
жизни за свободу Болгарии.

 Из последних писем Кати, которые она регулярно
направляла домой, близкие знали, что в её
настроении, а значит, и в душевном состоянии
произошли перемены.

 – Как хорошо, Коля, что ты предложил Катеньке
отправиться в это путешествие, – поделилась
Екатерина Леонидовна с мужем своей надеждой на
преодоление дочерью любовного кризиса.

 Отрываясь от разложенных на столе бумаг, Николай
Павлович сказал:

 – Иначе ни она, ни мы не находили бы себе места от
переживаний.

 – Я, правда, несколько обеспокоена её решением –
пойти на медицинские курсы, – с озабоченностью
произнесла графиня.

 – А почему тебя это беспокоит? – сразу не понял
Николай Павлович.

 Его мысли всё ещё были заняты возникшими проблемами
в строительстве храма, и он думал над тем, как их
преодолеть. Он считал делом своей чести: во что бы
то ни стало добиться завершения строительства этого
святого сооружения, поскольку воспринимал это как
свой нравственный долг перед погибшими. Именно он и
мать прославленного полководца Михаила Дмитриевича
Скобелева Ольга Николаевна Скобелева были
инициаторами его строительства.

 – По себе знаю, как это тяжело: быть медицинской
сестрой. Мы с девочками испытали эту долю во время
войны.

 – А я согласен с соображениями, о которых она
пишет, что нет лучшей доли для благородного
человека, чем помогать страждущим. Только я имею в
виду – благородного по душе, а не по происхождению.

 При этих словах графа Екатерина Леонидовна не без
гордости за него подумала, что и он всеми силами,
будучи послом в Константинополе, старался помогать
балканским народам, страждущим от иноземного
владычества.

 – Вот и Мика поддерживает её намерение, – употребил
он, как ему казалось, сильный довод, зная, что
Екатерина Леонидовна всегда с большим уважением
относилась к мнению старшей дочери, считая её очень
рациональной и практичной.

 Екатерина Леонидовна не стала возражать мужу.
Отвлечённо она с одобрением относилась к такому
решению дочери. Однако в глубине души у неё всё же
оставалось сомнение, стоит ли Кате посвящать себя
столь трудному, хотя и поистине милосердному делу.
Как и всякая мать, Екатерина Леонидовна мечтала о
том, чтобы у Кати сложилась спокойная и
благополучная жизнь. Ей хотелось видеть её в
счастливом замужестве, окружённой детьми. Но
принятое дочерью решение не вселяло в этом смысле в
неё особого оптимизма.

 Графиня села рядом с Николаем Павловичем и, взяв
его руку в свою, тихо сказала:

 – Думаю, ты прав. Надо дать ей возможность испытать
себя. У неё получится... Она добрая, и люди это
чувствуют...

 Для встречи Кати из Крупки в Петербург приехала
Мика. Она соскучилась по сестре, и ей не терпелось
увидеть её и не только по письмам, а воочию
убедиться в том, что любовные терзания остались
позади.

 Увидев Катю, выходящую из вагона, Мария сразу
заметила разительную перемену во внешности сестры.
Чуть выбивавшиеся волосы из-под новой, вероятно, в
Париже или Риме приобретённой шляпки, элегантное
пальто, подчёркивавшее её тонкую талию, грациозные
движения и самое главное, привычный для всех, кто её
знал, обворожительный блеск глаз – всё это было
спокойно, естественно, с внутренним достоинством и
даже с лёгким кокетством. Природа будто специально к
приезду Кати подготовила мягкую солнечную погоду,
что бывает не всегда в конце марта в Северной
Пальмире. После объятий и поцелуев Мария, с
радостной улыбкой оглядывая сестру и прижимаясь
своей щекой к её щеке, защебетала:

 – Милая моя, ты не представляешь, как я по тебе
соскучилась!... Казалось, прошла целая вечность с
момента твоего отъезда.

 – Микачка! А как я соскучилась по всем вам!...
Скажи, как чувствуют себя папенька и маменька?... Не
болеет ли папенька?

 – Слава Богу, нет. Они с нетерпением ждут тебя.
Папенька весь в хлопотах по строительству в любимой
ему Болгарии православного храма. Ты же знаешь, если
он чем-то займётся, то не успокоится, пока не
закончит дела… Ну, давай рассказывай, как ты
попутешествовала?

 Не сдержав своего восхищения, она вновь прижалась к
Кате и проговорила:

 – Ты так великолепно выглядишь!...

 От искренней похвалы сестры лицо Кати осветилось
радостной улыбкой.

 – Ты не поверишь, я как будто проснулась после
тяжёлого сна, – ответила она, немного смутившись
своего признания. – Я так благодарна всем вам, что
вы настояли на моей поездке.

 – А ты вначале хотела отказаться.

 – Ну, неудобно мне было оставлять вас… Думала, вы
все заняты делом, а я буду прохлаждаться, – почти с
детской застенчивостью сказала Катя.

 Ей не терпелось рассказать Мике о встрече с
французским художником и поразившей её просьбе
написать с неё портрет. Неожиданно для Кати Маша не
сдержала своего удивления:

 – Катенька, да ты зря отказалась. Сейчас у нас был
бы твой портрет. (Много позже она неоднократно
сожалела о том, что этого не случилось).

 – Ну, во-первых, – пояснила Катя, – встреча с Анри
Готье была случайной, и он обратился ко мне с этой
просьбой за день до моего отъезда на родину… А,
во-вторых, я считаю, что портреты надо писать с
красавиц, или героев, или с людей выдающихся,
которые прославились своими делами, которыми
гордится родина и народ. А я что? Я не красавица и
ничего не сделала выдающегося.

 – Как же ты не красавица?! – совершенно искренне
возразила Маша. – Ты посмотри на себя со стороны…
Истинная красавица! Особенно в этой замечательной
шляпке, – уже с шутливой улыбкой добавила она.

 Катя поняла шутку сестры, немного зарделась и
призналась:

 – Она мне тоже сразу понравилась. Я её купила в
Париже. Хотела сделать тебе сюрприз, но не могу
удержаться, чтобы не сказать: точно такая же шляпка
для тебя лежит у меня в багаже.

 Когда они ехали в коляске, Маша завела разговор о
намерении Кати посвятить себя служению сестрой
милосердия. Лицо Кати приняло упорное выражение, и
она стала настойчиво убеждать Мику:

 – Знаешь, дорогая Мика, я всё обдумала и твёрдо
решила, что для меня это самое лучшее, чему я могу
посвятить себя.

 Не раз убеждавшаяся в том, что Катя унаследовала от
отца такую черту характера, если что-то решила, то
обязательно этого добивалась, Маша и не собиралась
её переубеждать. Она лишь хотела предупредить её,
насколько это трудная доля – ухаживать за больными
людьми.

 – Но, милая моя, а как же другие сёстры милосердия
справляются с этим? – тут же возразила на её слова
Катя.

 – Ты права, Катенька. Я ничуть не против. Я только
имела в виду, что это нелегко, – словно
оправдываясь, поспешила сказать Маша и, взяв Катину
руку, пожала её.

 – Я же тебе рассказывала, – уже более спокойно
начала Катя, – что её величество государыня всегда
брала меня с собой, когда она посещала подопечные ей
госпитали. Там мне приходилось мыть раны больных,
перевязывать их. Однажды я даже участвовала при
операции.

 – Да, я помню, ты писала, что её величество
удивлялась тому, как больные тянулись к тебе,
благодарили за оказанную им помощь.

 Родители поразились внешней перемене, произошедшей
с Катенькой. Её девичья красота была в самом
расцвете. Лёгкий загар средиземноморского солнца
делал её лицо необыкновенно привлекательным. От
былого печального выражения её глаз накануне отъезда
за границу не осталось и следа.

 За обедом не было ни одной минуты, чтобы каждый,
ещё не успев сказать желаемого, как то ли Николай
Павлович, то ли Екатерина Леонидовна, то ли Катя или
Маша, едва удерживались, чтобы не дополнить только
что начатый свой рассказ. Всем было интересно и
весело.

 – А знаешь, Катя, – обратилась к ней Маша, – мы с
папенькой уже значительно продвинулись в подготовке
его рукописи о Восточном кризисе и подписании
Сан-Стефанского договора.

 Николай Павлович при упоминании его любимого детища
оживился. Он положил столовые приборы и, поднимаясь
из-за стола, таинственно произнёс:

 – Сейчас, Катенька, я тебя чем-то удивлю!...

Катя восторженно посмотрела на отца.

 Вернувшись через несколько минут из рабочего
кабинета, он протянул ей какую-то телеграмму. Катя
взяла её в руки и поняла, что телеграмма написана на
болгарском языке.

 «Петербург. Его высокопревосходительству генералу
графу Игнатьеву, – начала читать она вслух. – По
случаю 19 февраля, достопамятного исторического дня
создания под Вашим председательством Сан-Стефанской
Болгарии, счастлив поднести Вам от имени моей страны
и населения Разграда самые искренние чувства и
сердечные благопожелания за этот заветный наш идеал.
Да пошлёт Всевышний Вам здоровья и жизни и пусть
восстановится под Вашим предводительством усечённый
Сан-Стефанский договор, завоёванный потоками русской
братской крови. Кмет — Александр Зорзанов».

 – Кмет — это мэр города Разграда? – уточнила она.

 – Да, – подтвердил Николай Павлович и протянул ей
другой текст, написанный его рукой.

 Этот почерк она знала хорошо. Также вслух Катя
прочитала:

 «Разград. Кмету Зорзанову. Благодарим за добрую
память. Неизменно желаю благоденствия Болгарии.
Игнатьев»

 – Прими, папа', и мои поздравления! – Катя
поднялась со стула и нежно поцеловала отца.

Ей на секунду показалось, что в его глазах блеснули
слёзы.

 – Приятно, что болгары не забывают то доброе, что
ты сделал для их освобождения, – поспешила сказать
Екатерина Леонидовна, хорошо знавшая, сколь важна её
поддержка мужу, незаслуженно и несправедливо
обиженного властью.

 – Да, это у нас часто забывают сказать спасибо
человеку, сделавшему доброе дело, – в сердцах
проговорил граф.

 На следующий день Катя завела разговор о своём
желании пойти на курсы сестёр милосердия. До этого
она была уверена, что придётся убеждать родителей и
сестру. Но, к её удивлению, они согласились с её
решением. И уже через несколько дней она приступила
к занятиям в Свято-Троицкой общине, созданной в 1844
году членами царской фамилии. Императорская чета в
память о рано умершей великой княгине Александре
Николаевне, которая также принимала участие при
учреждении общины, взяла её под своё покровительство.

 Время учёбы прошло быстро. По окончании курсов
Катя, в соответствии с уставом общины, была
приведена к присяге и получила золотой нагрудный
знак в виде креста с изображением Пресвятой
Богородицы и надписью: «Всех скорбящих радость» на
одной стороне и «Милосердие» – на другой. Знак
носился на зелёной муаровой ленте. На форменной
одежде: тёмном платье с белым передником и такого же
цвета платком на голове, свёрнутом в виде шляпки,
которую Катя должна была носить на службе, лента и
знак выглядели очень элегантно. Катя стала служить в
лечебнице Свято-Троицкой общины.

 Очень скоро она познала, сколь непроста эта работа,
свыклась с бесконечными ночными дежурствами, стонами
и жалобами больных, от которых поначалу сжималось её
чуткое сердце, перестала бояться гноя и крови, но не
потеряла силы духа.

 А когда она видела, что, благодаря её заботе и
уходу, в человеке, который, казалось бы, уже отошёл
в иной мир, затеплилась жизнь, он, длительное время
прикованный к постели, начинает подниматься и ходить
без посторонней помощи, Катя испытывала такое
чувство радости и гордости за себя, за врачей и
своих коллег – сестёр милосердия, что его, пожалуй,
можно сравнить с ощущениями полководца, одержавшего
на поле брани важную победу. Она про себя думала:
«Господи! Благодарю Тебя, что мои усилия не прошли
напрасно, что Ты даровал человеку новую жизнь! И я
счастлива, что причастна к этому. Наверное, любовь к
человеку способна творить такие чудеса». 



Великий князь Михаил Михайлович и графиня София де
Торби пользовались уважением светского общества в
Каннах. Князя в качестве почётного гостя приглашали
принять участие в закладке первого камня при
сооружении гостиниц и казино. Он и его супруга
прекрасно играли в гольф. Их можно было нередко
видеть на игровой площадке. Они были весьма
популярны на международном чемпионате, проводимом на
французской Ривьере, где Михаил Михайлович
пользовался славой «некоронованного короля Канн».

 Однажды, разбирая почту, князь увидел письмо от
Сандро, с которым он регулярно переписывался.
Распечатав его, он радостным голосом обратился к жене:

 – Ты знаешь, дорогая, вот письмо от Сандро, – и он
показал ей конверт.

 – И о чём он пишет? – поинтересовалась графиня,
угадав по весёлому голосу и заблестевшим глазам
мужа, что новость, наверняка, приятная.

 – Он скоро вместе с младшим братом Сергеем прибудет
на отдых в Канны. Мы их представим в нашем
гольф-клубе. Сандро любит эту игру. Он часто
выигрывал у цесаревича.

 Софии Николаевне было хорошо известно, что муж
скучает по России, по Петербургу и своим родным. Он
часто в разговорах с сожалением говорил о том, что
царь запретил ему возвращаться домой. Он воспринял
это как тяжёлый психологический удар. Зная, как
сделать мужу приятное, она сказала:

 – Я подумала, когда они приедут, может быть, нам
предложить им сделать коллективную фотографию на
память?

 – Отличная идея!... Непременно скажу им об этом.

 Годы, прошедшие после отъезда Михаила за границу,
сильно изменили внешность обоих братьев: они
возмужали. Сандро отпустил окладистую бороду и своей
плотной фигурой и чертами лица напоминал
царствующего императора. Вероятно, это льстило ему.
От внимания Михаила не укрылось, что временами
Сандро пытался подражать интонации Александра III.
Для Михаила, которому уже пришлось немало испытать и
многое повидать за время своей заграничной ссылки,
это казалось ребячеством. Хорошо изучив характер
брата, он старался ничем не выдать себя, чтобы
нечаянно не причинить ему обиду.

 Сергей ростом превзошёл брата. Он тоже начал
отпускать бороду. Но волосы росли только в нижней
части подбородка, что делало его похожим на
английского шкипера. Для придания своей внешности
большей взрослости Сергей часто хмурил брови и делал
строгий взгляд.

 – Ну, давайте, рассказывайте, как себя чувствует
папа'?... Что нового в Петербурге?... Чем сейчас
живёт свет? – сразу же после первых минут радостной
встречи и представлений братьев графине де Торби
начал засыпать их вопросами Михаил Михайлович.

 Красота Софии Николаевны произвела на обоих почти
ошеломляющее впечатление. Они как-то сразу
подтянулись, их лица покрылись краской. Михаил
заметил их смущение, сердце его наполнилось
гордостью за жену и себя и, чтобы скрыть это, он
вновь начал их расспрашивать:

 – А что нового у вас в личной жизни?...

 Пока младший брат раздумывал, с чего начать, Сандро
поспешил передать привет Михаилу от наследника
Николая Александровича. Глаза Михаила засветились
радостью, ему было приятно внимание к нему цесаревича.

 – Похоже, дело идёт к тому, что у него скоро
состоится обручение с принцессой Алисой, – сказал
Сандро.

 – Так, вроде бы, её бабушка, королева Виктория,
возражала против этого брака? – спросил Михаил,
слышавший ранее про это.

 – Она изменила своё мнение, когда познакомилась с
наследником. Его английский язык произвёл на неё
такое впечатление, что она сказала: «Так может
говорить только настоящий англичанин».

 – Я помню, английскому его учил молодой долговязый
англичанин. Он любил заниматься с ним на природе....

 – А когда ты обручишься с Ксенией Александровной? –
с мягкой улыбкой спросил Михаил у Сандро.

 По тому, как он зарделся и радостно заулыбался,
Михаил и внимательно слушавшая их разговор София
поняли, что этот вопрос задел самые трепетные струны
его души.

 – Мы с Ксенией уже получили согласие их величеств
на наш брак. А папа', как я тебе писал, обожает
Ксению. В конце июля будем венчаться, – сказав эти
слова, он ещё больше покраснел и потупил свой взгляд.

 – Прими наши искренние поздравления! – с чувством
проговорил Михаил, пожимая ему руку. – Расскажи
подробнее об этом.

 – Миш-Миш, ты знаешь о моей страсти к морскому
флоту. Когда я сообщил папа' о моём назначении его
величеством вахтенным начальником на броненосец
«Синоп» Черноморского флота, он не очень обрадовался
этой новости. Строго посмотрел на меня и спросил: «А
когда же твоя свадьба?» Я ему ответил, что
необходимо ждать окончательного ответа их величеств.

 – Интересно, как на это отреагировал папа'? –
спросил заинтригованный этой историй Михаил, зная
крутой нрав отца.

 – Папа' на моё объяснение сказал: «Кажется, ты в
состоянии делать две вещи: ожидать и
путешествовать», – тем самым намекая на моё участие
в кругосветном плавании на корвете «Рында». «Прошёл
почти год с тех пор, как ты говорил с императором, –
прибавил он. – Тебе следует пойти к его величеству и
испросить окончательного ответа». Я возразил ему,
что мне неудобно утруждать его величество и тем
самым навлекать на себя неудовольствие государя.

 – И я на твоём месте сделал бы то же самое, –
поддержал его Михаил.

 – Но он мне сказал, что теперь сам займётся этим
делом.

 В этот момент Сандро едва не напомнил, что и с
Михаилом отец ходил к императору, когда решалась
судьба его женитьбы на графине Игнатьевой, но
вовремя остановил себя, поскольку здесь же
находилась София.

 – И что, он действительно ходил к государю? –
спросила она.

 – Нет. Он как настоящий стратег направился к
государыне, поскольку знал, что её величество не
переносила, когда её торопили или противоречили ей.

 – Оказалось, папа' не только хороший стратег, но и
хороший психолог, – с шутливой гордостью за отца
заметил Сергей.

 – А как отреагировала императрица? – вновь
поинтересовалась София.

 – Я не находил себе места, пока ждал его
возвращения, – продолжал интриговать всех Сандро. –
Это время показалось мне целой вечностью… Чего я
только не передумал… Самые нелепые мысли возникали у
меня в голове. «Вдруг, – думаю, – государыня,
раздражённая его настойчивостью, даст отрицательный
ответ, и тем самым навсегда похоронит мою надежду
обрести своё счастье».

 Он выразительно посмотрел на Михаила, как бы
намекая ему на их с отцом неудачный визит к
императору. Михаил, чтобы брат случайно не
проговорился об этом в присутствии Софии, опустил
глаза долу.

 – Моё нетерпение ещё более усилилось, когда
услыхал, что он почти бегом поднимается по лестнице,
чего никогда не делал. И вдруг распахивает двери,
лицо его сияет от радости, и он возглашает: «Всё
устроено! Ксения наша! Тебе следует отправиться к
ней сегодня же… В половине пятого!»

 – Браво! – не выдержал Михаил.

 – Я же его спросил: «А что сказала государыня? Она
не рассердилась?» – Мне было важно знать её
реакцию.– «Что ты! Что ты!» – почти взорвался отец,
– Невозможно описать её гнева!... Она обвиняла меня
в том, будто я хочу разбить её счастье… Что не имею
никакого права похищать её дочь… Пригрозила
пожаловаться его величеству».

 – И как же удалось великому князю убедить её
величество? – спросила София, знавшая от мужа, что
государыня была весьма своенравной, когда дело
касалось её чести и достоинства.

 – Я его тоже спросил об этом, – посмотрев на Софию
с улыбкой, ответил Сандро. – Он мне сказал, что
наговорил ей столько всего, что она всё-таки
согласилась благословить нас.

 Михаил был искренне рад тому, что всё так
благополучно складывалось у его брата в личном
плане. Он хорошо понимал Сандро, который не раз
доверял ему свои самые сокровенные чувства к родной
сестре наследника. Она отвечала ему взаимностью. Но
в глубине сознания Михаил сожалел, что ему не
придётся принять участия в свадебных торжествах.

 Сандро в своих рассказах старательно избегал
чувствительной для Михаила темы о графине
Игнатьевой, понимая, что иначе может поставить брата
в положение оправдывающегося. А если невольно это
произойдёт в присутствии Софии, то, наверняка,
причинит ей душевную рану.

 В продолжение всех дней пребывания гостей в Каннах
и в самых разнообразных разговорах, которые были
между ними, Михаил всячески сдерживал себя, чтобы не
спросить Сандро о Кате. Лишь когда он, улучшив
момент, оказался с ним tet-a-tet во время игры в
гольф, Михаил, справляясь с охватившим его
смущением, спросил:

 – Сандро, тебе что-нибудь известно о графине
Игнатьевой?...

 От брата не укрылось, с каким трудом дался Миш-Мишу
этот вопрос.

 – Я давно хотел рассказать тебе о ней, – начал он,
– но не находил подходящего момента… Катенька, как
ты её называл, сразу же после твоего отъезда подала
прошение об отставке. Она уехала из Петербурга в
имение родителей. Потом, как говорили в свете, была
в длительном путешествии за границей. Вернувшись в
Петербург, окончила курсы сестёр милосердия. А
сейчас она в больнице Свято-Троицкой общины.

 – Значит, она не вышла замуж? – задумчиво произнёс
Михаил.

 Лицо его всё более и более хмурилось. Было
очевидно, что в душе у него происходит борьба
сложных чувств. Сандро стало жаль брата. Он понимал,
что сейчас переживает Михаил, поэтому попытался
сказать ему что-нибудь приятное, но не придумал
ничего другого, кроме слов:

 – Мне кажется, Миш-Миш, она тебя по-прежнему любит.

 На самом деле этими словами Сандро только
разбередил его душевную рану, которая все эти годы
мучила его. Угрызения совести нет-нет да напоминали
ему, что на нём лежит вина за причинённое несчастье
девушке, которая одарила его светлой и глубокой
любовью.

 – Дай Бог ей счастья! – мрачно проговорил он. –
Пусть она встретит достойного человека и полюбит
его...

 Казалось, Сандро хотел сказать ещё многое. Но
переживания брата заставили его далее не касаться
этой темы.









Каждое утро Катя появлялась в больнице, где её
всегда с благодарной улыбкой встречали пациенты. Эти
улыбки и светящиеся глаза пожилых и молодых людей:
мужчин, женщин и детей – были для неё, словно
освежающее дуновение ветра после утомительного
летнего зноя.

 При входе на второй этаж, где размещались палаты,
она на несколько секунд останавливалась перед
изваянием Спасителя, осеняла себя крестным знамением
и мысленно обращалась к нему с просьбой: «Господи,
помоги! Спаси и сохрани жизни наших больных!»

 Она верила, что Бог помогает ей сохранять светлые и
чистые чувства к людям, которые пытаются преодолеть
тяжёлые физические недуги, даёт ей силы справляться
с нелёгким трудом по уходу за больными.

 И то, с какой надеждой в глазах они встречали её,
какие слова, покидая больницу, находили для
благодарности за её заботу, наполняло её сердце не
только радостью, но и желанием впредь не жалеть сил
и душевной энергии для людей, оказавшихся в беде.

 Катя часто вспоминала героиню своих детских грёз –
Юлию Вревскую, думая, что она была бы довольна ею.
Баронесса также служила в Свято-Троицкой общине. Во
время русско-турецкой войны начальница общины
Елизавета Алексеевна Кублицкая возглавила отряд
сестёр милосердия, который по распоряжению Главного
управления Российского Красного Креста (РОКК)
направился в прифронтовую зону. В отряд входила и
Юлия Вревская. От сознания принадлежности к той же
общине Катя испытывала чувство гордости. Ей хотелось
в своих поступках походить на легендарную баронессу.

 «Почему люди не поймут или забывают, что законы
добра, любви и милосердия могут быть всеобщими, –
задавала она себе вопрос. – Ведь это самые
человеческие законы. И если их будут знать и
соблюдать все люди, то на земле не будет ни войн, ни
трагедий».

 Благодаря этому умозаключению Катей сразу овладело
чувство успокоения. Она как будто нашла ответ на
вопрос, который её давно мучил. Она испытала такое
удовлетворение, словно сделала очень важное
открытие. Размышляя дальше, Катя сказала себе: «Если
для меня это стало очевидным, то почему же другие
люди не приходят к этому выводу? Почему люди не
чувствуют того, что чувствую я к другим людям? Ведь
этому учит Евангелие. Об этом говорят священники в
своих проповедях. Если миллионы людей думали бы так
и поступали бы по законам добра, любви и милосердия,
то переменилась бы вся их жизнь. Тогда бы жизнь
людей приобрела другой смысл».

 Посвятив себя служению этому делу, Катя перестала
интересоваться тем, чем живёт светское общество в
Петербурге. Новости о том, кто на ком женился, кто
из света за кем стал ухаживать, кто уехал на воды за
границу, ей стали безразличны. Всё её время было
занято заботами о больных. Она переживала, если
длительное время кто-то из них не поднимался с
больничной кровати или у кого-то, несмотря на
принимаемые меры, держалась высокая температура.

 Проходили дни, месяцы, годы. Прошло несколько лет
её службы в общине. Строгое воспитание, полученное в
семье, позволяло ей вести очень скромный образ
жизни. Её уже давно не волновали пережитые чувства к
великому князю Михаилу. Она, зная свой характер,
говорила себе: «Всё равно так, как я любила
Мишуньку, полюбить никого другого никогда не смогу.
А притворяться я не умею. Поэтому какие-то увлечения
и притворство мне не нужны… Иначе это будет не ложь
во спасение, а ложь, убивающая твоё сердце, твою
душу».

 Катя относилась к числу людей, которых принято
называть однолюбами. Она убедила себя в том, что
самое лучшее для человека – это уметь жить в
согласии с самим собой. Для этого нужно не
завидовать успехам других, а научиться прощать тех,
кто мог тебя чем-то обидеть, и не воспринимать свои
неудачи как нечто непоправимое и окончательное.

 Встречаясь с родителями, Катя неизменно заводила
разговор о своих заботах, рассказывала о больнице.
Они видели её увлечённость, и это помогало им
справляться с чувствами обиды за дочь, которые время
от времени причиняли боль их душам. Катя
догадывалась о переживаниях родителей за неё.
Поэтому старалась своим поведением не давать им
повода для беспокойства, находила темы в беседах,
которые были бы интересны им и отвлекали от
ничтожных разговоров о её замужестве.

 – Когда я впервые вошла в больницу, – делилась она
своим впечатлением с ними, – то мне невольно
вспомнился русский Николаевский госпиталь в
Константинополе.

 – Очень интересно, – откликнулся Николай Павлович,
– а почему?

 Графу было приятно упоминание о госпитале,
сооружение которого во время его службы послом
отняло у него много сил. Он добился от Порты
разрешения на его строительство, привлёк
пожертвования российских подданных и славянских
комитетов на покупку участка земли, заручился
финансовой помощью императора, что позволило открыть
это медицинское учреждение, где лечились не только
русские паломники в святые места, но и балканские
славяне, греки, армяне, румыны, мусульмане турецкой
столицы. Екатерина Леонидовна возглавила специальный
дамский комитет, созданный при посольстве.

 – В нашей больнице, – сказала Катя, – лестницы
каменные, перила никелированные, а чтобы не
скапливалась пыль, углы везде закругленные.

 – И что же? Почему ты вспомнила про госпиталь? –
спросила графиня.

 – Я вспомнила, как ты, маменька, сказала
архитектору и строителям госпиталя, когда они хотели
для удешевления построить деревянные лестницы, что
Екатерина Великая требовала «строить на века». И
построили каменные.

 Екатерина Леонидовна, отчётливо представив свои
разговоры с мастерами во время строительства
госпиталя, в ходе которых настаивала на том, чтобы
палаты были просторные и не только мужские, но
обязательно и женские, спросила:

 – А у вас в палатах сколько больных?

 – Не более трёх человек. Кроме того, у нас есть
лаборатории для физических и химических исследований.

 – Вполне современно, – оценила графиня.

 – Знаете, чем дольше я работаю в больнице, тем
больше убеждаюсь, что за больными должны ухаживать
только люди, способные на сострадание, – с некоторой
категоричностью, свойственной её характеру, заявила
Катя.

 – Не могу не согласиться с тобой, – поддержал её
Николай Павлович, чью черту характера как раз и
унаследовала Катя. – Но я считаю, что такое качество
необходимо и нашим политикам.

 – Вообще-то, – заметила Екатерина Леонидовна, – это
качество необходимо всем. Потому что оно отличает
человека от тварного мира… Ну, конечно, прежде всего
им должны обладать те, кто работает в медицине и в
странноприимных домах.

 – Я убеждён, – задумчиво произнёс граф, –
сострадание и милосердие, как ты, жинка, правильно
заметила, помогают человеку избавиться от животного
в самом себе… От того зверского в нём, что на
протяжении многих веков в результате войн накопилось
в нём. Кстати говоря, в Римской империи это качество
намеренно культивировали с помощью гладиаторских боёв.

 – И мне это приходило в голову, – подхватила мысль
отца Катя, – когда я во время своего путешествия
смотрела на развалины колизеев. Они были построены
римлянами во всех завоёванных ими землях. В каждом
из таких колизеев собирались многие тысячи зрителей
и услаждали свои души истязаниями человеческой плоти.

 – Это делалось римскими властями на протяжении
веков специально, чтобы приучить людей к
кровопролитию, – развила тему разговора Екатерина
Леонидовна.

 Она много раз думала об этом, когда вместе с мужем
посещала различные провинции Османской империи, где
было много таких развалин.

– Может быть, оттого без каких-либо угрызений
совести и душевных состраданий европейцы – потомки
тех, кто наслаждался такими кровопролитиями,
проливали в Средние века и продолжают в наши дни
проливать море крови других народов… Вспомните, как
они завоёвывали Африку, Америку, Азию.

 – Это ты точно заметила, милая жинка, – поддержал
её граф. – Я наблюдал в Китае, как действовали
английские и французские войска, именно без
состраданий, уничтожая города и селения, истребляя
ни в чём не повинных стариков, женщин и детей… И как
вы знаете, совсем недавно то же самое делали османы
и банды башибузуков в Болгарии.

 Николай Павлович помолчал, словно вспоминая что-то.
Графиня и Катя догадались, что он собирается с
мыслями. Они внимательно смотрели на него, ожидая,
когда его мысль приобретёт чёткую форму. И
действительно, граф продолжил:

 – Вы помните, я посещал Афон, когда греки-фанариоты
пытались плутовством прибрать к своим рукам русскую
обитель Святого Пантелеимона?

 – Да, я хорошо помню, как ты негодовал на
фанариотов, затеявших этот обман... Ты тогда ещё
сумел добиться от государя и великого князя Михаила
Николаевича выделения на Кавказе участка для
монастыря, который нарекли Новый Афон...

 – Вот именно. Наблюдая за насельниками монастыря,
ведя с ними продолжительные беседы, общаясь с
архимандритом Антонином, я понял, что в нашей
православной вере мы очень отличаемся от католиков и
протестантов. Видимо, так получилось само собой, что
они неосознанно унаследовали дух Рима с его
кровожадностью и стремлением к роскоши. Отсюда и
такое порождение католичества, как инквизиция и
алчность римских пап. А византийское православие
вобрало в себя многие элементы эллинистической
культуры. В эллинистическом мире до римского
завоевания не было гладиаторских боёв. Не было
колизеев, а были театры и олимпийские игры. Ведь
именно эта культура открыла миру закон красоты –
аристон или, другими словами, гармонию... И мне
кажется, что в сострадании, в милосердии, чему учит
православная религия, находит выражение гармония
человеческой души.

 – Действительно, сострадание могут проявлять только
люди с чистым сердцем, – сказала Екатерина
Леонидовна. – Вспомните, как гласит Евангелие:
«Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят».

 – «Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут»,
– добавил Николай Павлович, хорошо знавший Святое
Писание. – Поэтому русские люди проявляли
сострадание к своим братьям по вере на Балканах,
жертвуя свои жизни за их свободу. А к этому их
призывала наша церковь...

 Внутренний голос подсказал ему новую мысль. И он
добавил:

 – Конечно, само собой разумеется, что не всё так
одномерно. И среди православных встречаются ироды. А
среди католиков и протестантов много людей, которые
не лишены чувства сострадания и милосердия. Но я
говорю, если можно так выразиться, об общей
исторической тенденции. Попробуйте, найдите в
истории западных стран таких милосердных государей,
каким был мой крёстный – Александр-Освободитель. И
нет в истории западных государств подобных примеров
всенародного сострадания и милосердия к угнетённым,
которые проявил наш народ во время последней войны с
турками.

 Эти беседы укрепляли Катю в убеждении, что она
сделала правильный жизненный выбор, питали её сердце
новой энергией сострадания.

 Когда всю Россию поразило известие о безвременной
кончине императора, Катя долгое время не могла
понять, как это могло случиться с человеком, имевшим
богатырское здоровье. Она, будучи фрейлиной, много
раз имела возможность наблюдать Александра III
вблизи. Не раз слышала от её величества Марии
Фёдоровны, как та благодарила Бога за то, что Он
послал отменное здоровье её «любимому супругу».
Некоторые врачи, правда, связывали его смерть с
тяжёлым почечным заболеванием, которое стало
следствием перенесённого удара во время известной
железнодорожной катастрофы.

 Община, над которой попечительствовала супруга
государя, особенно болезненно восприняла весть о
кончине императора. Катя хотя и понимала, что её
любовь стала жертвой воли Александра III, тем не
менее, преодолела в себе обиду на него и теперь
искренне молилась, чтобы «Бог упокоил его душу».


Взошедший на трон цесаревич ей тоже был известен. По
её наблюдениям, он не обладал не только внешней
царственной величавостью своего батюшки, но и
твёрдостью его правящей руки.

 В его царствование над ним постоянно довлел
комплекс, который можно было бы назвать «комплексом
воли отца». Он был человеком с неустойчивой волей.
Порой полное безволие причудливым образом сочеталось
в нём с настоящим упрямством. Принимая судьбоносные
решения, он всегда задавался вопросом: «Как бы
поступил в данном случае мой отец?»

 Этот вопрос он задавал и ближайшим царедворцам,
которые часами пытались разгадать, что бы в схожих
обстоятельствах делал Александр III. Но никто из них
не решался подсказать его величеству, что
обстоятельства могли быть только внешне схожими. По
существу своему они проявлялись в других
исторических условиях. В этом заключалась их
особенность, что требовало от императора принятия
иных решений. Удалив от себя почти всех министров
своего отца, которые обладали известным опытом и
пользовались влиянием в высшем обществе, молодой
царь окружил себя в большинстве случаев людьми
угодливыми, льстивыми, которые не утомляли бы его
многоречивыми и твёрдыми докладами.

 Оставшийся после кончины Александра III главою
Святейшего Синода Константин Петрович Победоносцев
был для Николая II непререкаемым авторитетом. Свою
главную задачу он видел в том, чтобы всеми
возможными средствами оставить страну в замороженном
состоянии и не допустить малейших «тёплых течений» в
общественной жизни, которые, по его убеждению, могли
растопить ледяной российский колосс.

 Но вопреки желанию Победоносцева и следовавшего его
советам императора турбулентные ветры истории
разрушали скрепы этого колосса. В стране нарастало
революционное движение. Его жертвой стал министр
внутренних дел Сипягин, убитый революционерами (а
фактически – террористами) в апреле 1902 года. А
через два года такая же судьба постигла сменившего
его на посту министра Плеве. Оба были назначены по
рекомендации Победоносцева. В разговоре с Николаем
II он оговорился, что первый – дурак, а второй –
мерзавец. Когда же государь выразил недоумение такой
рекомендацией, то Победоносцев объяснил:

 – Они принадлежат к школе Александра III. А только
люди такого калибра способны справиться с
возлагаемой на них задачей.

 Именно Победоносцев советовал Николаю II назначить
их преемником министра финансов Витте. В
свойственной ему манере он без обиняков признался
Николаю II:

 – Ваше величество, Витте подкуплен революцией. Он
мечтает стать первым президентом российской
республики. Хотя он спорщик и крикун, но вместе с
тем он достойный ученик школы вашего августейшего
батюшки.

 По всей видимости, на царя произвёл впечатление
довод главы Святейшего Синода о том, что заслугой
министра финансов является «введение в России
золотого денежного обращения и что у него масса
друзей среди французских финансовых воротил, что
может ему помочь восстановить за границей российский
кредит».

 Не без финансовых афер Витте и близкой ему компании
авантюристов от коммерции на Дальнем Востоке
складывается напряжённая обстановка с Японией.
Созданный усилиями Витте Российско-Китайский банк
стал финансировать сомнительные с точки зрения
подлинных российских стратегических интересов сделки
по строительству города-порта Дальний и лесные
концессии на реке Ялу вблизи японских границ. Япония
восприняла это как угрозу своей безопасности. В то
же время российским правительством не принимались
никакие меры по укреплению военно-морского флота и
обеспечению безопасности дальневосточных рубежей.
Токио воспользовался этим. Без объявления войны
японские миноносцы напали на русскую эскадру,
стоявшую на внешнем рейде Порт-Артура. Русские
моряки понесли тяжёлые потери. Так началась
русско-японская война, изменившая весь ход жизни в
России. Многие в России и в мире в целом приняли
этот акт в качестве серьёзного вооружённого
инцидента, но никак не начало катастрофической войны
для такого колосса, как Российская империя. И в
голову никому не могло прийти, что островное
государство посмеет разгромить российские войска.



Было ясное солнечное утро, когда великий князь
Михаил Михайлович получил красиво оформленный пакет,
в котором содержалось приглашение ему и графине де
Торби пожаловать в Лондон на церемонию коронации
нового короля Великобритании Эдуарда VII. Церемония
планировалась на начало августа.

 Взыскательный к протокольным тонкостям Михаил
Михайлович появился на коронации в парадном мундире
капитана русской армии, являвшемся дресс-кодом
царского двора. В этом чине он три года назад был
формально восстановлен на службе императором
Николаем II. Френч со стоячим воротом, отделанным
золотым шитьём, и золотые эполеты придавали ему вид
строгий и вместе с тем праздничный. Через правое
плечо к поясу была перекинута светло-синяя муаровая
лента. Грудь украшали российские и иностранные
ордена и медали. Среди них особо выделялись ордена
Святого Андрея Первозванного на цепи, Святого
Александра Невского и Белого орла.

 Церемония коронации, детали которой доведены за
века до совершенства, проходила под сводами
Кентерберийского собора. Он был наполнен придворным
сообществом, высокопоставленными иностранными
гостями и дипломатами. Их костюмы играли
разнообразными цветами в ярких солнечных лучах,
врывавшихся в собор сквозь удивительные по красоте
витражи на библейские темы. В центре зала на троне
восседал вступавший на престол Эдуард в одеянии,
отливавшем золотом. Такого же цвета была его мантия.
В руках он держал символы королевской власти.
Епископ Кентерберийский, стоявший справа от трона,
после прозвучавших торжественных гимнов, которые
исполнял сводный мужской и женский хор, возложил на
изрядно полысевшую голову пятидесятидевятилетнего
счастливого избранника судьбы корону Британской
империи. Стоявший перед троном лорд-камергер
королевского двора возгласил указ о восшествии на
престол нового короля Британской империи его
королевского величества Эдуарда VII.

 После этого присутствовавшие на церемонии стали в
соответствии с протокольным порядком поздравлять
нового монарха.

 Великого князя переполняло чувство гордости от
сознания того, что многие участники церемонии с
немым восторгом смотрели на идущую рядом с ним
красавицу-жену. Её наряд вполне можно было назвать
царственным. Двухслойное платье из белого шёлка и
нежнейшего серебристого шифона подчёркивало античные
формы её фигуры. Лиф платья, оголявший изящные
плечи, украшали два крупных цветка из белого и
чёрного жемчуга. Они гармонировали с ожерельем,
которое состояло из нескольких рядов жемчуга,
александрита и бриллиантов. Оформление верхней части
платья завершало переплетение нитей жемчуга. От
талии по левой стороне ниспадал каскад чёрного
жемчуга параллельно с несколькими крупными
пуговицами того же цвета по центру. Завершала наряд
накидка из шифона, спускавшаяся по спине к
роскошному шлейфу от усыпанной бриллиантами и
рубинами золотой диадемы (свадебного подарка князя).

 Пребывание в английской столице во время коронации
Эдуарда VII Михаил Михайлович успешно использовал
для расширения своих связей с представителями двора
и британской аристократии.

 Любвеобильный английский король с первой встречи с
четой великого князя Михаила Романова и графини де
Торби проникся особой симпатией к Софии. Он ценил
женскую красоту, в молодые годы был избалован
вниманием очаровательных представительниц лучшей
половины человечества. Яркая внешность Софии,
вероятно, будила у стареющего монарха волнующие
воспоминания бурной молодости. Ему было приятно
общество этой супружеской пары. В знак своего
расположения к великому князю он назначил его
почётным Рыцарем большого Креста Королевского
Викторианского ордена — домашнего ордена королевской
семьи.

 Переполненные приятными впечатлениями супруги
возвратились из Лондона на французский Лазурный берег.

 На следующий день, после завтрака, великий князь
Михаил Михайлович решил посетить свою старшую сестру
Анастасию, принцессу Мекленбург-Шверинскую, которая
проживала неподалеку от виллы «Казбек». Она
поселилась в Каннах уже давно, когда её муж –
правящий великий герцог Мекленбург-Шверинский по
состоянию здоровья вынужден был большую часть года
жить на Французской Ривьре, в построенном им здесь
дворце в итальянском стиле, которому дали
романтическое название «Фантазия». Несколько лет
назад после продолжительной болезни он ушёл из
жизни. Анастасия, подобно трепетной сиделке, как
могла, облегчала его страдания.

 Как и все шестеро братьев, Миш-Миш любил сестру,
нежно называя её Асей. Она только на один год была
старше его. Стройность своей фигуры она поддерживала
регулярной игрой в теннис. Михаилу было интересно с
ней общаться: она всегда была в курсе всех новостей,
касающихся театра и любимой ею итальянской музыки.

 Домой Михаил вернулся довольно скоро и чрезвычайно
расстроенный. София не успела спросить у него: «Что
случилось?», как князь с огорчением сообщил ей:

 – Ты знаешь, дорогая, когда я был у Аси, ей
доставили телеграмму из Петербурга. В ней
сообщалось, что папа' пережил инсульт.

 – О, Боже! – вырвалось у неё. – Надеюсь, врачам
удалось помочь ему выйти из кризиса?

 – Хотя кризис миновал, но чувствует он себя ещё
неважно. Консилиум врачей решил направить его сюда,
в Канны... Надеются, что местный климат благотворно
повлияет на его выздоровление.

 – А когда его привезут?

 – На следующей неделе... Сопровождать его будет
Сандро с супругой, а позже прибудет и мой старший
брат Николай.

 Сандро уже несколько лет был женат на обожаемой им
Ксении. Их свадьба состоялась за несколько месяцев
до кончины императора Александра III. Сам государь
вёл к венцу свою дочь. Её голову украшала
драгоценная бриллиантовая корона, вокруг шеи –
несколько рядов жемчуга, а на груди – изящные
бриллиантовые броши. Под руку с императрицей
шествовал счастливый жених, за ними по старшинству
вся царская семья. В свадебное путешествие
молодожёны отправились в Ай-Тодор. Так называлась
полоса земли на Крымском побережье, которая была
приобретена матерью Сандро ещё в его младенческие
годы и превращена в прекрасный уголок, покрытый
садами, виноградниками, цветущими полянами и
прорезанный живописными бухтами.

 (В этом браке родилось семеро детей. Красота
старшей дочери Ирины запечатлена на знаменитом
портрете Валентина Серова. Ирина вышла замуж за
графа Феликса Юсупова, ставшего известным своим
участием в убийстве Григория Распутина. После
революции Сандро с супругой окажется за границей. По
загадочным обстоятельствам их брак распадётся).

 – Надо нам заранее продумать, кому из местных
докторов можно поручить восстановление здоровья его
высочества, – сказала София, своей интонацией
пытаясь успокоить мужа, глаза которого наполнились
слезами.

 Понимая, что отец мог до сих пор не простить ему
нарушения царского указа своей женитьбой, Михаил
встречал отца один, без супруги. Великий князь
Михаил Николаевич ещё не мог ходить, но его речь
восстанавливалась. Сопровождавшие его военные
санитары бережно перенесли князя из вагона в
специальный экипаж. По выражению глаз отца и первых
его фраз, давшихся ему с некоторым трудом, Михаил
понял, что отец рад встрече.

 – А как чувствует себя София? – медленно подбирая
слова, спросил он неожиданно у Михаила.

 – Спасибо, папа', хорошо... Если ты позволишь, я
представлю тебе её сегодня же.

 – Да, да, непременно...

 София своей особой красотой и утончённой
обходительностью сразу покорила сердце своего
августейшего свёкра.

 Когда он остался один на один с Михаилом, то
взглядом попросил его наклониться и, преодолевая
скованность речевых мышц, произнёс:

 – Я тебя понял...

 Это краткое признание отца было для Михаила больше,
чем похвала.

 С этого момента София часто стала навещать
больного. Она помогала сёстрам милосердия, занимала
великого князя разговорами, рассказывала о своих
родителях, о парижских и нассауских новостях. Всё
чаще на устах великого князя можно было заметить
улыбку.

 Хороший уход за больным, благоприятный климат,
забота близких ему людей (в Канны скоро прибыл и
старший сын великого князя Николай) способствовали
быстрому выздоровлению. Михаил Николаевич довольно
скоро начал самостоятельно ходить. У него почти
полностью восстановилась речь. Лишь стопу правой
ноги он приволакивал. Но это ничуть не мешало ему
принимать у себя в качестве гостей Анастасию,
Ксению, Софию и сыновей.

 Во время таких встреч Николай Михайлович развлекал
всех блестящими рассказами из отечественной истории,
которая с детства была его страстью. Своей эрудицией
и изяществом речи (одинаково на русском и
французском языках) он выделялся среди своих братьев
и сослуживцев. Лишь по настоянию матери он посвятил
себя военной карьере, которая складывалась у него
весьма удачно. Во время последней войны с турками в
восемнадцать лет он – уже поручик конной артиллерии.
За храбрость был награждён орденом Святого Георгия
IV степени. Но истинное своё призвание он не
оставил, находя время для углублённых исторических
исследований. Михаилу хорошо было известно об
увлечениях брата. Ему хотелось узнать, что нового
вышло из-под его пера.

 – Коля, помнится, ты собирал материал об эпохе
императора Александра Благословенного... Как
продвигается твоя работа? – спросил Миш-Миш.

 – Недавно вышла моя книга, в которой рассказывается
о графах Строгановых. Сейчас заканчиваю книгу о
князьях Долгоруких. После выздоровления папа'
направляюсь в Париж, чтобы поработать в архивах. В
нашем архиве мне удалось найти потрясающе интересные
свидетельства об эпохе Александра I, которого
справедливо будет назвать «сфинксом, неразгаданном
до гроба». Эти секретные материалы ранее были
недоступны... И только благодаря высочайшему
повелению его императорского величества Николая
Александровича я получил доступ к ним...

 – Заинтриговал... какие же это материалы? – не
сдержал любопытства Миш-Миш.

 – Особенно интересной мне показалась личная и очень
откровенная переписка императора Александра I с
сестрой, великой княгиней Екатериной Павловной...
Письма раскрывают её как удивительно умную
женщину... Её ведь чуть было не выдали замуж за
Наполеона, которого она ненавидела всем существом
своим... Получив отказ русского царского двора, он
обратился к австрийскому императору с просьбой руки
его дочери Марии-Луизы, которая и стала второй женой
Наполеона после Жозефины...

 Его рассказ все слушали с неослабевающим вниманием.
Он говорил увлечённо, иногда переходя на французский
язык, пояснив, что на этом языке он находит более
удачные выражения, чтобы высказать свои мысли. Им
можно было залюбоваться: его чуть вытянутое красивое
лицо (отдалённо напоминающее образ его деда –
императора Николая Павловича с той лишь разницей,
что князь носил аккуратно подстриженную бородку),
тщательно ухоженные усы и высокий лоб с
наметившимися небольшими залысинами производили
впечатление, что перед вами выступает
университетский профессор-энциклопедист.

 Михаил Михайлович иногда посматривал на Софию,
внимательно слушавшую рассказ Николая. Встречаясь
взглядом с мужем, она читала в его глазах гордость
за своего брата. Он как бы говорил ей: «Дорогая,
помнишь мои слова, что Коля прекрасный рассказчик и
блестящий эрудит?!»

 Николай Михайлович дал полную волю своей
исторической фантазии. Он окрашивал отдельные факты
давней эпохи яркими блестками своего воображения, и
окрылял их парадоксами, давая им воспарить на
недосягаемую высоту философских обобщений, отчего
далёкое прошлое становилось понятным, как будто всё,
о чём он рассказывал, происходило вчера или даже
сегодня. От этой вдохновенной импровизации у
слушателей, с восхищением внимавших каждому слову,
пробуждалась необыкновенная живость воображения, они
начинали воочию представлять исторические персонажи
и вроде бы становились непосредственными свидетелями
и участниками изображаемых событий.

 Миш-Миш любил брата, преклонялся перед его умом и
образованностью. Он смотрел на Николая с особым
почтением, считая его одарённым огромными
способностями и человеком благородным в самом
высоком смысле. Его исследования по отечественной
истории Миш-Миш называл «верхом научного
совершенства».

 В действительности монументальные исторические
труды великого князя Николая Михайловича, написанные
после кропотливых исследований многочисленных и
малодоступных материалов, на протяжении длительного
периода оставались непревзойдёнными. Они написаны
блестящим стилем и отмечены талантом художественного
прозаика. Ни один добросовестный студент начала
двадцатого века не мог не ознакомиться с анализом
событий, который содержался в его фундаментальной
биографии императора Александра I. Переведённая на
французский язык, она произвела сенсацию среди
французских специалистов, которые под её
воздействием пересмотрели свои прежние воззрения. Он
также являлся автором интересных книг, посвящённых
дипломатическим отношениям России и Франции в период
с 1800 по 1812 год, жизни императрицы Елизаветы
Алексеевны, генерал-адъютантам императора Александра
I, военной галерее Зимнего дворца, русским и
иностранным некрополям, и многих других. Великий
князь содействовал проведению задуманной Сергеем
Дягилевым выставки русского портрета за 200 лет и
предоставил для неё свой дворец. Французская
Академия избрала Николая Михайловича Романова своим
членом. Этой чести почти никогда не удостаивались
иностранцы. Его часто приглашали прочесть лекции во
французских исторических обществах. Выдающиеся
французские писатели и учёные искали знакомства с
ним и его расположения. Признанием авторитета
великого князя как учёного было избрание его
председателем Русского исторического общества,
главой Русского географического общества и Общества
защиты и сохранения памятников искусства и старины.
Его глубокие познания в области французской
культуры, либеральные взгляды, которых он никогда не
скрывал, создали ему репутацию «опасного либерала» и
русского «принца Эгалитэ». (Филипп Эгалитэ был
братом французского короля, который мечтал
воспользоваться революцией с целью достижения своих
амбициозных планов). Высокая эрудиция Николая
Михайловича, европейские взгляды, не показной, а
истинный аристократизм в сочетании с благородством,
искреннее миролюбие и уважение к другой культуре
снискали ему не только любовь и уважение многих, но
и низменную зависть некоторых современников в
окружении царя. В годы своей юности он полюбил
принцессу Викторию Баденскую. Однако она была его
двоюродной сестрой. Православная церковь не
допускала таких браков. Виктория вышла замуж за
будущего шведского короля Густава-Адольфа. Николай
Михайлович, подобно Кате Игнатьевой, был однолюбом.
До конца дней своих он оставался холостяком, живя до
революции в своём дворце, в окружении исторических
манускриптов, любимых книг и ботанических коллекций.
В середине 1918 года его вместе с великими князьями
Павлом Александровичем, Дмитрием Константиновичем и
Георгием Михайловичем арестовали и заточили в
Петропавловскую крепость как заложника. Он не терял
присутствия духа, подбадривал других арестованных,
шутил с конвоирами. Максим Горький заступился за
него, просил вождя революции освободить всемирно
известного учёного. Ленин на это цинично ответил:
«Революция не нуждается в историках». В конце января
1919 года великих князей расстреляли. Так оборвалась
жизнь уникального учёного, чьи труды и сегодня
представляют огромную научную ценность.


После отъезда отца и братьев из Канн Михаил
Михайлович и его супруга начали готовиться к поездке
в Англию. Они в течение нескольких лет снимали виллу
в Стаффордшире, недалеко от Ньюкасла на Лайме. Их
считали своими в местном обществе. Михаил Михайлович
испытал глубокое удовлетворение, когда городской
совет Ньюкасла удостоил его звания
Лорд-распорядитель лорд боро. Англичанам
импонировали его взгляды прирождённого монархиста и
манеры педантичного приверженца правил протокола. В
это время он сбрил свою бороду и перестал красить
поседевшие волосы. Часто с Софией они посещали
Норт-Бервик, уютный курорт на Шотландском побережье.

 Когда запылала война России со Страной восходящего
солнца, великий князь и графиня де Торби переехали в
Англию. Михаилу казалось, что здесь он сможет больше
сделать для своей родины. И действительно, широкие
связи в английском обществе Михаил Михайлович сумел
использовать во время русско-японской войны для
того, чтобы организовать госпиталь, в котором
лечились и восстанавливали свои силы раненые русские
офицеры.

 Великий князь, внимательно следивший за европейской
печатью, ещё до начала русско-японской войны стал
замечать, что газеты всё чаще стали публиковать
материалы, обвинявшие Россию в агрессивных планах на
Дальнем Востоке. Делясь как-то своими впечатлениями
с женой, он признался:

 – Знаешь, дорогая, я обратил внимание на то, что с
конца 1903 года европейская пресса всё более сгущает
атмосферу вокруг дальневосточной политики России.

 – Значит, прав был Сандро, написавший тебе в
письме, что Витте и его окружение провоцируют Японию
своими авантюрами, – откликнулась София, женской
интуицией уловившая, где содержится «корень зла».

 – И как только император доверяет ему? – недоумевал
Михаил Михайлович, знавший от братьев о
нечистоплотности российского министра финансов.

 Сергею Юльевичу Витте удалось убедить царя в
целесообразности постройки Китайско-Восточной
железной дороги (КВЖД) по малозаселённой территории
иностранного государства, в то время как ряд
государственных деятелей России, в том числе
генерал-губернатор Приморского края генерал Сергей
Михайлович Духовский, настойчиво предлагали строить
дорогу на Дальний Восток внутри своего государства
по Амурской дуге. Сергей Юльевич сумел развернуть в
прессе широкую кампанию в свою пользу. Его
поддержали железнодорожные магнаты и петербургские
банкиры, большинство которых использовали Россию
лишь для получения сверхприбылей. По злому умыслу
Витте были урезаны средства на создание современного
флота. Зато был построен Порт-Артур и порт Дальний,
прозванный народом «убийцей Порт-Артура».


Людей, подобных Витте, в наше время называют
«агентами влияния». Исследования современных
историков убедительно доказывают, что главным
виновником вступления России неподготовленной в
войну с Японией был именно Витте как изощрённый
проводник интересов европейских
финансово-олигархических кругов, использующих тайные
масонские структуры. Стратегические планы этих
кругов предусматривали втравливание России в войну
на Дальнем Востоке, где с помощью их щедрых кредитов
Страна восходящего солнца в краткие сроки
модернизировала свой флот на верфях Великобритании и
оснастила армию новейшим оружием. Витте тайно
спонсировал американские банки в 1890-е годы,
которые оплатили половину расходов Японии на
перевооружение военно-морских сил и почти полностью
обеспечили финансами «русские бунты» начала нового
века. По данным современных исследователей, Витте
сумел под вымышленными предлогами вывезти в Америку
на 23 пароходах тысячу тонн золота, что, по тем
временам, превышало миллиард золотых рублей.

 Дипломатия Англии и Америки многоходовыми
действиями подталкивала правящие круги Японии, с
одной стороны, и России, с другой, к войне, которая
истощила бы оба государства, открыв новые
возможности дальнейшего англосаксонского
проникновения на Дальний Восток.

 Япония, стремясь заручиться поддержкой Англии в
возможном конфликте с Россией, предпринимает
хитроумный ход: проводит визит в Петербург
председателя своего парламента Ито. Косвенным
результатом российско-японских переговоров стало
ускоренное решение Лондона пойти на договорённости с
Токио, которые обеспечили японцам выгодные условия
военно-технической модернизации.

 Подталкивал русского царя к войне с Японией и
Вильгельм II, рассчитывая на ослабление России,
которая после войны уже не будет представлять
опасности для Германии.

 Так что приверженцы «теории заговоров» вполне могут
найти достаточно оснований для утверждения, что
Золотому Миллиарду, благодаря умелому использованию
внутренних и внешних факторов, удалось побудить
царское правительство пойти на военный конфликт,
который приведёт Россию к катастрофе.

 О полной готовности японской армии к войне доносил
в своих депешах военному министру генералу
Куропаткину полковник Самойлов из Токио, работавший
в русской миссии. Однако Куропаткин писал на
донесениях: «Полковник Самойлов ошибается!» Ни одно
из них не было доложено императору Николаю II. После
инспектирования русских войск на Дальнем Востоке и
своей поездки в августе 1903 года в Японию
Куропаткин дезинформировал государя о состоянии
русской обороны, заявив: «Мы можем быть вполне
спокойны за участь Приморского края, мы ныне можем
быть спокойны за судьбу Порт-Артура».

 Витте и Куропаткин были не единственными
представителями так называемой «новой элиты» в
окружении царя, вышедшей из разночинных слоёв и не
связанной с самодержавием многовековыми традициями
дворянской, служилой верности. В неё входила также
«безобразовская клика», названная по имени её главы
– статс-секретаря Александра Михайловича
Безобразова. Хотя в частных вопросах восточной
политики обе группы занимали противоположные
позиции, но объективно они подталкивали императора к
широкой колонизации Маньчжурии с последующим
вхождением её в состав России под названием
«Желтороссия». К тому времени уже были забыты
пророческие предупреждения светлейшего князя
Горчакова о том, что расширение территории ведёт к
ослаблению государства.

 Этим агрессивные планы «новой элиты» не
исчерпывались. В перспективе предполагалось
захватить Корею, затем Тибет. Внутриполитический
аспект такой политики обнаруживает откровенное
признание одного из членов «безобразовской клики» –
министра внутренних дел фон Плеве военному министру
Куропаткину:

Алексей Николаевич, вы внутреннего положения России
не знаете. Чтобы удержать революцию, нам необходима
маленькая победоносная война.
 После нападения японцев на русские суда в Чемульпо
и на эскадру в Порт-Артуре в России развернулась
небывалая пропагандистская кампания, призванная
«поднять патриотические настроения в народе». Как
только ни изощрялись «акулы пера» в унижении Японии!
Газеты пестрили залихватскими статьями о том, что
«мы этих япошек шапками закидаем».

 План военной кампании, поданный государю
Куропаткиным, «представлял собой пятистраничный
документ голословной болтовни и завершался фразами о
«высадке наших войск на материк Японии… и овладении
обеими столицами и особою императора».

 Последующие действия Куропаткина как командующего
Маньчжурской армии (его назначение на эту должность
было произведено тоже не без тайного содействия
Витте и министра иностранных дел В.Н.Ламсдорфа) вели
от одного поражения к другому, словно он сознательно
согласно зловещему плану готовил катастрофическое
поражение армии, прославленной воинскими гениями
Суворова, Кутузова и Скобелева.

 Газеты начали раздувать славу Куропаткина как
«врождённого полководца». На вокзале на фронт его
провожал «весь Петербург». Военный совет поднёс ему
икону. Когда поезд тронулся, все кричали «ура» с
воодушевлением, как будто он уже победил японцев.

 По российским городам проходили многочисленные
митинги ура-патриотов, группы демонстрантов с
портретами царя, хоругвями и лозунгами, призывавшими
«разгромить самураев», шествовали по улицам. Толпы
добровольцев записывались в армию. В шовинистическом
угаре, раздутым печатью, многим казалось, что
«великая Россия за несколько недель разгромит
крошечную Японию». Молодым хотелось побыстрее
оказаться на фронте и заполучить вожделенного
«Георгия». В эшелонах, направлявшихся на Восток,
солдаты и офицеры беспробудно пьянствовали и
веселились так, словно они уже возвращались с
победой. На станциях их встречали и провожали
депутации с молебнами и крикливыми,
националистическими речами.

 Но, как правило, пробуждение после запоя бывает
тяжёлым и мрачным.





Графиня Екатерина Николаевна Игнатьева в первых
рядах добровольцев отправилась в составе отряда
Красного Креста на дальневосточный фронт.

 Ей уже приходилось бывать в Китае во время так
называемого ихэтуаньского (боксёрского) восстания.
Катей двигало не желание отличиться и заслужить
награды. Она понимала, что всякая война – это
убийство, ранения, кровь, стоны и страдания. Вместе
с такими же, как она, сёстрами милосердия Ахрютиной,
Ерёминой, Кузьминой и Лабутиной Кате приходилось
помогать тем, кто оказался жертвами человеческой
бойни. Образ баронессы Юлии Вревской по-прежнему жил
в её душе. Катя работала в составе отряда,
возглавляемого Сергеем Васильевичем Александровским.
Преодолевая лишения и неустроенность, морозы и
скудное питание, Катя вместе с подругами ухаживала
за ранеными в лазаретах Маньчжурии, Порт-Артура и
Приамурья.

 Очевидцы этих событий вспоминали, что сёстры
милосердия «выказывали себя героинями и проявляли
удивительное мужество. Под пулями они продолжали
перевязывать раненых. Ни одна не подумала спасаться
за каким-либо прикрытием».

 В Мукдене отряд Александровского оборудовал
госпиталь. Не только русские, но и китайцы лечились
в нём. Они находили здесь самый заботливый уход и
чуткое отношение. Графиня Игнатьева дни и ночи
проводила у изголовья раненых и больных, беседовала
с ними, читала им книги, писала письма за тех, кто
не мог или не умел писать. Солдаты платили ей своей
любовью. Они называли её «родной сестрёнкой» или
«красным солнышком». Рассказывая об этом в письме
своим родителям, Катя напомнила отцу:«Помнишь,
папенька, ты говорил нам с Микой, что во время учёбы
в Пажеском корпусе твои однокашники тебя тоже
называли «красным солнышком».

 Заслуги графини Игнатьевой были отмечены медалью
«За храбрость» на георгиевской ленте. В 1902 году
вместе с отрядом Катя вернулась в Санкт-Петербург.

Минуло два года. И вновь судьба направила её в
Маньчжурию.

 Наблюдая из окна поезда за проплывавшими мимо
бесконечными и разнообразными российскими
просторами, она невольно сравнивала открывавшиеся
картины с тем, что видела во время своего
заграничного путешествия.

 «Ну почему, – спрашивала она себя, – наш народ,
обладая такими неисчерпаемыми богатствами,
необозримой территорией, не может никак избавиться
от двух основных бед: широко распространённого
хамства в поведении людей и неразвитости
эстетического вкуса. Ведь как они общаются друг с
другом и как обустраивают свою жизнь? Вон виднеется
деревенька. Убогие домишки, как клоповники. Вокруг
них покосившиеся заборы. Всюду грязь, бедность,
безвкусица.

 В Германии или во Франции я постоянно видела, что
жители стараются украсить свои дома орнаментами и
живыми цветами. Улицы чистые, словно вымытые. Всё
делается красиво и удобно…

 В другой стране – Голландии люди живут на
отвоёванных у моря клочках земли, которые превращают
трудом в цветущий сад.

 А мы?.. С нашими бескрайними полями чернозёма?..
Наша безвкусица быта переходит и в поведение, в язык
и в самую жизнь… Глаза бы мои не смотрели, как
выскакивают из вагонов на станциях пьяные солдаты
или офицеры, ругаются, ищут, где бы ещё раздобыть
водки. В раздражении набрасываются на ни в чём не
повинных прохожих… У многих просыпается какая-то
склонность к воровству и разрушению, небрежение к
своему труду и к труду чужому. Эта черта натуры у
них ведь проявляется и там, где они живут. Нередко
разрушают всё: природу, свою старину, могилы
предков. Что же будет, когда они окажутся на чужой
земле?»

 Эти тяжёлые мысли посещали Катю всё чаще по мере
того, как она становилась свидетелем вопиющей
неорганизованности движения по железной дороге.

 Только в вагонах, занимаемых её госпиталем, был
порядок, тишина, каждый занимался своим делом.









Эшелон двигался медленно, стоянки на станциях и
полустанках тянулись бесконечно долго. Ей
становилось стыдно за поведение солдат, когда они,
«потеряв голову» из-за беспробудного пьянства,
начинали «куролесить» во время вынужденного простоя
поезда: бегали по перрону в поисках
«горячительного», громили железнодорожные буфеты,
если в них не оказывалось спиртного, иногда
набрасывались на прохожих, пытавшихся сделать им
замечания.

 Катя отвлекалась от этих неприятных сцен лишь во
время движения поезда. Её чувствительную,
романтическую натуру волновали прекрасные ландшафты
родной земли. Под размеренный стук колёс проплывали
за окнами вагона леса Поволжья, красивые горы Урала
и бескрайние степи Зауралья. Красные станционные
здания, похожие одно на другое, соседствовали с
высокими кирпичными водокачками, из которых
паровозы, уставшие от дальней дороги, долго пили
воду. Кате на всю жизнь запомнился грохот железных
мостов, по которым поезд пересекал тихие, заросшие
осокой и водяными лилиями речки, и мелькание
бесчисленных столбов с железными струнами проводов.
Мелкие леса и перелески на сотни вёрст вокруг были
безжизненны. Редко попадались селения и посёлки, с
мужиками и бабами, провожавшими проходящий мимо
поезд взглядами, в которых можно было прочесть не то
любопытство, не то тихую зависть. Глядя на эти
неохватные взором пространства, Катя думала: «Зачем
и кому понадобились земли в какой-то Маньчжурии в то
время, когда и своя-то земля не обрабатывается?»

 И действительно, почти нигде не было видно пашен.
Иногда попадались крохотные участки скошенных лугов.
На них темнели небольшие стожки и копны. Временами
можно было увидеть пасущийся скот. Но его
малочисленность только усиливала впечатление
сиротливости и заброшенности этих земель, которые
останутся без рабочих рук, ибо всех взрослых мужчин
мобилизовали на войну. А вернутся ли они по домам? –
один Бог знает.

 Плохо организованное интендантской службой питание
солдат вынуждало их искать себе пропитание на
стороне. А это вело к мародёрству. Катя была
свидетелем отвратительной сцены. На небольшой
станции солдаты у всех на виду бросились по
окрестным дворам за мелкой живностью. Возмущённые
этим грабежом жители стали их упрекать:

 – Как же вам не стыдно?! Вы же на царской службе!

 А пьяный солдат, расхристанный, с едва державшейся
на макушке фуражкой, бросил в ответ:

 – Потому и не стыдно, что едем за царское дело
умирать!

 Так и унесли его «подельники» с собой несколько кур
и уток. Тут же на перроне разожгли костёр и стали их
варить. На замечания штабс-капитана, что воровать
нельзя, ему с вызывающей дерзостью заявили:

 – А что ж нам делать? С голоду что ли издыхать? Мы
третий день без еды!

 Штабс-капитан не нашёлся что ответить, смущённо
отошёл.

 Вскоре раздалась команда:

 – По ваго-о-о-нам!

 Поезд тронулся, вновь застучали колёса.




Перед Красноярском местность изменилась. Степи
остались позади. Вместо мелких корявых берёзок и
кустов ракиты здесь на гористых склонах высились
могучие сосны, ели и кедры, сурово шумевшие под
порывами холодного ветра. Резким контрастом на
изумрудном фоне хвойных деревьев выделялись осины,
украсившиеся ярким осенним нарядом, который
переливался в лучах заходящего солнца золотом,
пурпуром и багрянцем.

 Когда прибыли в Иркутск, Катя вспомнила рассказ
отца о его пребывании в этом городе во время миссии
в Китай. Он говорил, каких огромных трудов ему
стоило добраться до столицы Восточной Сибири.

 Тогда, более сорока лет назад, не было
Транссибирской магистрали и ему пришлось ехать до
Иркутска на перекладных по бездорожью несколько
месяцев. Он в своём отчёте на имя Александра II
писал о необходимости постройки железной дороги до
Приморья. Только при следующем императоре построили
эту дорогу. Но, к сожалению, до Владивостока
протянуть её не смогли.

 Кате было понятно, какая громадная работа проведена
инженерами и рабочими по сооружению этой самой
длинной в мире железной трассы. Глину, песок и
щебень рабочие возили в деревянных тачках, перекинув
холщовые лямки на свои задубелые от тяжёлого труда
шеи. Руками землекопов насыпаны тысячи километров
железнодорожных путей, вырыто бесчисленное
количество канав и отводных каналов, возведено
множество плотин, построены сотни больших и малых
мостов. Вдоль трассы выросли вокзалы и пакгаузы.
Возникли новые города, в них стали появляться
фабрики и разнообразные мастерские. Это придало
оживление всему Сибирскому краю.

 «Прав был папенька, – говорила сама себе Катя, –
настаивая перед правительством, что надо было
заселять эти земли, давая людям бесплатно наделы.
Тогда не нужны были бы России чужие территории. И не
было бы повода воевать с японцами».


Воспользовавшись вынужденным простоем госпиталя в
Иркутске в течение нескольких дней, Катя посетила
улицу, названную по решению генерал-губернатора Н.Н.
Муравьёва-Амурского именем её отца после того, как
Николаю Павловичу удалось заключить выгодный для
России Пекинский договор. Улица походила на
деревенскую. Низенькие деревянные дома с маленькими
окнами и небольшими палисадниками производили
впечатление глухой провинции. Редкие прохожие,
никогда прежде не видевшие в этих местах женщин,
облачённых в одеяния сестёр милосердия, с
любопытством посматривали на неё. Иные,
преимущественно мужчины, чинно раскланивались перед
ней, желая продемонстрировать свою галантность,
которая-де свойственна не только столичным
кавалерам. Эта показная учтивость вызывала у Кати
смешанное чувство: иронию, которая скрывалась за её
милой улыбкой, и уважение к людям, выражающим своё
почтение к представительницам прекрасного пола,
отправляющимся на войну.

 Улица, названная именем отца, пробудила у Кати
грустные размышления: «Как же так? Если папеньке
сорок лет назад удалось примирить англичан и
французов с китайцами и тем самым прекратить войну,
то почему же сейчас ни политики, ни военные не могут
остановить кровопролитие, в котором гибнут ни в чём
не повинные люди… Вот и наш Володя плывёт на корабле
к дальневосточным берегам… Что его ждёт там?.. Как
сложится его судьба?»

 Смутное тревожное предчувствие щемящей болью
отозвалось в её сердце.



На станции у величественного озера Байкал была
неразбериха. До прибытия их поезда здесь уже
находилось несколько эшелонов. Время клонилось к
полуночи. В небольшом помещении станции вповалку
спали солдаты. Некоторые бродили по станции в
тщетных попытках найти кипятку или какой-нибудь пищи.

 С приходом парохода началась погрузка. По сходням
понуро шагали солдаты, подгоняемые крикливыми
командами сопровождающих офицеров: «Не
задерживай!... Не толкаться!... Чего вы
толпитесь?... Ах, вы!... Так вашу мать!... Скорее
занимайте места на палубе!»

 Ночное шествие угрюмой солдатской толпы, освящённой
слабыми прожекторами и подгоняемой командирами,
тяжёлый топот солдатских сапог по деревянным трапам
производили впечатление гонимого на убой стада
крупнорогатого скота. И действительно: чем
отличались от безмолвных животных, отправляемых
хозяином на бойню, эти бесправные массы людей,
которых злая воля жадных до наживы и власти изуверов
человеческого рода гнала за тысячи километров от их
родины на смерть?!

 Большинство солдат, отправляемых на войну, не
понимали, куда они едут. Они спрашивали офицеров и
друг друга: «Где эта Япония?... Где Порт-Артур?...
Где Маньчжурия?»

 Им было невдомёк, ради чего они едут воевать и
проливать свою и чужую кровь.

 Не понимала этого и Катя, хотя от отца знала о
Японии, которую он посещал и рассказывал о своих
симпатиях к этой островной стране и её трудолюбивому
народу. Но Кате было хорошо известно, что война не
бывает без кровопролития и смертей, что раненым
нужна будет помощь, забота и уход за ним. А к этому
она была готова.

 Пароход тяжело отвалил от берега и медленно пошёл в
кромешную темноту. Дул сильный леденящий ветер.
Солдаты, заполнившие трюмы и палубу, прижимались
друг к другу, стараясь согреться. За бортом грозно
плескали чёрные волны седого Байкала.

 Кате тоже было холодно. Но она под пальто надела
меховую телогрейку, которую в дорогу дала ей мать.
Эта телогрейка много раз спасала её. На воду она
старалась не смотреть. Суровая стихия за бортом
напоминала Кате, что где-то в бескрайнем океане
плывёт на крейсере её младший брат навстречу
неизвестной судьбе.

 На рассвете пароход причалил к берегу. Недалеко от
пристани полукругом возвышались покрытые лесом горы.
На некоторых вершинах уже белел снег, предвестник
скорых лютых морозов и бесконечных сибирских вьюг.

 Солдаты, продрогшие за ночь, проведённой на воде,
старались как можно быстрее покинуть пароход. Они
сбегали по сходням на берег, не дожидаясь команд и
ругани офицеров. Станция от пристани находилась
недалеко. В поданных для погрузки вагонах было
нестерпимо холодно. Они не отапливались. Главный
врач госпиталя, пытавшийся добиться от начальника
станции дров, получил грубый ответ, что «вагоны
положено по приказу начальника железной дороги
отапливать только с 1 октября».

 Узнав об этом, Катя подумала: «Был ли когда-нибудь
тот начальник железной дороги здесь в такую пору? И
почему надо жалеть дрова, а не замерзающих от холода
людей? Здесь, в бескрайней Сибири, от
бесхозяйственности и пожаров гибнет столько леса! А
для того, чтобы согреть идущих на смерть воинов,
пожалели несколько поленниц! Ну почему у нас
какие-то дрова ценят больше, чем здоровье и жизнь
человека?»

 Ей, с её чутким, отзывчивым сердцем, было непонятно
такое отношение к людям.




По Забайкальской железной дороге поезд двигался ещё
медленней. Несколько раз долго стояли в глухой,
безлюдной тайге, дожидаясь, когда очистят путь от
обвалов. На некоторых участках железная дорога
проходила так близко от нависающих сверху скал, что,
казалось, в любой момент они могут обрушиться на
вагоны.

 После станции Маньчжурия ландшафт изменился. Вокруг
расстилалась просторная степь. Вдали в сизой дымке
виднелись отлогие холмы. Леса не было видно. Лишь
сухая, цвета осенних листьев трава колыхалась от
порывов холодного ветра. Поезд шёл уже по китайской
территории. На перегонах появились кирпичные башни с
бойницами и вооружёнными часовыми. Солдатам были
розданы боевые патроны. Их предупредили о возможных
налётах хунхузов, о звериной жестокости которых
писали газеты.

 В Харбине поезд простоял несколько часов. Точную
информацию об отправке поезда ни у кого невозможно
было получить. Катя хотела отправить телеграмму
родителям. Но телеграф на станции не работал. Оба
вокзала: новый в стиле модерн и старый, маленький и
грязный, были до отказа набиты военными,
интендантами и какими-то гражданскими лицами
неопределённых занятий. Бойкие китайцы торговали
различной снедью. Цены были заоблачные. Но
изголодавшиеся в дороге люди платили большие деньги,
только бы утолить мучивший их голод. Всюду царили
бестолковая толчея, ругань и неразбериха. Хотя
комендант поезда обещал скорую отправку в Мукден, но
в течение нескольких часов простояли без движения и
в полной неизвестности.

 После Харбина Катя обратила внимание на то, что
вокруг были тщательно обработанные поля, на которых
убирали зерновые культуры: каолян (вид сорго) и
чумизу (китайский чёрный рис или просо). Всюду
копошились трудолюбивые китайцы. Это выглядело
резким контрастом с безлюдными сибирскими
просторами, где на сотни вёрст не увидишь ни одной
живой души.



По прибытии в Мукден разгрузка из вагонов заняла
несколько часов. Для нужд госпиталя подали повозки,
запряжённые истощёнными лошадьми.

 Штабной медицинский инспектор распорядился, куда
нужно следовать дальше. Его слова о том, что
прибытия госпиталя здесь все ожидали с большим
нетерпением, подтвердила картина, увиденная сестрами
милосердия. После недавних боёв было много раненых.
Имеющиеся медицинские части с работой не
справлялись. Это сразу поменяло настроение Кати и её
коллег.

 Зловещее предчувствие ужасов войны, которое
нарастало у них по мере приближения к фронту, теперь
охватило их души грозным трепетом скоро увидеть
невыносимые муки и страдания изувеченной
человеческой плоти. Все сразу сделались серьёзными,
подтянутыми и задумчивыми. Обстановка вокруг
усиливала этот настрой: повсюду проходили колонны
пехотинцев и казачьи эскадроны, громыхали
артиллерийские орудия, влекомые тощими, измученными
лошадьми, которых подгоняли злыми окриками столь же
измученные солдаты.

 Госпиталь занял несколько оборудованных на скорую
руку помещений. Их сразу же «под завязку» заполнили
раненые. Они во множестве поступали после
«Ляоянского сражения».

 Молодой, тяжело раненный прапорщик, превозмогая
боль, рассказал Кате во время перевязки, что первые
три дня боёв наши полки сражались героически.

 – Но в тот момент, когда уже забрезжила наша победа
над японцами, – блестя своими синими, как васильки,
глазами, горячился прапорщик, – пришёл приказ
генерала Куропаткина: «Очистить Ляоян!» – Он
произнёс эти слова так, как будто они причинили ему
физическую боль. – И мы вынуждены были начать
отступление... Вот тогда я и получи осколок
разорвавшейся рядом шимозы...

 Он ещё что-то хотел сказать, но Кате некогда было
его слушать. Раненых всё подвозили и подвозили.
Приходили также пешком те, кто едва мог
передвигаться. Для всех уже не хватало коек. Раненых
укладывали на полу между коек, в проходах и в сенях.
Когда были заняты все места в помещении, их начали
класть под открытым небом, несмотря на дождь и
холодный ветер. Окровавленные, промокшие и
трясущиеся от холода, они стонали и чертыхались,
теряя последние проблески надежды на возможность
выжить. Врачи и сёстры милосердия не успевали
оперировать и обрабатывать тяжелораненых. Кто был с
полостными ранами, гибли во время перевозки от
тряски на ужасных двуколках и от не оказанной
своевременно медицинской помощи.

 Катя слышала, как унтер-офицер, раненный в живот,
превозмогая боль, говорил лежавшему рядом с ним
солдату с ампутированной ногой:

 – Знаешь, земляк, я бы уже отдал Богу душу, если бы
меня сразу же после ранения повезли на этой
проклятой арбе...

 – Почему? – недоуменно спросил сосед.

 – Да потому что такое испытание – только для
грешников, – пробурчал унтер с восковым лицом. –
Хорошо, что я провалялся три дня на поле… Правда,
чуть не умер от жажды и холода… И если бы потерял
сознание или уснул, то стая голодных собак загрызла
бы меня… Но зато от того, что лежал без движения,
рана на животе немного затянулась.

 К истечению третьего дня Катя и другие сёстры
милосердия еле держались на ногах. Они работали без
сна и отдыха. А раненые всё поступали и поступали,
как прибывает вода в прорвавшуюся плотину.

 Однако муки изувеченных осколками и пулями солдат и
офицеров по прибытии в госпиталь не закончились.
Пришёл приказ из штаба главнокомандующего: «Срочно
эвакуировать раненых в Мукден!»

 В спешке началась их погрузка в вагоны. Стоны и
проклятья разносились далеко по окрестностям.

 – В чём дело? – возмущался капитан, которому только
вчера отрезали по локоть левую руку. – Неужели нашим
не удалось остановить этих япошек?... Мы ведь
наступали!... Захватили столько японских орудий!...
А теперь бежим, как зайцы, без оглядки!...



Вечером в те полчаса, которые дали Кате на краткий
отдых, произошло неожиданное для неё событие.

 Находясь в своей палатке, она только сомкнула
глаза, уставшие от чудовищного напряжения за
последние трое суток, как кто-то негромко спросил:

 – Здесь ли находится графиня Игнатьева?

 Катя подумала: «Голос, вроде бы, знакомый?»

 – Да, войдите! – сказала она, поднимаясь с
китайской циновки, лежавшей на полу.

 В палатку вошёл капитан, в котором она узнала
своего двоюродного брата.

 – Алёша! – обрадовалась Катя.

 Перед Алексеем предстала неожиданная картина. В
палатке горела свеча, зыбкий свет которой отбрасывал
на стены пляшущие тени. Лицо Кати, освещённое этим
мерцанием, хотя и сохраняло черты былой красоты,
выглядело уставшим, даже измождённым. Но глаза
горели мистическим огнём веры в благородную правоту
того дела, которому она служит. Алексею было не дано
понять, что блеск глаз отражал душевное состояние
Кати, подобное тому, которое бывает, когда на
верующего человека нисходит небесный огонь во время
литургии. Это состояние отражало интенсивную
внутреннюю жизнь. Встретившись с ней взглядом, он
смутился. Если бы не слабый свет свечи, Катя могла
бы заметить, что Алексей в этот момент густо
покраснел. Столь сильно было его смущение и
переживание за неё: за то, что в такой примитивной
обстановке он увидел эту гордую и когда-то
блиставшую при царском дворе красавицу, за честь
приблизиться и заговорить с которой считали самые
изысканные кавалеры петербургского света.

 Много позже, вспоминая этот миг своей растерянности
перед непостижимым для него состоянием души Кати, он
думал: «Откуда такая сила характера? Откуда такая
убеждённость в правоте своего дела?... Такие люди не
знают преград: ни физических, ни духовных в
осуществлении своих благородных целей! Такие люди
делают открытия, которыми восхищается мир. Такие
люди покоряют неизведанные пространства и достигают
ранее недоступные вершины. Они способны отказаться
от земных благ ради служения людям, тем, кто больше
всего нуждается в помощи. И не потому, что за это
они ждут каких-то наград. А потому, что к этому
призывает их сила сострадания. Это особое состояние
души и сознания человека, который не делит других
людей на своих и чужих. Для него все люди – свои. И
каждый человек может стать для него объектом этого
светлого чувства».

 В глазах Алексея отражался мерцающий свет свечи.
Катя отметила про себя тот взгляд, которым он
смотрел на неё. Ей на секунду даже показалось, что
этим взглядом он погладил её по голове, а про себя
говорил: «Бедная ты, бедная!»

 И чтобы он не начал её жалеть, что она оказалась в
такой ситуации, Катя быстро заговорила:

 – Я так рада видеть тебя, Алёша!... Ты даже не
представляешь, как я рада!... Я знала, что ты на
фронте. Начальник госпиталя как-то у меня
поинтересовался: «А граф Алексей Игнатьев – не ваш
ли родственник?» Я спросила у него, почему он
проявляет такой интерес? Он сказал, что в штабе
армии есть капитан граф Игнатьев. Я поняла, что это
ты...

 Она улыбнулась кроткой и чистой улыбкой, в которой,
как показалось Алексею, светилась её душа. Катя
поняла, что её гость ещё не справился со своим
смущением, будто оправдываясь, пояснила:

 – Но я не могла отлучиться из госпиталя, чтобы тебя
навестить... После последних боёв привезли столько
раненых, что мы третьи сутки беспрерывно заняты
операциями и перевязками. Невыносимо хочу спать.
Прямо валюсь с ног...

 – Я тоже непросто нашёл тебя. Мне пришлось
пробираться между какими-то двуколками, китайскими
арбами и фургонами, которые, вероятно, ещё из
екатерининской эпохи...

 – Все они доставлены сюда, чтобы мы погрузили на
них раненых и больных для перевозки на
железнодорожную станцию и далее – в Мукден.

 Алексей робко высказал сожаление, что Катя
оказалась здесь, в этом кромешном аду, где человеку
невозможно уцелеть.

 – Что ты, что ты! – поспешила она его разуверить. –
Посмотри, какая у меня чудесная циновка! Она очень
хорошо спасает меня от грязи... Чтобы раненые не
лежали прямо на земле, я иногда подкладываю циновку
и под них. Это помогает им не замёрзнуть на холодной
земле...

 – Даже не знаю, – смущённо сказал Алексей, – чем я
мог бы тебе помочь?..

 Он растерянно смотрел на освещённое слабым огнём
лицо Кати, уставшее и постаревшее после последней их
встречи в Петербурге.

 – Да, мне ничего и не нужно... Ты же знаешь, Алёша,
я два года назад была уже в этих местах… Но тогда не
было такого беспорядка, – добавила она с осуждением
виновных в этом, не осмелившись назвать их поимённо.

 Не в её характере было употреблять другие слова,
чтобы охарактеризовать царивший вокруг беспредел.

 – Тогда другие люди были во главе армии, – с
неожиданной для военного откровенностью заявил
Алексей.

 – Ты считаешь, что в этом причина?

 – Ну, конечно...Он признался, что его отец,
отправляя сына на войну, говорил ему: «У нас и в
России хватает дел, чтобы не лезть в авантюры на
чужой земле».

 – Он негодовал на Витте, – с брезгливостью произнёс
Алексей имя ненавистного ему министра финансов, –
который ухлопал миллионы на свои завиральные идеи...

 (Отец Алексея имел достаточно оснований для
подобных заявлений. Он обладал большим опытом
военной и государственной службы. Был
генерал-губернатором Киевским и Восточносибирским,
членом Государственного совета).



Среди офицеров с академической подготовкой, каким
был Алексей, росло понимание того, что основная вина
за понесённые в последние дни поражения лежит на
генерале Куропаткине.

 Многие из них были свидетелями вспыхнувшей
непримиримой вражды между Куропаткиным (низкорослым,
с черными с сединой волосами и мелкими чертами лица,
со всегда прищуренными глазами, будто он подозревает
в чём-то каждого) и командующим 2-й Маньчжурской
армией – генералом Гриппенбергом (похожим на
богатыря, с окладистой бородой, длинными усами,
широким лбом и внушительной лысиной).

 Перед «операцией при Сандепу», которая имела целью
разгромить левое крыло японской армии, генерал
Гриппенберг распорядился подготовить топографические
карты, охватывающие район действий. Его приказ
объяснялся тем, что штаб главнокомандующего не
обеспечил войска точными картами. Когда карты были
готовы, то последовал приказ главнокомандующего их
сжечь под формальным предлогом, что «право издавать
карты предоставлено исключительно его штабу». И
всё-таки, несмотря на отсутствие необходимых карт,
армия Гриппенберга перешла в наступление, с
минимальными потерями разгромив японцев. Гриппенберг
решил развить успех. Однако Куропаткин приказал
«немедленно остановить команды и в течение ночи
возвратить их на исходные позиции».

 Русские войска отступили после практически
выигранного сражения при Сандепу. Повторилось то,
что произошло за несколько месяцев до этого, когда
побеждавшим под Ляояном русским войскам так же было
приказано отступить.

 «Что это? Идиотизм Куропаткина или его
предательство?» – задавались вопросом полевые офицеры.

 Удручённый до крайней степени, генерал Гриппенберг
вынужден был выполнить приказ главнокомандующего. В
адрес Куропаткина он бросил лишь одно слово:
«Скурк!» (В скандинавских языках оно означает
«негодяй»).

 Гриппенберг Оскар-Фердинанд Казимирович,
генерал-адъютант. Военную службу он начал в 1854
году в финляндском гренадерском стрелковом
батальоне. Участвовал в Крымской войне, в
Туркестанских походах и в русско-турецкой войне
1877-1878 годов. Отличился при защите Правецкой
позиции, отражении турецких атак под Араб-Конаком.
Награждён многими высшими царскими наградами. Его
попытка добиться личной встречи с государем, на
которой он надеялся рассказать о творимых в армии
безобразиях, была блокирована Витте, Куропаткиным и
их приспешниками. После русско-японской войны он
написал книгу «Изнанка операции охвата левого фланга
расположения армии Оку».

 Алексей, соблюдавший этику выпускников Пажеского
корпуса и Академии Генерального штаба, счел не
достойным развивать далее мысль о нерадивости и
непрофессионализме своего непосредственного
начальства. Кате тоже не очень хотелось говорить об
этом. Он с готовностью поддержал тему разговора,
которую она ему подсказала.

 – Признаюсь тебе, Алёша, я очень беспокоюсь за
Володю. Он служит на эскадренном броненосце
«Александр III», который направился на фронт… По
рассказам офицеров, у нас были потери в морских
сражениях...

 – Катя, я бы тебе посоветовал заранее не
настраивать себя так. Судьба военных переменчива.
Всякое может случиться...

 – Я это понимаю… Но сердцу не прикажешь...

 Чтобы не расстраивать Катю, Алексей сдержал себя,
он не стал говорить ей о случившейся недавно гибели
нашего броненосца «Петропавловск», который взорвался
на японской мине. На нём погиб замечательный
флотоводец – адмирал Степан Осипович Макаров и
выдающийся живописец Василий Васильевич Верещагин.

 Для дальнейших разговоров у них и времени не было.
Катя заспешила в госпиталь. Отпущенные ей полчаса
были уже на исходе.

 – Алёша, мне нельзя опаздывать. Там столько
раненых! Ты меня, пожалуйста, извини, – просительным
тоном сказала она.

 В её глазах было столько сожаления, что Алексею
стоило немалых усилий над собой, чтобы не опуститься
перед ней на колени и самому не просить у неё
прощения за то, что он нарушил её обычный порядок
вещей.

 Он предложил проводить её до госпиталя. По пути они
договорились видеться, как только у них будет время.





 Придя к себе в штабной вагон, Алексей, расстроенный
встречей с обожаемой им Катей, лёг на диван, закинул
руки за голову и попытался забыться, чтобы не мучили
его тяжёлые чувства.

 Память возвратила его в недалёкое прошлое.
Мальчиком он был страстно и безнадежно влюблён в
Катю, которая на семь лет старше его. Встречаясь с
ней в доме их бабушки Марии Ивановны Мальцевой, он
тайно бросал на неё восторженные взгляды, мечтая
когда-нибудь открыть своё сердце этой недоступной
красавице. Бабушкин богатый особняк на набережной
Невы собирал на воскресные обеды три семьи её детей:
старшего сына Николая Павловича и семеро его чад,
дочери Ольги Павловны с таким же количеством детей и
младшего сына Алексея Павловича, у которого было
пятеро детей, среди них и влюблённый Алёша. Катя
среди всех выделялась своей красотой. Бабушка
установила строгие порядки. Каждый имел определённое
место за столом и в домовой церкви на всенощной по
субботам, куда, как и на обедни по воскресеньям,
являться было обязательно. Алексей сохранил надолго
юношеские чувства к Кате. Со временем они
превратились в глубокое уважение и трепетное
отношение к ней. Его очень задел поступок великого
князя, которого он возненавидел и, будь время
дуэлей, вызвал бы его на дуэль.



Обстоятельства не позволили им увидеться вновь на
маньчжурской земле. Началось спешное отступление
русских войск к Мукдену. С юга наступала 2-я
японская армия под командованием генерала Оку,
который воспользовался царившей у русских паникой.
Ужас охватил и офицеров, и солдат отступающих
русских частей. Они не понимали, в чьих руках
находятся полки, овеянные славой старых побед. «Что
это – измена командования?» – задавали друг другу
вопрос пожилые, видавшие виды воины.

 Неразбериха была и с отправкой раненых. Не хватало
подвод, чтобы погрузить на них всех тяжелобольных,
которые не могли двигаться самостоятельно. Многие
оставались без перевязки в течение нескольких дней.
Об этом свидетельствовала запекшаяся на них кровь.
Измученные вконец, они сумрачно взирали на
происходящее вокруг.

 Катя и другие сёстры милосердия через силу помогали
ординаторам и фельдшерам грузить бездвижных раненых
на повозки. Немало душ страдальцев отошло к
Спасителю во время транспортировки их до Мукдена.

 Там прибывших переносили в бараки, вопреки законам
санитарии, так как часть бараков была занята
больными брюшным тифом и дизентерией. Больных не
успели эвакуировать далее на север. Мерзкое
впечатление производили испачканные матрацы под
больными. Оборудования для их стирки не было.
Несколько отхожих мест, находившихся недалеко от
бараков, представляли собой источники заразы: всё
внутри них было сплошь загажено кровавыми
нечистотами дизентериков.



День был пасмурный. Уже начало смеркаться. Дул
пронизывающий северный ветер. Моросил холодный
дождь. На вокзале Катя увидела потрясшую и
возмутившую её до глубины души картину. На межпутье
стояло несколько сотен солдат прямо в жидкой грязи,
доходящей чуть ли не до колен. Их бледные лица
свидетельствовали о том, что это раненые и больные.
Они были давно небриты и не стрижены, с ввалившимися
глазами, какие бывают у страдающих лихорадкой. Катя
спросила у проходящего мимо офицера:

 – Кто эти люди?...

 Он со стыдливой поспешностью ответил:

 – Это больные, которые нуждаются в длительном
лечении и которых эвакуируют далее на север.

 Сказав это, он заторопился уйти прочь, словно
боялся обвинений за такое чудовищное отношение
отцов-командиров к несчастным людям.

 Катин опытный взгляд определил по характерной
желтизне лиц и частому покашливанию, что среди
ожидавших отправки были туберкулёзные, больные
тяжёлой формой воспаления лёгких. Некоторые из них
обессилили настолько, что не могли стоять. Они сели
прямо в грязь, безнадёжно наблюдая за
маневрировавшим рядом с ними паровозом, рискуя в
любой момент быть втянутыми под колёса вагонов и
раздавленными. Врачи и фельдшера, приведшие солдат
сюда, разбежались в поисках вагонов для отправки.

 Катя ничем не могла помочь беднягам. Ей нужно было
спешить со своими ранеными, которых она сопровождала
к отведённым для них баракам. К ещё большему своему
возмущению она заметила, что недалеко от только что
виденной сцены находился блестевший электрическими
огнями поезд главнокомандующего. Его яркий свет,
разливавшийся по ближайшим деревьям, стоявшим рядом
вагонам и помещениям, вызывал ассоциацию
увеселительного пикника в предместьях Петербурга или
Москвы. А в сотнях метров от вокзала проживало всё
начальство военных сообщений и военно-дорожного
управления.

 «Разве нет сердца у этих людей? – подумала Катя о
командовании армией. – За что они получают
жалование? Неужели им не жаль раненых, которых они
же сами отправили под огонь неприятеля?... Неужели
их служба заключается в том, чтобы как можно больше
погибло русских солдат?»

 Поздно вечером в бараке появился невысокий
упитанный генерал с рыжей козлиной бородкой. Похоже,
его беспокоило не то, как обустроены раненые и
больные и чем можно было им помочь.

 – Кто тут у вас старший? – с откровенной
брезгливостью спросил он, прикрывая нос и рот
надушенным платком.

 – Начальника госпиталя вызвали в штаб, ваше
превосходительство, – ответил дежурный доктор,
испуганно глядя на генерала сквозь толстые стёкла
очков. – Он назначил меня дежурным… Я доктор
Сердюков...

 – Значит так, Сердюков, – сказал генерал, глядя
пренебрежительно на доктора. – Я, военно-медицинский
инспектор главного штаба армии Грициневич,
приказываю довести до всех врачей, чтобы они не
делали легкомысленных диагнозов и не ставили больным
«дизентерия или брюшной тиф»… Зарубите себе на носу,
что санитарное состояние нашей армии нормальное…
Лишь в отдельных случаях может быть исключение.

 – Слушаюсь, ваше высокопревосходительство! –
подобострастно ответил Сердюков.

 Грициневич, не задав больше ни одного вопроса,
поспешил удалиться. Сердюков, провожая его взглядом,
заметил, как генерал чуть ли не бегом устремился к
повозке, поджидавшей его метрах в пятидесяти от
бараков.

Под впечатлением увиденного на фронте тяжёлые
раздумья стали часто посещать Катю. «Это же наш
русский народ! Ну почему у всевозможных начальников
и командиров нет чувства сострадания к нему? –
мучила её тревожная мысль. – Почему у этих людей нет
в душе того тепла к раненым и страждущим, которое
есть у врачей и сестёр милосердия?... Почему сегодня
нет той заботы о солдатах, какая была у Суворова и
Скобелева?»

 Как же больно было Кате смотреть на творимое вокруг
безобразное отношение к солдатской массе!

 Но это была повсеместная практика в то время. Как
ни призывали передовые умы России власть предержащих
опомниться, подумать о том, что отношение к своему
народу надо менять в корне. Что его терпение не
безгранично. Однако ни царское правительство, ни
губернские, ни военные начальники, ни отживавшее
свой век поместное дворянство, ни набиравшие силы
купцы, фабриканты и банкиры как будто не слышали
этих призывов.

 Такое отношение веками укоренялось у тех, кто
поколениями жил за счёт этого, презираемого ими
народа, как живут паразиты в здоровом теле. Даже к
скотине рачительный хозяин относится бережливее.
Такое не могло продолжаться бесконечно. И это
чудовищное по своей жестокости отношение к своему
народу не могло не отозваться в будущем. Несмотря на
увещевания, что самодержавие и всякая власть от
Бога, в народе копились злоба и гнев на своих
угнетателей подобно весеннему грозовому заряду,
который набирает свою неуправляемую и всесокрушающую
силу. И однажды доведённый до крайнего озлобления и
отчаяния этот народ, часто называемый политиками
разных мастей в желании ему понравиться
«народом-богоносцем», потеряв терпение, начинает
крушить всё вокруг.










Генерал Куропаткин и его приспешники вели дело к
тому, что армия, терпящая одно поражение за другим,
всё более и более становилась своего рода запалом
этого процесса.

 С декабря по февраль наступило так называемое
«великое стояние»: велись позиционный бои под
Мукденом. Но если японские войска были надлежащим
образом укомплектованы для зимнего периода, то на
русских позициях в двадцатиградусные морозы солдаты
простужались и замерзали сотнями. Офицеры не без
зависти рассказывали, что захваченные пленные были
хорошо укомплектованы. На них были добротные
полушубки или фуфайки. Они были тепло и практично
одеты. Над нашими солдатами они насмехались, видя на
них китайские ватные халаты, надетые поверх шинелей.
Когда же, наконец, привезли полушубки, то солдаты
стали заражаться от них сибирской язвой. Столь
безрассудно и бесконтрольно готовилось снаряжение:
без предварительной дезинфекции.

 Куропаткин, будучи военным министром, и Генеральный
штаб были ответственны за то, что русская армия
оказалась совершенно неподготовленной к войне.
Обмундирование офицеров и солдат – белого цвета
кителя и гимнастёрки – было прекрасной мишенью для
японских пуль и снарядов. Японцы в это время воевали
в мундирах цвета хаки, хорошо маскировавшие их в
условиях Маньчжурии.

 Посылая десятки тысяч людей на убой, командование
русской армии не озаботилось тем, чтобы обеспечить
военно-санитарные части транспортом для вывоза
раненых с боевых позиций.

 Полковник Солнцев, который был инспектором
госпиталей армии, подал в главный штаб десятки
рапортов и докладных записок о необходимости
выделения санитарного транспорта для вывоза раненых
с поля боя. Он хлопотал об этом у начальства разного
уровня. Отчаявшись, полковник написал записку, в
которой указал, что все принятые им меры не принесли
результата по обеспечению армии санитарным
транспортом, поэтому он решился пойти на крайнюю
меру – покончить с собой, надеясь, что этот
последний шаг сломает лёд равнодушия руководства
главного штаба. Полковник лёг в постель, натянул на
голову одеяло и выстрелом из револьвера оборвал свою
молодую жизнь.

 Но эта жертва оказалась напрасной. Бездушным
Куропаткиным и его подчинёнными ничего не было
сделано. Более тысячи двухсот раненых были брошены и
замёрзли на полях сражений.

 На позициях обе противостоящие армии окапывались.
Ежеминутная опасность погибнуть, холод и лишения
угнетающе действовали на людей. Они стыли в окопах,
заболевали от плохой пищи или антисанитарии, умирали
от полученных пуль или осколков снарядов.
Беспробудным пьянством и опустошающей душу и карманы
карточной игрой были заняты те, кто находился в
ближайшем тылу.

 Катя и её коллеги стали замечать, что многие
офицеры пытались под разными предлогами лечь в
госпиталь, не имея на то никаких показаний. А среди
рядового и младшего состава подозрительно возросло
количество раненных в пальцы левой руки. Такие раны
освобождали от военной службы.






Однажды поздно вечером, во время её дежурства, в
госпитале появился бравый поручик, о которых обычно
говорят «кровь с молоком». Он был высокого роста, с
приятными чертами лица, какие часто можно встретить
в центральной России. Увидев перед собой неожиданно
красивую сестру милосердия, поручик заметно
стушевался. Однако быстро справился с этим чувством,
щеголевато козырнул и, чтобы не разбудить спавших
раненых, полушёпотом произнёс:

 – Честь имею представиться, поручик Мозгалёв!

 – Да, поручик, слушаю вас… Что вас привело к нам? –
тихо сказала Катя, догадываясь о причинах этого
неожиданного визита.

 Перейдя на доверительный тон, ночной гость с
нескрываемым цинизмом заговорил:

 – Я хотел бы частным образом посоветоваться, как
можно было бы эвакуироваться в Россию вследствие
какой-нибудь болезни?... Ну, к примеру, извините,
венерического заболевания?

 Он произнёс эту, вероятно, заранее заготовленную им
фразу и густо покраснел. Катя это заметила, несмотря
на тусклый свет керосинового фонаря.

 Она уже слышала от врачей о подобных обращениях. Ей
стало жаль молодого человека за его трусость, даже
за его нагловатый цинизм и одновременно она испытала
чувство, близкое к брезгливости. Катя ответила не
сразу. Заметив некоторое её замешательство, Мозгалёв
решил про себя, что надо как-то аргументировать свою
просьбу. Он поспешил пояснить:

 – Видите ли, уважаемая госпожа, – он сделал паузу,
ожидая, когда она назовёт своё имя.

 – Графиня Игнатьева, – сказала Катя.

 Это окончательно повергло Мозголёва в крайнее
смущение. Но отступать ему было уже поздно, и он,
преодолевая робость, хрипловатым от волнения голосом
сказал:

 – Видите ли, ваше сиятельство, я недавно обручился
в Москве… Моя невеста пишет мне, что очень скучает.
Я беспокоюсь, как бы она не захандрила… Но ведь она
может и заболеть!

 Он сделал паузу, чтобы перевести дух.

 Кате было неприятно выслушивать этот вздор, и,
чтобы побыстрее покончить с ним, она попыталась
вразумить ночного гостя.

 – Послушайте, поручик, если у вас нет венерического
заболевания, то никто не даст вам никаких
документов. Но если вы действительно больны чем-то
подобным, то как вы можете думать о невесте? И какая
девушка могла бы при этом согласиться пойти с вами
под венец?

 Поручик окончательно сконфузился. Его прошиб пот,
он не знал, куда девать свои руки, которые заметно
дрожали. Он попытался побороть своё смущение,
прибегая к случайно пришедшим в голову аргументам.

 – Сказать по правде, ваше сиятельство, такой
болезни у меня нет… Один знакомый офицер таким
образом через своего родственника, который
возглавляет какой-то госпиталь, сумел уехать в
Россию...

 – Тогда мне не понятно, как же с той присягой,
которую вы давали, поступая на военную службу?...
Ведь военная присяга – дело священное! – с укоризной
произнесла Катя. – И потом, вы посмотрите, сколько
здесь, в бараке, раненых. Ни один не обратился ни ко
мне, как старшей сестре милосердия, ни к нашим
врачам с просьбой отправить его на родину... Многие,
напротив, хотели бы побыстрее поправиться и
вернуться в свои боевые части...

 Бедный поручик готов был сквозь землю провалиться.
Он никак не ожидал встретить здесь молодую и
красивую сестру милосердия, которая несколькими
фразами заставила его осознать всю нелепейшую
галиматью своей просьбы. В столь унизительную
ситуацию он не попадал ещё никогда за свои молодые
годы. Под проницательным взглядом Кати у поручика,
вероятно, пробуждалась в душе совесть. Он, почти
заикаясь, начал оправдываться. Но не нашёл ничего
лучшего, как признаться:

 – Понимаете, ваше сиятельство, направляясь сюда, в
Маньчжурию, я, как и многие мои товарищи, был
убеждён, что через месяц другой война закончится...
А для продвижения по службе поехать на фронт было
выгодно... Но наши поражения свели на нет все мои
надежды. И что делать, я не знаю... – чуть не плача
промямлил он.

 Его нагловатая спесь, с которой он появился перед
Катей, исчезла. Он напомнил ей нашкодившего
подростка, которого родители застали за его
проказой. Кате стало жаль этого трусливого и
незадачливого поручика, а его несуразная исповедь
вызвала у неё чувство брезгливости. Она уже
насмотрелась здесь на таких, как он. Между собой
врачи и сёстры милосердия называли их больными
тыломанией.

 Война быстро проявляет все лучшие и худшие качества
людей. Труднейшие испытания, кровь, чудовищные
ранения и смерть твоих товарищей и знакомых,
постоянная угроза оказаться на их месте – всё это
действует на человека так, что преобразуется его
душевное состояние, подобно процессу кристаллизации
твёрдого вещества из газов и растворов. Человек
сильный характером, с развитой волей и
патриотическими убеждениями готов к подвигу, к
беззаветному и даже к саможертвенному поступку. Но
если у человека неустойчива психика и он труслив по
своей природе, то ради спасения своей жизни он
способен предать, изменить присяге или клятве.

 – Я думаю, поручик, вы бы лучше нашли в себе силы и
преодолели чувство боязни (она умышленно, чтобы его
не обидеть, не сказала трусости) и отличились в
какой-нибудь операции, – доброжелательно
посоветовала Катя. – Это придаст вам мужества и
вызовет уважение вашей невесты и товарищей по службе…

 Она не успела закончить свою мысль. Вспыхнувшее в
нём чувство раскаяния и злости на самого себя, что
он по своей глупости оказался в столь унизительном
положении, заставило его перебить Катю:

 – Прошу, ваше сиятельство, извинить меня за столь
позднее беспокойство. Я благодарен вам за совет,
которым я непременно воспользуюсь, – сказал он с
выражением раскаяния на лице.

 Катя поняла его состояние. Это вызвало у неё
ироническую улыбку. Она, чтобы приободрить его,
сказала:

 – Я рада, поручик. И уверена, что у вас всё
получится. Вы с честью вернётесь на родину и
обнимете вашу любимую невесту.

 Он галантно поклонился. Козырнул и быстро удалился.





Но на этой войне было много и других случаев.

 Катя находилась в операционной. Оперировали
сибирского казака Михаила Егорова, которого привезли
в госпиталь с поля боя, где осколок японского
снаряда раздробил ему левую ногу и убил под ним
коня. Понимая, что рана тяжёлая и ногу могут
ампутировать, он умолял врача:

 – Доктор, миленький, только, ради Бога, не
отрезайте ногу! Кому я буду без ноги нужен? Меня
невеста ждёт в Иркутске… Мы договорились, что после
войны обвенчаемся...

 Из его больших светлых глаз текли крупные слёзы.
Катя старалась успокоить казака:

 – Да вы не расстраивайтесь так!... Если имеется
хоть малейший шанс, ваша нога будет спасена...

 Она готовила хлороформ к операции, а Егорову
посоветовала:

 – Вы читайте про себя молитву: «Ангел мой, иди со
мной. Ты впереди – я за тобой!» Ваш Ангел-Спаситель
услышит вас и поможет доктору при операции.

 Похоже, совет подействовал: Егоров успокоился,
замолчал. Видимо, стал про себя повторять молитву.
Не прошло и несколько минут, как он под воздействием
наркоза забылся.

 Операция оказалась тяжёлой. В голени было много
мелких осколков. Но ногу удалось спасти.

 Катя только что закончила налагать гипс на ногу
Егорова, как на носилках внесли офицера, лицо и
китель которого были обильно залиты кровью. На
голове, у виска, зияла страшная рана. Он едва дышал.
Его здоровый организм боролся за жизнь, которая всё
ещё каким-то чудом теплилась в нём. Офицера
сопровождали двое его боевых товарищей. После
беглого осмотра раненого дежурный врач потерянным
голосом сказал:

 – Никакой надежды, господа, что он сможет выжить.

 – Доктор, – обратился к нему чуть не плача
штабс-капитан, сопровождавший раненого, – это
начальник штаба двадцать пятой пехотной дивизии,
полковник генерального штаба Владимир Иванович
Геништа. Он только что совершил подвиг. Вы должны
сделать всё возможное, чтобы спасти ему жизнь! –
закончил он тоном, в котором была и мольба, и угроза
одновременно.

 – Подобные операции у нас делает только доктор
Силин, – сказал врач.

 И тут же распорядился, обращаясь к одному из
фельдшеров, доставивших раненого:

 – Зимин, пулей за доктором Николаем Ивановичем
Силиным!... Скажите, что случай чрезвычайный, и я
прошу его срочно прийти в операционную.

 – Ещё раз хочу предупредить вас, господа, –
обратился он к офицерам, которые смотрели на почти
бездыханного раненого глазами, полными слёз, –
никакой надежды!

 Катя тем временем легким касанием смоченного в
спирте тампона вытирала кровь вокруг раны
пострадавшего, которого по указанию дежурного врача
перенесли на операционный стол. Бледное, как чистый
лист бумаги, лицо полковника с тонкими чертами было
красиво той мужественной красотой, которая часто
привлекает взоры молодых особ. Катя начала готовить
раненого к операции. Она выстригла вокруг раны
тёмные волнистые волосы, приготовила спирт, сияющие
чистотой простыни, салфетки и медицинские инструменты.

 В ожидании доктора Силина штабс-капитан рассказал:

 – Если бы не полковник Геништа, то враг был бы уже
здесь…. И неизвестно, что стало бы и с госпиталем, и
со штабом …

 – Как так? – испуганно спросил врач, не
предполагавший такой опасности, которая нависала над
госпиталем.

 – С самого утра бешеным нападкам японцев, чёрт бы
их задрал, подвергся девяносто восьмой Юрьевский
полк, – уточнил штабс-капитан. – К обеду неприятелю
удалось прорвать оборону и вызвать полное
замешательство шестнадцатого корпуса. Благодаря
этому открылась дорога на Мукден, чем тут же могли
бы воспользоваться японцы. Ситуацию спас наш
Владимир Иванович. Он бросился к стоявшему в резерве
батальону юрьевцев и собственным примером, с криком
«Ура!» увлёк его в атаку... Японцы не выдерживают
наших штыков. Батальон отбросил японцев, которые
пустились наутёк... Положение было спасено... Но
коварные японцы всегда стараются первыми выбивать
русских офицеров. Белые мундиры для их снайперов –
хорошие мишени. Одна из пуль сразила и нашего
храброго полковника. Он упал, но тут же вскочил,
чтобы продолжить атаку. Однако рана оказалась
тяжёлой – он потерял сознание...

 Появившийся вскоре доктор Силин быстро оценил
обстановку. Он отдавал необходимые распоряжения,
одновременно мыл руки, готовясь к немедленной
операции. Не терпящим возражений тоном он потребовал
удалиться из палатки всех посторонних.

 Николай Иванович был учеником своего двойного тёзки
– великого Николая Ивановича Пирогова. Самые сложные
операции, особенно нейрохирургические, делал только
он.

 Когда он осматривал раненого, в его голове
моментально созрел план действий. Заметив, что Катя
начала готовить хлороформ, он скороговоркой сказал:

 – Катенька, голубушка, оперировать будем без
хлороформа!

 На её вопросительный взгляд он пояснил:

 – Полковник потерял столько крови и так ослаб, что
хлороформа он не выдержит.

 Вооружившись инструментами, он начал
священнодействовать. Именно так, поскольку он
возвращал жизнь человеку, душа которого, вероятно,
уже предстала перед Святым Петром. Филигранными
касаниями нервной плоти оперируемого Николай
Иванович удалил из раны мёртвую ткань, два
мельчайших осколка пули и несколько косточек черепа.
От сильного напряжения на его лбу появились
бисеринки пота. Катя салфеткой вытирала их, стараясь
никак не помешать работе доктора. Операция
продолжалась более часа. Несколько раз Кате пришлось
прибегать к помощи нашатырного спирта, чтобы
предупредить остановку сердца полковника. Она на
протяжении всей операции про себя читала молитву,
прося Господа спасти жизнь героя, который не пожалел
её ради спасения жизней тысяч подобных себе.

 Николай Иванович, положив инструмент, взял из рук
Кати салфетку и сам вытер пот со своего лица. Это
означало, что операция завершена. По весёлым искрам
в его глазах Катя и присутствующие здесь же дежурный
врач и две сестры поняли, что операцией он доволен и
появилась надежда на возможное выздоровление
полковника.

 Выйдя к ожидавшим боевым товарищам Геништы, Николай
Иванович попытался их приободрить:

 – Очень сильный организм полковника успешно перенёс
операцию… Вы, конечно, господа, понимаете, что всё в
руках Бога. Но мы будем надеться на лучшее… Сейчас
ему необходим полный покой… Только через неделю –
дней через десять мы можем сказать что-либо
определённое...

 Из комы раненый выходил несколько дней. Всё это
время Катя с трогательной заботой ухаживала за ним.
Ей казалось, доверь она эту работу кому-то другому,
может случиться непоправимое. Каждое утро во время
осмотра больных и раненых Николай Иванович подолгу
задерживался у кровати Геништы, давая Кате новые и
новые рекомендации по его лечению. И чудо
свершилось: однажды утром полковник открыл глаза и,
увидев перед собой расплывающийся в его взоре образ
Кати, едва слышно произнёс:

 – Где я?

 Катя невольно улыбнулась. Её охватило радостное
чувство, что все труды и заботы оказались не
напрасными и в безнадёжно изувеченном человеке вновь
затеплились признаки жизни. Хотя за время её службы
сестрой милосердия подобных случаев было немало, на
сей раз её сердце забилось с особенной радостью.

 – Вы в госпитале, господин полковник, – ответила она.

 – Пить… воды! – простонал он.

 – Сейчас!... Потерпите секунду...

 Катя намоченную в кипячёной воде салфетку приложила
к его губам. Заметив, что на лице полковника
отразилась острая боль, она быстро взяла заранее
приготовленный шприц и сделала укол. Раненый уснул,
а не забылся, как прежде, в беспамятстве, что было
понятно по его ровному дыханию.

 Началась упорная борьба за жизнь Геништы. Доктор
Силин, понимая, что малейшая задержка с необходимым
раненому медицинским препаратом может грозить ему
неминуемой смертью, наказал Кате:

 – Только вам, Катенька, я могу доверить его жизнь.
Прошу вас, постарайтесь не оставлять его ни на
минуту… И точно выполняйте мои предписания...

 – Можете быть спокойны, Николай Иванович! Я всё
прекрасно понимаю...

 Первое время полковника мучили ужасные головные
боли. Их удавалось купировать только уколами морфия.
Но постепенно боли стали затихать. Он всё чаще
находился в сознании. Ему захотелось узнать, как
зовут эту красивую сестру милосердия, которая
проявляет к нему почти материнскую заботу. Катя
назвала себя. Он попросил подробнее рассказать,
откуда она родом. И каково же было его удивление,
когда он узнал, что это та самая бывшая фрейлина её
величества, о ком когда-то безнадежно вздыхали
многие его младшие товарищи по Николаевской академии
Генерального штаба.

 – Так, капитан граф Алексей Игнатьев – ваш брат? –
догадался Владимир Иванович.

 – Он мой двоюродный брат, – уточнила Катя.

 – Мы с ним окончили одну академию...

 – Я это знаю...

 – Только я на двенадцать лет раньше его… Он сейчас
здесь, в Генеральном штабе...

 – Да, мы встречались уже с ним…

 – Ну, почему же он или ваш батюшка Николай Павлович
не посодействуют, чтобы вас забрали отсюда… Из этого
кошмара?...

 – А кто бы тогда ухаживал за вами? – отшутилась Катя

 – Без вашей помощи я бы точно уже отдал Богу душу,
– вполне серьёзно сказал полковник. – Если выживу,
буду молиться за вас и закажу молебен о вашем
здравии...

 – Вы непременно поправитесь, Владимир Иванович, –
ободрила его Катя. – Наш доктор Николай Иванович
Силин говорит, что у вас богатырский организм...

 – Но рана у меня очень тяжёлая, ваше сиятельство… И
меня всё ещё мучают страшные головные боли, –
пожаловался он.

 – Владимир Иванович, зовите меня просто Катя, –
сказала она.

 Он понимающе взглянул на неё и спросил:

 – А можно, я буду называть вас Катенька, как
называет вас доктор.

 – Можно, – улыбаясь, разрешила она. – Меня так
зовут почти все раненые в нашем госпитале.

 Они вели беседы всякий раз, когда полковник не
спал. Катя неотлучно первое время находилась при
нём. Делала уколы, давала капли, меняла повязку.
Растирала его руки и ноги, чтобы они не
атрофировались. Ловко обтирала его тело, чтобы не
было пролежней, не причиняя ему при этом
дополнительной боли. По его просьбе она писала
письма его жене. Полковник рассказал о своей семье.
Катя узнала, что его отец был доктором медицины.
Взрослые сыновья Владимира Ивановича посвятили себя,
как и он, военной службе.

 Жизнь нередко преподносит сюрпризы. О подвиге
одного из сыновей полковника Геништы Катя узнает
почти через десять лет. Но с этими страницами
читателю предстоит познакомиться позже.


Ранним утром Катя давала лекарство раненому,
лежавшему по соседству с Геништой. Она увидела, что
полковник проснулся.

 – Доброе утро, Владимир Иванович, –
поприветствовала его Катя.

 – Доброе утро, Катенька!...

 – Как вам спалось? – улыбнулась Катя.

 – Перед тем, как проснуться, я видел удивительный
сон.

 «Снится мне, что во время бешеной атаки японцев я
заметил, как на меня несётся огромный тигр, на
котором, размахивая саблей, восседал, как наездник,
оскаленный злобой японский офицер, – начал полковник
интригующе, насколько это позволяла ему боль от
раны. – Расстояние до тигра было около ста метров,
но оно стремительно сокращалось… Что было делать?...
Я машинально выхватил свою саблю и, что было сил,
ударил ей по голове очутившегося передо мной зверя…
Хорошо, что успел отскочить. Иначе рухнувший гигант
погреб бы меня под собой… Японец же превратился в
чёрного дракона, который в тот же миг своими мощными
когтями схватил меня за голову и взметнулся вверх.
Он набирал высоту, а у меня в голове – нестерпимая
боль и одна мысль: «Пропал ты, Геништа! Сейчас этот
чёртов дракон разожмёт свои когти – и ты рухнешь с
высоты на землю и превратишься в прах».

 Внизу сцепившиеся в отчаянной схватке наши и
японские солдаты походили на муравьёв. Дракон достиг
уже облаков, но когтей не разжимал. «Значит, несёт
меня в какое-то своё логово, – подумал я, – где
начнёт рвать и терзать моё тело по кусочкам». В этот
миг из белого, как горный снег, облака сверкнул луч,
похожий на луч солнца, который угодил в голову
дракона. Когти чудовища разжались – и я полетел
камнем вниз. «Вот и конец!» – мелькнула у меня
мысль. Однако из облака появился Ангел, подхвативший
меня своими крылами, и плавно опустил на землю. Я
хотел встать на колени и обратиться к моему
Ангелу-Спасителю со словами благодарности, но его
образ растворился в воздухе. Я успел лишь заметить,
что он был похож на вас, Катенька. Так что теперь я
вас буду называть мой Ангел-Спаситель», – заключил
он свой рассказ.

 В его глазах блестели слёзы от переполнявших его
эмоций. Полковник не стеснялся этих слёз. Он
испытывал чувство радости от того, что всё ещё
живой, а тот кошмар, о котором он только что
поведал, оказался сном.

 Лежавший рядом раненный в грудь офицер, которого
неделю назад еле живым доставили в госпиталь с
передовой, слышал рассказ Геништы. Преодолевая боль,
он тихо, но чётко прошептал:

 – Она и мой Ангел-Спаситель, ваше
превосходительство… Если бы не Катенька, меня бы уже
не было в живых...

 Катя сдержанно поблагодарила обоих и приступила к
перевязке полковника. Её не оставляла мысль, что
причина его сна – физиологическая.

 «Наверное, под утро у Владимира Ивановича произошёл
спазм сосудов, – размышляла она. – Во сне он испытал
сильную головную боль. Потому и приснилось ему, что
дракон схватил когтями его голову… Надо будет
посоветоваться с Николаем Ивановичем».

 Доктор Силин поблагодарил Катю за догадку. Он
получил ещё одно свидетельство того, что старшая
сестра милосердия своими знаниями и опытом
сравнялась с профессиональным врачом. Он попросил
время для того, чтобы обдумать, как далее лечить
полковника. К концу дня, после просмотра конспекта
лекций профессора Пирогова, доктор Силин назначил
полковнику новый курс лечения.

 Через две недели раненому стало заметно лучше. Его
постарались без промедления отправить на родину.

 Но перед его отправкой госпиталь посетил
главнокомандующий. Накануне к начальнику госпиталя
явился инспектор Гриппенберг. Он был до крайности
взволнован. Об этом свидетельствовал багровый цвет
его лица и подрагивающие уголки губ. Скороговоркой
поприветствовав начальника госпиталя, инспектор
сразу же перешёл к цели своего посещения:

 – Необходимо срочно в госпитале навести образцовый
порядок. Его высокопревосходительство
главнокомандующий изъявил желание посетить вверенный
вам госпиталь и лично вручить награды
отличившимся... Я буду неотлучно находиться здесь,
пока всё не будет готово к приёму его
высокопревосходительства! – заключил он тоном,
исключающим всякое возражение.

 Началась лихорадочная работа: с утра до позднего
вечера все сотрудники госпиталя чистили, мыли,
ставили новые кровати, убирали больных с проходов,
мели дорожки перед входом, посыпали их чистым песком




Светлое, радостное чувство испытала Катя, провожая на родину выздоравливающего Геништу. Сознание того, что полковника удалось спасти от неизбежной смерти в немалой степени благодаря и её заботам, придавало ей силы в кромешном аду человеческой бойни.

 Доктор Силин, провожая полковника, говорил:

 – Раньше я думал, что чудес не бывает. Но наша Катенька сделала чудо! Она, как мать ребёнка, выходила вас, Владимир Иванович… И заставила поверить в свои силы...

 Слёзы благодарности блеснули в глазах храброго воина. Он с волнением произнёс:

 – Она стала моим Ангелом-Спасителем, уважаемый Николай Иванович. Я был уже на краю могилы, а она не только выходила меня, но и душу мою спасла… Вселила в меня уверенность, что я поправлюсь и буду жить!...

 Таким же лучиком света было для неё письмо из Иркутска, которое она неожиданно получила от Михаила Егорова. Когда в палате все уже спали, Катя распечатала конверт. Она увидела фотографию, на которой бравый казак стоял в военной форме. Из-под фуражки, лихо сдвинутой на левый бок, выбивался непокорный чуб волнистых волос. Это был Михаил. Его правая рука покоилась на плече сидящей рядом на стуле молодой красивой женщины.

 Её пышную причёску из русых волос, открывающую высокий лоб и собрана сзади в тугой узел, прикрывала белая ажурная накидки. Светлая блуза с баской была декорирована кружевами, идущими от воротника к груди. Широкие рукава, собранные манжетой, нависали пышным буфом над кистями рук, которые были опущены на колени. Из-под полы юбки тёмного цвета выглядывали аккуратные полусапожки.

 Кате нетрудно было догадаться: на фотографии Михаил изображён со своей суженой, о которой он ей рассказывал, боясь перед операцией, что потеряет ногу и тогда «он будет никому не нужен».

 При слабом мерцании керосинового фонаря Катя с интересом читала письмо, написанное убористым почерком. Михаил выражал ей искренние чувства благодарности за то, что она помогла ему не стать калекой. Он вернулся в родную Сибирь, где его ждала любимая. Они поженились.

 «Мы с Анечкой хотим взять из дома сирот приглянувшуюся нам малышку Лизоньку, – писал он. – Ей исполнился годик. Когда мы увидели её, она так смотрела на нас своими васильковыми глазками, что у нас у самих выступили слёзы».

 Прочитав эти строки, Катя тоже не могла сдержать слёз. Она живо представила, как маленькая девочка протягивает свои нежные ручонки к Михаилу и Анне, чьи глаза светились нежностью и добротой. Ребёнок почувствовал это и с надеждой потянулся к ним.

 Кате захотелось поддержать молодую семейную пару в добрых и милосердных чувствах. Она тут же принялась за ответное письмо Михаилу, в котором выразила благодарность за такие, как она написала, «богоугодные намерения удочерить Лизоньку».

 Наверное, её письмо также сыграло свою роль в том, что в далёком Иркутске маленькая сиротка обрела своих родителей. Об этом Кате напишет Михаил в своём очередном письме, выразив от своего имени и от имени жены искреннюю признательность за добрый совет. «Мы заочно будем считать вас, ваше сиятельство, крёстной мамой нашей Лизоньки», – писал Михаил.


В конце февраля заметно потеплело. Под утро под ногами похрустывал тонкий стеклянный ледок. Днём ярко светило солнце, превращая грязный снег в лужи и слякоть. На копыта лошадей и колёса арб, в которых доставляли раненых с передовой, налипала жирная глина. Каждый шаг давался с огромными муками для раненых и сопровождающих их фельдшеров. Приближение весны чувствовалось во всём. Грай прилетевших на поля грачей напоминал каждому сердцу счастливые детские годы. У многих оживились надежды на возможный близкий мир.

 Среди офицеров усилилось пьянство. Весенний воздух часто одурманивал молодые организмы, возбуждённые горячительными напитками. Наиболее ретивые пытались приставать к сёстрам милосердия. Особенно трудно приходилось женщинам с хорошенькими личиками. Отбиваясь от назойливых ухаживаний, они жаловались врачам, которым не хотелось вступать в передряги с «потерявшими голову» горе – кавалерами. Что оставалось бедным девушкам и женщинам? Они забивались в укромные уголки и плакали от обиды и досады. Даже солдаты, нередко необразованные и невежественные, оказывались более учтивыми и деликатными, чем их «блестящие» и «лощёные» командиры.

 Подобные попытки «ловеласов» Катя решительно пресекала двумя-тремя фразами на французском языке, сказанные твёрдым тоном, не допускающим каких-либо надежд. Это сразу обескураживало «смельчаков». Они, как правило, тушевались и с извинениями покидали «поле боя».

 Понимая, что кое-кто может повторить дерзкую вылазку, чтобы «взять неприступную крепость», когда опустится ночная мгла, Катя, на всякий случай, принесла в свою палатку медицинский молоток. Её предусмотрительность оказалась не напрасной.

 Однажды, в короткие часы отдыха, она, находясь уже в сонном забытьи, почувствовала, что к её палатке приближаются чавкающие в грязи шаги. Катя вздрогнула и проснулась. Инстинктивно схватила лежащий рядом молоток.

 Она заранее обдумала, что при вторжении дерзкого наглеца в её палатку нанесёт ему удар по конечностям.

 Катя замерла в ожидании, вся превратившись в слух. Шаги у самой палатки смолкли. Тот, кто стоял у входа, тяжело дышал. До Кати дошли пары алкоголя. «Господи, помоги! Господи, образумь этого человека! Господи, не допусти его до греха!» – повторяла она слова молитвы. В висках у неё стучало так, что ей показалось: тот, у палатки, может услышать бешеный ритм её сердца. «Наверное, следил за мной? – предположила Катя. – Спрятался, ждал, когда я пойду к себе отдыхать?» Вновь чавкнула грязь под ногами. «Видно, еле держится на ногах?» – подумала она. Ей всё труднее было сдерживать себя, чтобы не выскочить из палатки и не закричать во всю силу: «Уходи прочь! Уходи немедленно! Иначе я за себя не отвечаю!»

 Безмолвная борьба двух характеров приобретала всё большее напряжение, которое нарастало и нарастало. «Боже, убереги меня от гнева! Помоги мне выдержать это испытание! Вразуми этого человека!» – вновь взывала она к Всевышнему.

 Сон давно прошёл. Она подумала, что минуло время, отпущенное ей на отдых, и ей уже пора идти на дежурство. «Что же делать? – задавалась она вопросом. – Если даже начну кричать, то вряд ли кто-то услышит мой крик. А в случае скандала бессовестный наглец свалит вину на меня: будет оправдываться тем, что якобы его пригласила я сама», – с быстротой молнии мелькнуло у неё в голове.

 «Будь что будет!» – решила Катя. Быстро отбросила полу палатки. У входа стоял, слегка качаясь, высокий незнакомый ей офицер. Он оторопел от неожиданности. Тупо уставился на возникшую перед ним Катю. Она угрожающе подняла на уровень его головы молоток и, молча, поспешила в сторону госпиталя.

 Всё произошло так внезапно, что незнакомец опомнился, когда Катя была уже метрах в десяти от него. Не чувствуя под собой ног, она стремительно удалялась.

 – Постойте!» – прокричал он. – Я хотел с вами посоветоваться! – не нашёл он ничего лучшего в оправдание своего наглого поступка.

 – Я буду готова дать вам совет в госпитале, – не оборачиваясь в его сторону и ускоряя шаг, ответила она по-французски, тем самым показывая этому нахалу, насколько унизительным и недостойным было его поведение.

 Единственное, чего она могла опасаться, – это его возможной погони за ней. Но, вероятно, её решимость, недвусмысленный намёк молотком и столь обескураживающий ответ на французском языке отрезвляюще подействовали на незадачливого ловеласа. Он, молча, пошатываясь, побрёл куда-то в сторону от места своего позора.



Войдя в палату, Катя направилась к койке хорунжего, которому накануне сделали операцию. Он был жестоко покалечен разорвавшейся шимозой.

 – Ох, голубушка, помираю! – едва слышно прошептал он, увидев Катю.

 Она положила свою руку на его горячий лоб и тихим голосом успокаивала беднягу. Говорила о том, что скоро он выздоровеет, вернётся домой, где с нетерпением ждут его родные. Она сказала ему, что утром напишет письмо его любимой жене. Сообщит о его подвиге. На его родине сейчас стоят трескучие морозы. Глубокий снег покрыл поля белым одеялом. А вечерами в его хате топится печь. Уютно трещат дрова. За окнами завывает ветер, заметая просёлочные дороги и превращая огородные плетни в причудливые сугробы. От этих ласковых слов хорунжий успокоился, даже заулыбался. Затухающее воображение унесло его в беззаботное и счастливое детство, когда мать пела ему колыбельные песни, в которых сплетались воедино сказочное и действительное. Наверное, он вспомнил дорогих его сердцу простодушных и добрых людей и знакомые с малых лет картины милой, живописной природы.

 – Давайте помолимся, чтобы Господь помог вам справиться с недугом, – пригласила его Катя, начав читать молитву.

 Он стал тихо за ней повторять, постепенно теряя слова. Потом совсем замолчал. На его устах замерла кроткая улыбка. Катя закрыла глаза хорунжего и с молитвой перекрестила его.

 Каждая смерть раненых и больных причиняла Кате, как и другим сердобольным сёстрам, душевные страдания. Надо было иметь недюжинную силу воли, чтобы справляться с постоянным физическим переутомлением от непрерывной и напряжённой работы, отсутствием элементарных бытовых удобств, невозможностью своевременно и нормально питаться и отдыхать и при этом выносить ужасные нравственные муки. Ежедневно, ежечасно слышать пронизывающие душу стоны и проклятия, мольбу беспомощных молодых людей хоть чем-то облегчить их страдания, видеть разорванные в клочья человеческие тела, кровь и смерть без конца и края.

 Каким терпением необходимо было обладать?!

 Какие нужны были нервы сёстрам милосердия?!

 Пожалуй, нет тех слов, чтобы рассказать всё то, что видели они, что претерпели и что вынесли их души.

 Но точно можно утверждать, что только их женские сердца, полные особой, милосердной энергии, были в состоянии вдохнуть надежду в мучеников за родину, изувеченных пулями и снарядами, валявшихся в грязи, замерзающих на поле боя, изголодавшихся и мысленно простившихся с жизнью. Они, подобно любящим матерям и жёнам, брали на себя добровольно всё бремя этой многотрудной работы, все хлопоты по уходу за слабыми и беспомощными страдальцами, своим душевным теплом и ласковым словом отогревали их, утешали и вселяли в них уверенность и жажду жизни.

 Катя давно заметила, что за её отношение раненые платили ей трогательной заботой и вниманием. Как только она появлялась в палате, то прекращалась грубая брань и стоны раненых. Они смотрели на неё глазами, полными признательности и любви. Иные не скрывали, что молились за неё, прося Господа дать ей здоровья и сил вынести такие нечеловеческие испытания.

 «Святая ты наша, голубушка», – говорили ей другие.

 «Дай Бог тебе здоровья и счастья!» – крестились на образа третьи.




В конце февраля погода резко переменилась. С раннего утра подул сильный ветер, поднимая пыль, которая застилала глаза и мешала дышать. К середине дня пошёл мокрый снег, сделав непроходимыми дороги.

 Японцы сумели воспользоваться этим, открыв бешеный артиллерийский огонь по нашим позициям. Разрывы шрапнельных снарядов и шимоз вызывали впечатление, что японцы окружили русские отряды. Их пристрелянные за время относительного затишья орудия наносили русским большие потери. К вечеру японцы атаковали южный фронт, вызвав смятение в русских частях.

 Паника достигла госпиталя. В мерцающем свете фонарей метались искалеченные люди. Они будто потеряли рассудок. Надрывно кричали, грязно ругались, хватали костыли и палки, в давке и толчее нанося дополнительные увечья друг другу. Ужас вселился в них. Все, кто мог двигаться, повскакивали с коек и проходов, стремясь как можно быстрее достичь двери. Прикованные к постелям рыдали, умоляя взять их с собой. В тёмных оконных проёмах всем чудились злые физиономии японских солдат, наставивших на них свои винтовки. Если бы разверзлись в этот миг небеса, то, вероятно, испуг людей не достиг бы таких гипертрофированных форм и размеров. Во всеобщей панике люди потеряли человеческий облик. С искажёнными лицами они бросились бежать, не думая, куда и зачем. Перескакивали через кровати лежавших, топча тех, кто находился в проходах, сбивая с ног слабых и немощных, с диким криком сгрудились у входа. Демон страха сковал в бедолагах своими стальными путами человеческое начало, обнажив звериные инстинкты. У дверей образовалась пробка. Каждый стремился прорваться наружу первым, взбираясь на спины тех, кто впереди, давя ногами оказавшихся внизу. В ход были пущены кулаки, костыли, всё, что попадало под руку. Наконец, окровавленная груда тел выдавила дверь из проёма. По свалившимся на пол в несколько минут протопали сотни ног, превратив несчастных в кровавое месиво. Попытки дежурных врачей и санитаров хоть как-то привести в чувство взбесившуюся толпу не дали никакого результата.

 Только благодаря распорядительности доктора Силина заранее были подготовлены подводы, к которым бросились вырвавшиеся из госпиталя раненые. Их тут же направляли к железнодорожному составу, стоявшему недалеко от станции. Была дана команда – все лазареты эвакуировать в Телин. А что останется – сжечь.

 Пронизывающий насквозь ветер, усилившийся снегопад и непрекращающаяся артиллерийская канонада обострили у всех чувство безысходности. Спешно прошла погрузка раненых в санитарные поезда. Рядом с вагонами закапывали тех, кто не выдержал испытаний.

 Полнейший хаос царил и в Телине. Через этот город проходили обозы трёх армий на большую Мандаринскую дорогу. Почти неуправляемая солдатская масса инстинктивно сбивалась поближе к железной дороге. На несчастье здесь уже находились несколько тысяч дезертиров. Своим распущенным поведением они разлагающе действовали на остальных, вовлекая их в пьянство и грабежи. Ими были опустошены в городе все питейные заведения и магазины. Попытавшийся их урезонить один из полковых офицеров оказался на штыках взбесившихся дезертиров.

 Через Телин проследовал экстренный поезд главнокомандующего. Вагон самого Куропаткина и три теплушки, прицепленные к нему, были облеплены дезертирами, сидевшими на крышах и буферах. Кто видел эту картину, понимал её гротескно-трагический смысл.

 Прибывший вскоре на станцию генерал Каульбарс Александр Васильевич распорядился срочно эвакуировать всех далее на север, на станцию Куанчендзы. А штаб армии во главе с главнокомандующим прибыл на станцию Май-май-кай, где и находился до заключения мира с японцами.

 Так закончилась Мукденская катастрофа, ставшая позорнейшей страницей в истории Российской армии.

 Полумиллионная армия, несмотря на проявленный героизм солдат и офицеров на отдельных участках фронта, потерпела сокрушительное поражение в главных сражениях на море, на сухопутной территории Маньчжурии и при обороне Порт-Артура и Дальнего.

 Ещё раз подтвердилась истина, выраженная словами русского историка, что история ничему не учит, но сурово наказывает тех, кто не учитывает или не усваивает её уроков.

 Вернувшиеся с войны сотни тысяч солдат, покалеченные физически или морально, стали тем взрывным материалом, который полыхнул революционными событиями 1905 года. Это потрясение основ русской государственности стало прологом будущих чудовищных испытаний и безумств, через которые пришлось пройти нашему народу в начале двадцатого века.



После Мукдена графиня Екатерина Игнатьева вместе с госпиталем была эвакуирована в Харбин. По собственной инициативе она в числе небольшой группы сестер милосердия направляется во Владивосток. Катя надеется, что судьба может подарить ей шанс встретиться с Володей. Она с этим расчётом специально устраивается в Морской госпиталь.

 Хирургическое отделение, в котором она работала, было всегда переполнено ранеными. Катя умело использовала свой авторитет столичной сестры милосердия, прибывшей с фронта, чтобы добиваться от начальства постоянно недостающих лекарств, перевязочных материалов, постельного белья, одежды для больных. Она и в трудных ситуациях не теряла своей обычной корректности и достоинства. Врачи и фельдшеры относились к ней с почтением, а больные – с искренним уважением и любовью.

 Хотя для всех жителей города это время было тяжёлым, но для Кати, испытавшей фронтовой кошмар, работа в госпитале была всё же некоторым облегчением.

 Весна 1905 года во Владивостоке пробудила в людях надежду на лучшее будущее. Под ярким солнцем быстро таял снег, с холмов журчали весёлые ручьи. Расцвели подснежники в скверах и парках. Фруктовые деревья покрылись белыми нарядами. Морской залив постепенно очищался ото льда, неудержимо привлекая на берег романтические натуры. А шумный прибой, пока всё ещё прохладный, приносил одурманивающие запахи океанских просторов. К ночи с ближайших сопок веял свежий аромат просыпающейся природы. Он волновал кровь и вселял в сердца людей надежду на скорое окончание войны и связанных с нею мучений и страданий. К утру ночные туманы постепенно уходили с прибрежной полосы, очищая морской простор, который быстро окрашивался в нежно-розовый цвет. Затем на самой оконечности горизонта, где море сливалось с небом, появлялся краешек кроваво-красного диска, увеличивающегося с каждой минутой. И вот огромный огненно-багровый шар всплывает над миром, заливая всё вокруг жизнеутверждающим великолепием, как будто солнце пролилось золотым дождём. Крики пробудившихся чаек заглушали звон капели с крыш и весёлое журчание ручейков, уносящих к заливу сверкающие солнечной радугой льдинки.

 Кате этой весной вспомнились счастливые детские годы в Константинополе, где Николай Павлович служил послом. Весёлые игры с Микой и братьями, прогулки по прилегающему к посольской резиденции парку в Буюк-дере, купание в тёплых водах Босфора – всё это было так далеко, что казалось сладким сном. Разве могла она тогда предположить, что взрослая жизнь окажется столь суровой и беспощадной?

 «А могла ли я подумать, – мысленно задалась она вопросом, – что окажусь на войне в далёкой Маньчжурии и буду сейчас на берегу Тихого океана?... Что ждёт ещё нас впереди?... Меня, Мику, наших дорогих родителей и милых братьев?...»

 Среди раненых Катя пыталась найти тех, кто мог бы знать о Владимире. Но ей никак не попадались офицеры и матросы, которые хотя бы слышали о нём.

 В госпиталь доставили матросов, спасённых с затонувшего крейсера, подорвавшегося на японской мине. Одному из них ампутировали левую ногу выше колена, чтобы спасти его от развивавшегося септического процесса. Когда бедняга пришёл в себя после наркоза, он долго не мог смириться с постигшей его судьбой.

 – Ну как мне жить дальше? – вопрошал он, глядя на Катю своими большими грустными глазами, полными слёз.

 – Вы должны благодарить судьбу, что остались живы, – пыталась она его успокоить. – Вот вашим товарищам не повезло: многие остались навечно в морской пучине. А вы вернётесь на родину, где вас ждут родные.

 – И что я там без ноги буду делать? – сокрушался он. – У меня семеро детей. Кто их будет кормить? Я ни пахать, ни сеять, ни косить не смогу.

 Его лицо от большой потери крови было похоже на пергамент. Спустя несколько дней ему стало полегче. Глаза матроса смотрели на Катю с благодарностью. Когда она делала ему очередную перевязку, он тихим голосом сказал:

 – Спасибо тебе, милая!... За мной так ни мать, ни жена не ухаживали.

 Заметив, что Катя встретила его слова улыбкой, он спросил:

 – Вот ты барышня — грамотная... Скажи мне, как так получается: мы гибнем в этой проклятой войне за чужую землю, а свою землю некому будет обрабатывать?... А кто не погибнет на войне, так покалеченный вернётся домой... И что ему остаётся делать?... Как кормить свою семью?... На паперти милостыню просить?...

 Этот простой вопрос, мучивший многих покалеченных на войне, ставил её в тупик. Она всё отчётливее понимала бессмысленность войны, бесчисленные жертвы которой были на совести бездарных и безответственных командиров разного уровня. Ей претили насквозь лживые фразы «о защите якобы родных рубежей, о патриотическом долге, о защите чести и достоинства царя и Отечества».

 Катя, чтобы успокоить матроса, прибегла к успокоительной формуле так же, как это она делала в разговорах с другими ранеными:

 – На всё воля Божья!... Вы только не терзайте душу свою!... И всё обойдётся... Главное — вы живы!...

 Матроса звали Иван Артемьев. Он постепенно поправлялся. Во время перевязок рассказывал Кате о своём родном селе недалеко от сибирского города Омска. Из его рассказов Катя узнала, что дома ждёт его жена, три сына и четыре дочери. Две старшие дочери уже на выданье. Он надеялся по возвращении с фронта справить дочерям богатое приданое: выстроить им по пятистенному дому.

 По его словам, в соседней губернии можно дёшево купить хороший сосновый лес.

 – Но как я смогу теперь работать с одной ногой? – сокрушался он.

 Катя принесла ему иконку и передала её со словами:

 – Иван, вот вам икона Спасителя, и вы молитесь: «Господи, исцели меня от телесных недугов, если на то будет воля Твоя! Господи Иисусе Христе, помилуй меня! Господи, помилуй!»... И Господь поможет вам.

 Она убеждала, что его помощниками будут сыновья, которые уже повзрослели. Они будут гордиться своим отцом-героем. Накануне Ивану вручили солдатского Георгия. Катя намеренно сказала так, чтобы приободрить его. Её внимательный взгляд заметил, что упоминание о геройстве отразилось в его глазах сложной внутренней борьбой и было встречено им с чувством гордости. Катя начала расспрашивать Ивана о том морском бое, который стал для корабля роковым. Затем поинтересовалась:

 – А вы случайно не знаете, участвовал ли в этом бою корабль «Александр III»?

 Матрос на минуту задумался, вероятно, что-то вспоминая. Затем, медленно подбирая слова, произнёс:

 – Да, я краем уха слыхал, как мичман говорил старпому: смотри, как отчаянно отбивается «Александр III»! Его окружили японские миноносцы... Чем бой закончился, я не знаю. Меня ранило... Я чудом оказался в шлюпке... Это мой земляк меня спас... А наш корабль потонул... Нас, спасшихся, полторы сотни доставили во Владивосток на эсминцах «Грозный» и «Бравый».

 От этих слов у Кати перехватило дыхание. Её лицо побледнело. Иван заметил замешательство сестры и быстро спросил:

 – Наверное, на нём служит ваш муж?

 – Брат, – едва прошептала она. – Боже, спаси его!...»

 Иван пожалел, что рассказал об этом. Он не ожидал такой реакции сестры, которая очень нравилась добрым отношением к нему. Ему хотелось также отвечать ей добротой. А реакция Кати заставила его думать, что он невольно причинил ей душевную боль.

 Для Кати начались мучительные дни, наполненные томительными переживаниями от неизвестности за судьбу Владимира. Её душа трепетала подобно туго натянутой струне, живо откликаясь на любое известие о морских боях русской эскадры с японцами.



Однажды во время очередного дежурства Кате передали просьбу начальника госпиталя зайти в его кабинет. Здесь её ожидал двоюродный брат Алексей, возмужавший и похудевший после их встречи в Маньчжурии. Увидев его, Катя обрадовалась. В тот же миг она поймала себя на мысли, что эта радость у неё возникла не только от встречи с живым и невредимым Алексеем, но ещё и от того, что он как офицер Генерального штаба мог рассказать ей о сражениях на море, а значит — и о Владимире.

 После коротких приветствий они заговорили о том, что каждому из них пишут родные из Петербурга. Начальник госпиталя, извинившись, покинул кабинет, дав им возможность поговорить наедине.

 – Алёша, прошу тебя, скажи мне, что тебе известно о броненосце, на котором служит Володя? – её лицо выражало такое нетерпение и надежду, что у Алексея сжалось сердце.

 – Катя, дорогая, я знаю только, что «Александр III» с боями пробивался к нашей эскадре. А какова его дальнейшая судьба, мне неизвестно.

 Алексей густо покраснел. Только загорелое и обветренное лицо скрывало это. Он невольно почувствовал себя виноватым. Он поймал себя на мысли, что мог бы, воспользовавшись своими связями, узнать о судьбе своего двоюродного брата. Как бы оправдываясь, он сказал:

 – Я, как только выбрался из этой грязной ямы, которую сейчас представляет собой Харбин, потерял связь с Генеральным штабом... В газетах я прочитал о героической гибели «Петропавловска», на котором были адмирал Макаров и художник Василий Верещагин... Больше мне пока ничего неизвестно.

 Чтобы уйти от этой темы, Алексей заговорил о том, что творилось в последнее время в армии и в российских городах по пути во Владивосток.

 – Ты не представляешь, Катя, что сейчас творится в армии....

 Он сделал небольшую паузу, подбирая подходящие слова. Затем продолжил:

 – Повсюду разлились уныние и безысходность. Многие солдаты и офицеры, с первых дней оказавшиеся на фронте, ни во что не верят...

 Кате это было хорошо известно. Поэтому она, прервав Алексея, сказала:

 – Алёша, мне это знакомо. Я видела начавшееся разложение армии перед отъездом сюда... И здесь положение не лучше. У нас в госпитале во всём ощущается нехватка. Плохое питание... Приходится выбивать из интендантской службы необходимые лекарства и перевязочные материалы. Упала дисциплина фельдшерской службы... Санитаров не допросишься перенести тяжелобольных... Повсеместно распространившееся пьянство — это прямо-таки настоящий бич... Я стала замечать пьянство не только среди обслуги, но и врачей... Тяжелораненые желают не столько скорее поправиться, сколько побыстрее умереть. Если в начале войны многие выздоравливающие просились опять на фронт, то сейчас они под разными предлогами пытаются вырваться на родину.

 Откровения Кати удручающе подействовали на Алексея. С тревогой в голосе он признался:

 – Не знаю, во что всё это выльется?...

 – Да-а, ни к чему хорошему это не приведёт, – грустно констатировала она.

 Алексей никому не рассказывал о своей последней встрече с Куропаткиным. Но ему захотелось поделиться своими впечатлениями об этом с Катей.

 – После твоего отъезда из Харбина, – начал он с саркастической улыбкой, – нашего главнокомандующего сняли.

 – И он отбыл в Россию?

 – Нет... Он обратился телеграммой к его императорскому величеству с просьбой разрешить ему остаться в Маньчжурии...

 Брови Кати от удивления выразительно взметнулись вверх. Алексей, заметив её реакцию, пояснил:

 – Я сам читал эту телеграмму. В ней он писал: «Прошу как милости Вашего императорского величества разрешить мне остаться на театре военного действия до той минуты, пока не грянет последний выстрел в войне с Японией».

 – А в каком же качестве он захотел остаться после всего, что было? – иронично спросила Катя, зная, что все неудачи на фронте офицеры и солдаты связывали с именем Куропаткина.

 – В своей телеграмме он просил доверить ему командование корпусом.

 – Надо же! – с многозначительной улыбкой проговорила Катя.

 – Куропаткин и Линевич поменялись местами: бывший главнокомандующий стал во главе первой маньчжурской армии... Куропаткин затребовал меня к себе... А после отвода армии в тыл я испросил его разрешения отбыть в Россию...

 – А как же в таком случае ты оказался во Владивостоке? – удивилась она.

 Но тут же поняла, что допустила оплошность. Ей бросилось в глаза, что Алексей зарделся. Щёки Кати тоже порозовели. Она вспомнила, какими влюблёнными глазами Алексей всегда смотрел на неё ещё с тех пор, когда был подростком. Женское сердце не обманешь. Женщины, подобно искусным музыкантам, улавливают тончайшие и нежнейшие колебания, исходящие из влюблённых сердец представителей сильной половины. Вероятно, это свойство заложено в женщинах самой природой. Чтобы скрыть свою неловкость, она поспешила задать вопрос:

 – Наверное, ты прибыл в служебную командировку? – при этом своей интонацией она пыталась показать, что спрашивает об этом совершенно искренне, без какого-либо подтекста.

 Алексей быстро овладел собой. Он ни при каких обстоятельствах не сказал бы никому, что причиной его приезда во Владивосток было тайное желание увидеть Катю. Признаться ей в своих чувствах ему мешало их близкое родство. Он хотел увидеть Катю ещё раз, познав на своём опыте, что война не щадит людей и что людские пути на войне неисповедимы. О том, что Катя во Владивостоке, он, имеющий связи в Генеральном штабе, узнал без особого труда. Но чтобы у неё не закралось подозрение в истинных мотивах его приезда сюда, Алексей с лёгкой непосредственностью (пригодилась школа общения с иностранцами, прикомандированными к Генеральному штабу) рассказал ей о своих приключениях.

 – Перед моим отбытием из армии меня пригласил Куропаткин к обеду в свой поезд. Я догадался, что не желанием оказать мне особую честь объяснялось его приглашение. Его интересовало, что я могу рассказать о нём в Петербурге. И действительно: подозрение моё подтвердилось, когда он после обеда позвал меня в свой салон-вагон. Там, усадив в удобное кресло, без обиняков, спросил:

 – Ну, милый Игнатьев, кто же, по-вашему, более всех виновен?...

 – Такой вопрос меня на мгновение обескуражил. Но в традициях выпускников Пажеского корпуса и нашей Академии не юлить, а говорить правду, даже если это неприятно вышестоящему начальству... «Что же, ваше высокопревосходительство, – сказал я, – вы нами командовали, вы, конечно, и остаётесь виноватым». Такого ответа он явно не ожидал. Я даже заметил, что он побледнел.

 – А чем же я, по-вашему, особенно виновен? – уточнил он, стараясь быть невозмутимым.

 – Да прежде всего тем, что мало кого гнали... И назвал ему двух командиров корпусов — барона Бильдерлинга и барона Мейнендорфа.

 – И что же он тебе ответил? – не могла скрыть своего любопытства Катя.

 – Он не ожидал такой прямоты с моей стороны. И было похоже, что мой ответ его встревожил. Явно, он забеспокоился, что столь же откровенно я могу обо всём рассказать и в Петербурге. Чтобы доказать свою невиновность, он достал из сейфа телеграммы, в которых запрашивал его императорское величество о смещении именно этих баронов с их должностей... Расстались мы с ним на том, что оба высказали необходимость коренных реформ в нашей армии.

 Катя с заметным интересом слушала занятный рассказ Алексея. А в её воображении одна за другой проносились тяжёлые сцены отступающих частей, обескровленных и измотанных из-за бестолкового руководства главнокомандующего и его штаба. Перед её мысленным взором шли, едва держась на ногах, уставшие отряды воронежцев, невысоких, кряжистых, плотных, в испачканных грязью шинелях; за ними тянулись сибиряки и уральцы, высокие, суровые, в больших мохнатых шапках, низко надвинутых на мрачные лица. Замыкали это грозное, словно осенняя туча, шествие пермяки и вятичи, с трудом державшиеся на ногах. Многие были перевязаны окровавленным грязным тряпьём. Она будто наяву слышала отборную брань солдат в адрес Куропаткина и его генералов, дававших противоречивые указания.

 Алексей, воодушевлённый её вниманием, продолжал:

 – В середине октября я был уже в Харбине. Там-то я и ознакомился с царским манифестом. А когда мне отказали в пропуске в Россию, то на следующий день я выехал во Владивосток. И не жалею о своём решении. Во-первых, повидал тебя.

 Эта фраза вырвалась у него неожиданно для самого себя. Поэтому он зарделся, как гимназист, которого наедине с девушкой застали его приятели. Справившись с секундным смущением, он довершил свой рассказ.

 – Во-вторых, мне давно хотелось побывать в этой тихоокеанской жемчужине, увидеть большой морской порт, защищённый Русским островом.

 – А знаешь, Алёша, оказывается, на этом острове есть мыс, названный в часть нашего папеньки, – быстро нашлась Катя, чтобы показать ему, что не заметила его смущения.

 – Да ты что?... Откуда тебе это известно?...

 – Мне об этом рассказал морской офицер, лежавший в нашем госпитале. Когда он узнал, что я графиня Игнатьева, поинтересовался, не дочь ли я графа Николая Павловича Игнатьева.

 – Я что-то не припомню, за какие заслуги дядя Коля был удостоен такой чести.

 – Он давно, ещё когда мы с Микой были маленькими, рассказывал нам о своей миссии в Китай. Папеньку направил туда император Александр II.

 – А-а... это когда ему удалось подписать Пекинский договор?

 – Да... На пути из Пекина в Петербург он останавливался в Иркутске у генерал-губернатора Восточной Сибири графа Муравьёва-Амурского. Показывая ему текст договора, папенька сказал: «А теперь стройте города, порты, владейте Востоком!» Граф был очень доволен. Он тогда же принял решение назвать именем папеньки одну из улиц Иркутска... А когда мыс был назван его именем, я не знаю...

 Слушая Катю, Алексей поразился тому, как преобразился её облик. С её глаз сошла тень грусти, в них появился тот блеск, который был знаком ему с детских лет и который, подобно магниту, всегда притягивал к себе его взор. Катя с чувством гордости за отца в доказательство своих слов сказала:

 – По пути в Маньчжурию, находясь в Иркутске, я побывала на этой улице... Знаешь, как было приятно пройтись по ней!... Сознавая, что она носит имя твоего отца.

 – Я тоже хочу побывать в Иркутске. Ты же знаешь, пятнадцать лет назад мой папа’ был там генерал-губернатором. И я, непременно, схожу на эту улицу, если на обратном пути окажусь в Иркутске, – пообещал Алексей.

 Немного подумав, он сказал, что следующим утром ранним поездом убывает в Петербург. Катя объяснила, что, к сожалению, из-за отсутствия ей замены она не сможет его проводить. Они договорились увидеться уже после того, когда Катя возвратится в столицу. Но судьба распорядилась иначе. Им уже не довелось встретиться вновь.

 Эта встреча на всю жизнь запомнилась Алексею. И каждый раз, вспоминая о ней, он поражался силе духа своей двоюродной сестры, которая с раннего детства была окружена любовью и заботой своих родителей и близких. В юные годы ей довелось познать любовь и уважение венценосной семьи и людей, близких к трону. Он задавался вопросом: «Откуда в её душе берутся силы вынести такое невероятное физическое и душевное напряжение?...» От неё он ни разу не слышал ни единого слова жалобы на свою судьбу. Напротив, она всякий раз при их встречах говорила о том, что всё у неё благополучно и она ни в чём не нуждается.

 «Какое удивительное смирение! – восхищался он. – Она способна вынести прямо-таки нечеловеческие испытания! Это ведь настоящий подвиг души!..»

 Позже, когда перед Алексеем возникал трудный жизненный выбор или необходимо было преодолеть сложные обстоятельства, встававшие на его пути, он вспоминал свои встречи и разговоры с Катей, и её пример помогал ему не впасть в отчаяние и не потерять самого себя.



Встреча с Алексеем навела Катю на мысль — через местную печать попытаться узнать о судьбе корабля, на котором служил Владимир. Каждое утро она стала покупать свежий номер газеты. В один из дней у неё было предчувствие, что именно сегодня она должна узнать давно ожидаемую весть. Это предчувствие или женская интуиция её не обманули. Газета рассказывала о героическом сражении русской эскадры с превосходящими силами японцев, в котором ни одному из кораблей, среди них был и крейсер «Александр III», не удалось пробиться в родной порт. Эта новость стала для неё очередным психологическим шоком.

 Первые дни после этого потрясения знакомые её не узнавали. Катя, словно сомнамбула, машинально отвечала на вопросы, не задумываясь об их содержании. На её безжизненном лице не отражались никакие эмоции. Все совершаемые ею действия носили отпечаток автоматизма. Катя, молча, ухаживала за больными, кормила, мыла их, стирала бельё и повязки, ассистировала хирургам во время операций. И лишь спустя пять дней, придя с очередного дежурства в свою комнату, снятую в частной квартире в Докторской слободе, которая находилась вблизи госпиталя, Катя упала на кровать и расплакалась. Содрогаясь своим хрупким телом, она уткнулась в подушку, чтобы за стеной не были слышны её рыдания. «Боже, милостивый, за что такое наказание нашему дорогому Вовочке?! – мысленно обращалась она к Господу. – Чем он, не сделавший за свою короткую жизнь никому ничего плохого, прогневил Тебя?... Лучше бы Ты взял мою жизнь, а оставил его!... Как переживут папенька и маменька, узнав об его гибели?!»

 В её воображении брат представал то маленьким мальчиком, с лица которого почти никогда не сходила улыбка. То он словно наяву возникал перед ней высоким, стройным гардемарином с внешностью, которую сегодня называют кинематографической. Его ясные карие глаза, красивая причёска, брови вразлёт, чувственные губы, загар, полученный на море во время летних стажировок, придавали ему романтическую привлекательность. От его фигуры, физически крепкой, веяло здоровьем и сильным характером. Целеустремлённость и преданность выбранной профессии Владимира были предметом гордости его родителей и вызывали уважение сверстников.

 Катя узнала из статьи, что корабельная артиллерия «Александра III» до последних минут, пока броненосец оставался на плаву, громила неприятеля. Ей было известно, что батареей командовал её брат. «Значит, наш дорогой Володя выполнил свой долг до конца!... Он совершил настоящий подвиг и погиб как герой!» – чувство гордости за брата успокаивающе подействовало на неё.

 С трудом она поднялась с кровати. Ноги сами понесли её к пристани. Природа будто хотела избавить её от того, что творилось в её душе. Море гремело оглушительно, подобно тысячи артиллерийских батарей. Волны с чудовищной силой бились о мол. Миллиарды брызг разлетались в разные стороны, превращаясь в холодную солёную пыль, которая стекала вместе со слезами по щекам Кати.

 Она как загипнотизированная смотрела на исполинские волны, то вздымающиеся чёрной горой почти до самого закрытого тёмными облаками неба, то обрушивающиеся оттуда с грохотом и пеной вниз, как будто в преисподнюю. Накатывая на берег, волны покрывали его белой пенистой пеленой, словно принося ему извинения за причинённое беспокойство своим неистовым бешенством. Это буйство природы успокаивающе подействовало на Катю. Его энергия вобрала в себя навалившуюся на неё страшную тоску, которая опустошала душу и разливалась свинцовой тяжестью по всему телу. К ней начали возвращаться силы.

 Она подумала: «И в жизни у людей постоянно бывают такие же подъёмы и падения, как у морской стихии... Наверное, тело Володи стало частичкой мирового океана... Оно растворилось в нём, передав ему свою молодую силу и непокорность». Одинокая на пустынном берегу бушующего моря, Катя передумала о многом: о своей всепоглощающей и драматичной любви, о том, что с гибелью корабля оборвалась жизнь Владимира в расцвете его молодости и блестящей военной карьеры, о несчастье, постигшем Мику из-за предательства князя Шаховского, о неудачах отца на службе у государя Александра III. «Какой-то рок связывает нас: папеньку, Володю, меня с именем этого императора, – с быстротой молнии пронеслось в её голове. Но тут же она возразила сама себе: – Наверное, во мне говорит старая обида... Предположим, если бы Володя служил на другом корабле, разве его судьба могла бы сложиться иначе?... Ведь в том же бою, где русский флот понёс непоправимые потери, погибли наши двоюродные братья — Алёша Зуров и Серёжа Огарёв. Они оба были старшими офицерами на других кораблях... Причина такой сокрушительной неудачи нашей армии и флота и огромных человеческих жертв в другом... Прав был папа, говоря перед моим отъездом в Маньчжурию, что ни армия, ни флот к войне не готовы».

 Катины рассуждения были близки к истине. Вся русская эскадра, за исключением нескольких кораблей, состояла из старых судов, которые опытные моряки называли «самотопами». Большинство офицеров, уходивших из Кронштадта на Тихий океан, сознавали обреченность своего похода. Задолго до начала войны Николай Павлович Игнатьев призывал правительство обратить внимание на укрепление наших позиций на Дальнем Востоке, а тихоокеанский флот оснастить новыми современными кораблями. Но его призыв не был услышан правящим кабинетом. Во главе флота стоял генерал-адмирал великий князь Алексей Александрович. Он, как говорится, управлял флотом на большом расстоянии, предпочитая жить не в России, а в любимом им Париже. Расплатой за царскую и великокняжескую «заботу» о процветании русского флота — наследника петровских, ушаковских и нахимовских побед в морских баталиях – стала Цусимская трагедия. Всенародную печаль по её героям, поглощённым морской пучиной, выразил Александр Блок в пронзительном стихотворении, которое в рукописях, подобно весенним птицам, разлетелось по необъятным российским просторам.

 Девушка пела в церковном хоре

 О всех усталых в чужом краю,

 О всех кораблях, ушедших в море,

 О всех забывших радость свою.

 Так пел её голос, летящий в купол,

 И луч сиял на белом плече,

 И каждый из мрака смотрел и слушал,

 Как белое платье пело в луче.

 И всем казалось, что радость будет,

 Что в тихой заводи все корабли,

 Что на чужбине усталые люди

 Светлую жизнь себе обрели.

 И голос был сладок, и луч был тонок,

 И только высоко, у Царских Врат,

 Причастный Тайнам, – плакал ребёнок

 О том, что никто не придёт назад.

 

 «Здесь мне уже делать нечего. За больными и ранеными я смогу ухаживать и в Петербурге, – пришло Кате неожиданное решение. – Писать родителям о случившемся я не стану. Возьму с собой эту газету, пусть они сами прочтут о подвиге Володи».



На следующее утро Катя заказала в кафедральном соборе панихиду в память об убиенном Владимире и начала собираться в дорогу. Сборы заняли у неё немного времени. Она объяснила начальству причину своего отъезда, передала все дела заменившей её старшей сестре милосердия и уехала из Владивостока.

 Домой Катя возвращалась с наградами: двумя Георгиевскими медалями с надписью «За храбрость». На георгиевской ленте значилось — «за самоотверженную работу по уходу за ранеными под огнём неприятеля в феврале месяце 1905 года».

 В дороге её застало известие о заключении мира с Японией. Попутчики офицеры рассказали ей, что своё посредничество для ведения мирных переговоров между воюющими сторонами предложил американский президент Рузвельт. Истощённые войной, обе страны приняли его предложение. Главой русской делегации в Вашингтон был направлен Витте. Он не знал истинного положения на фронте. Российской стороне, по причине плохо поставленной разведывательной службе, оказалось неизвестным, что измотанная боями японская армия была не в состоянии далее сопротивляться русским войскам. Поэтому Витте уступил требованиям японцев на половину острова Сахалин. Царю он отправил телеграмму, в которой уверял его величество, что по итогам переговоров добился выгодного для России мира. Её текст был составлен таким образом, что автор льстил самолюбию императора, но одновременно всю ответственность за подписанные условия возлагал на него: «Япония приняла Ваши требования относительно мирных условий, и таким образом мир будет восстановлен благодаря мудрым и твёрдым решениям Вашим».

 Николай II удостоил Витте графского титула. Но в народе его с иронией называли не иначе, как «граф полусахалинский».



Кате в ту пору было неведомо, что известие о гибели Владимира уже дошло до родителей. Эта новость сломила Николая Павловича, здоровье которого и без того было уже сильно подорвано. Он окончательно слёг. Почти потерял зрение. Екатерина Леонидовна сделала всё возможное, чтобы лучшие доктора Петербурга помогли ему остаться в живых. А позже стараниями Екатерины Леонидовны в Круподеринцах около выстроенного Николаем Павловичем храма на огромном гранитном постаменте был установлен двухметровый крест. Надпись на памятнике гласит: «Крест сей воздвигнут в 1914 году в молитвенную память лейтенанта гвардейского экипажа графа Владимира Игнатьева, капитана 2 ранга Алексея Зурова и всех наших славных моряков, с честью погибших в Цусимском бою 14-15 мая 1905 года».

 Петр Николаевич Огарёв – отец Сергея, старшего офицера на броненосце «Наварин», погибшего в Цусимском сражении, долго обивал пороги различных петербургских ведомств, чтобы собрать необходимые средства и добиться решения на установку в столице подобающего храма-памятника всем героям Цусимы. Это было нелегко скромному сенатору (потомку писателя Огарёва) в бездушном и высокомерном Петербурге. Но всё-таки он добился исполнения своей благородной мечты. Его же трудами были найдены все имена офицеров и матросов, павших в этом сражении. Они были высечены на мраморных плитах, которые помещены на стенах внутри храма-памятника.



Катя не могла себе представить, что по пути в Петербург ей придётся увидеть отвратительные сцены разложения армии, потери всякого авторитета офицерства в глазах распустившихся солдат. У неё росло понимание, что всё это — последствия тяжёлого разочарования от чудовищных потерь на войне, ставших результатом негодного командования.

 Подавляющее большинство военных надеялось на то, что после заключения мира они сразу отправятся на родину. Но не тут-то было. Власти опасались, что солдатская масса, вернувшись в Россию, может устроить бунт. Для того, чтобы в армию не доходили сведения о событиях внутри страны, прекратилось телеграфное сообщение с Россией. А было чего опасаться: на Чёрном море произошло восстание на броненосце «Потёмкин», вспыхнул бунт в войсках Киевского округа, огненным смерчем прокатились крестьянские восстания на Волге.

 Отсутствие связи с родиной порождало самые нелепые слухи среди солдат. После выхода царского манифеста 17 октября военное начальство попыталось скрыть его от рядовых. Но это дало прямо противоположный эффект. Солдаты узнали о его содержании. И в частях можно было наблюдать такие сценки. С откровенной издевкой в голосе солдаты спрашивали офицеров:

 – Ваше благородие, говорят, какой-то манифест вышел?

Что оставалось делать офицерам? Они смущённо и уклончиво отвечали:

 – Да, говорят, какой-то вышел...

Подобные ответы встречали с откровенной усмешкой. А между собой солдаты со злобой говорили:

 – Хотят скрыть от нас царский манифест. Ты погляди, за дураков нас считают...

 Всё это рождало взаимное недоверие. Обрастало сплетнями и небылицами. Среди солдат начали распространяться слухи, один нелепее другого. Поговаривали, что Петербург горит, в нём идут грабежи и поголовная резня. Во всём винили офицеров. Накопившиеся обиды и злость на командиров у солдат выплёскивались наружу.

 – Сами миллионы нажили на войне, а нас, как скотов, бросали в кромешное пекло, – ворчали старые служаки.

 Почти во всех частях солдаты перестали отдавать честь офицерам. Один полковник ударил за это солдата. Его в ту же минуту подняли на штыках.

 Воздух наполнился удушливым запахом бунта, того самого, вроде пугачёвского, о котором классик сказал: «Не приведи Бог видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный!»

 Катя стала свидетелем полной неразберихи, царившей на железной дороге. Железнодорожные станции были переполнены дезертирами. Повсюду болталась пьяная, расхристанная солдатня. Поезда прибывали на станции и отправлялись далее без расписаний. В ряде городов власть перешла к депутатским комитетам. В пути Катя узнала о забастовках и стачках, охвативших большинство фабрик и заводов страны. В ряде районов замаячил призрак костлявой руки голода. Во время продолжительных остановок на грязных, неосвещённых вокзалах то и дело возникали эксцессы между солдатами, какими-то депутатами и офицерами. Даже высокие боевые награды не останавливали охамевшую солдатню от оскорблений заслуженных и испытавших фронтовые лишения военных. Понимая, что офицерская форма раздражала людей, как красная тряпка быка, многие профессиональные военные, испытывая чувство ущемлённого достоинства, предпочитали покупать гражданскую одежду и переодеваться в неё.

 Если бы не яркий алый крест на одежде Кати, ей тоже пришлось бы не раз испить горькую чашу унижения. Но этот знак вызывал у многих воспоминания о высочайшем милосердии, которое на фронте проявляли скромные труженицы госпиталей и медицинских частей. Немалое число военных, возвращавшихся на родину, были обязаны им своими жизнями. Без их бессонных ночей и почти материнской заботы о раненых число жертв на войне было бы неизмеримо больше. Поэтому при встречах с ней в вагонах и на вокзалах военные старались проявлять учтивость и даже заботу: предлагали свои услуги, чтобы принести кипятку или чего-нибудь из еды.

 Но сколь ни приятны были для Кати такие малые знаки внимания, общая атмосфера всей жизни в стране по сравнению с довоенной приобрела удушливый характер. И это её угнетало. Ей казалось, что разрушаются самые основы жизни, в людях просыпались низменные страсти, которые они не считали нужным подавлять в себе.



На причале у Байкала Катя случайно познакомилась с молодым поручиком, который возвращался из Маньчжурии. Увидев её нерешительность при переходе по шаткому трапу на пароход, который должен был доставить на северный берег знаменитого озера пассажиров, прибывших на поезде по Забайкальской железной дороге, офицер протянул ей руку:

 – Позвольте помочь вам, уважаемая сестра, – глядя на неё синими, под стать байкальской воде, глазами, обратился он, пряча лёгкую улыбку в пшеничных усах.

 Катя, посмотрев на него с удивлением, взяла его крепкую руку и проговорила:

 – Буду вам очень благодарна.

 Поручик осторожно провёл её по трапу. Когда они оказались на пароходе, он с легким поклоном головы проговорил:

 – Разрешите представиться, поручик второй Восточно-Сибирской бригады Виктор Простов...

 – Очень приятно, господин поручик… Графиня Екатерина Николаевна Игнатьева, – улыбнувшись, сказала она.

 Катя заметила некоторое смущение, мелькнувшее в его глазах. Чтобы снять напряжение, возникающее обычно при неожиданном знакомстве, она добавила:

 – Ещё раз примите мою благодарность, господин поручик... Простите, как вас по батюшке?...

 – Виктор Александрович, – с готовностью ответил он.

 – Без вашей помощи, Виктор Александрович, мне было бы трудно преодолеть это препятствие.

 – А для меня большая честь – хоть чем-то быть полезным вашему сиятельству, – ещё не справившись окончательно с волнением, сказал поручик.

 Он пригласил Катю пройти на нижнюю палубу, где можно было удобно сесть и спрятаться от морского ветра. Столь непривычная учтивость, контрастирующая с общей обстановкой вокруг, была приятна Кате. Ей захотелось продолжить разговор с симпатичным офицером, который, по её мнению, был сверстником Владимира. Кате даже показалось, что в его внешности были черты, схожие с её братом.

 – Признаюсь вам, Виктор Александрович, вы мне напомнили моего младшего брата Владимира, который, как и вы, был артиллеристом.

 – Вы сказали: был, ваше сиятельство... Он что, погиб?...

 Катя, прежде чем ответить, подумала, что, говоря о Владимире, она может расплакаться, поэтому достала из сумки газеты, купленные во Владивостоке, и протянула их поручику.

 – Он командовал батареей на броненосце. Эти газеты как раз рассказывают о подвиге экипажа корабля и его героической гибели, – с грустью проговорила Катя.

 Виктор взял газеты и углубился в чтение. Возвращая газеты, он слегка дрогнувшим голосом проговорил:

 – Примите мои глубокие соболезнования, ваше сиятельство.

 Помолчав, добавил:

 – Морякам на этой войне было значительно труднее и опаснее, чем нам... У них не оставалось никаких шансов выжить, если кто-то оказывался раненым на тонувшем корабле...

 Катя благодарно посмотрела на Виктора. Его обветренное мужественное лицо с высоким лбом, прямым крупным носом и упрямой складкой между выразительными бровями внушало чувство уважения и надёжности. Ордена Святого Станислава 3-й и 2-й степеней красноречиво свидетельствовали о храбрости молодого офицера. На щеках Кати, словно тень отражённой в оконном стекле алой розы, показался нежный румянец. Она прониклась симпатией к поручику. Вероятно, он почувствовал это. Поэтому стал с ней делиться теми мыслями, которые давно не давали ему покоя.

 – Знаете, ваше сиятельство, на фронте и сейчас, по пути домой, насмотрелся я на происходящее вокруг и думаю: ради чего мы проливали кровь в Маньчжурии?... Зачем я учился в Оренбургском кадетском корпусе, затем в Константиновском артиллерийском училище, овладевал специальными знаниями? Чтобы теперь какие-то депутатские комитеты и забастовщики решали: можно или нет мне возвращаться с фронта на родину?! Эти тыловые крысы никогда не нюхали пороха, а мнят из себя чуть ли не вершителей судеб страны... Не понимаю, почему власть не употребит силу по отношению к ним?...

 Катя понимала его состояние. Но что она могла сказать в ответ? Только попыталась успокоить его:

 – Вы только не расстраивайтесь так, Виктор Александрович... Вы, как и все, кто сейчас вместе с нами возвращается с фронта, натерпелись на войне достаточно... Сколько ещё вам впереди предстоит пережить... Главное – вы живы и здоровы... А всё остальное – в руках Господа...

 Вроде бы эти слова, сказанные спокойным голосом, но с глубоким внутренним убеждением, подействовали на поручика. Однако в глубине его души высказанные им мысли, подобно семеню, брошенному весной в землю, продолжали свою невидимую жизнь.

 Уже в поезде по пути в Иркутск в сгущавшихся сумерках Катя заметила, что на некотором расстоянии от их экипажа, плавно махая своими мощными крыльями, летит ворон. «Многое, пожалуй, повидал он на своём долгом веку, – подумалось Кате. – Но если он ещё молод, то ему предстоит многое повидать и пережить... Любопытно: почему он один?... И куда он сейчас летит?... А вдруг в него вселилась чья-нибудь душа? – неожиданно для самой себя мелькнула у неё мысль. – Но не грех ли думать так о душе?» – молчаливо продолжала она свои размышления.

 Птица, обогнав поезд примерно на полкилометра, села на одинокий кедр, стоявший у обочины. Стоило им ближе подъехать к дереву, как ворон расправил свои крылья и продолжил свой полёт. Когда совсем стемнело, он исчез из вида. Но не из мыслей Кати. «Может быть, эта птица — какой-то знак нам свыше? – предположила она. – В Библии читала, что ворон приносил пророку Илии пищу, когда он голодал в пустыне... А в наших русских сказках ворон может приносить живую или мёртвую воду...»

 На вокзале в Иркутске Катя и её новый знакомый простились. Виктору предстояло явиться в военный гарнизон для очередного назначения. При расставании они пожелали друг другу удачи и выразили надежду на возможную встречу в будущем.

 Судьба человека порой выписывает удивительные зигзаги. Через десять лет Виктор вновь встретится с Катей. Но только это произойдёт в другой стране и виртуально. Об этом читателю предстоит узнать позднее.



По прибытии в Петербург Катя узнала о болезни отца, которого Екатерина Леонидовна перевезла в Круподеринцы, надеясь, что более мягкий климат благоприятно скажется на самочувствии Николая Павловича. К тому же там, в деревенской глуши, было легче пережить невзгоды послевоенного времени.

 Катя поспешила к родителям. До Киева железнодорожное сообщение хотя и было с перебоями, но всё же без таких проблем, свидетелем которых она оказалась в Сибири. Поезд прибывал с двухчасовым опозданием. Катю беспокоило, что Мике, которая должна встречать её на вокзале, придётся долго ждать.

 Уже вечерело. Последние лучи солнца золотились на куполах Святой Софии и храмах Киево-Печерской лавры, чётко нарисованных на кроваво– красном полотне неба. От Днепра потянуло прохладой. Чем ближе поезд подходил к городу, тем более учащённо билось сердце Кати, сливаясь со стуком вагонных колёс по металлическому мосту.

 Увидев сестру, выходящую из вагона, Мика поспешила к ней навстречу. Она не смогла сдержать слёз от переполнявших её чувств. Радость долгожданной встречи вмиг омрачила щемящая сердце жалость. Она никак не ожидала, что прошедшие годы оставят такой суровый след на внешности Кати. Былая красота, яркая привлекательность и поразительная женственность были тронуты увяданием, как блекнут бутоны розы, которым не хватает живительной влаги. Объятия. Поцелуи. Весёлое щебетание. И когда они уже устроились в экипаже, Катя не удержалась от того, чтобы не сделать комплимент Мике:

 – Как ты похорошела!... Здешний воздух прямо-таки творит чудеса!... Не то, что в Петербурге...

 Наверное, при других обстоятельствах Мика не смогла бы скрыть, сколь приятными были для неё эти слова. Но на сей раз она сквозь слёзы проговорила:

 – Если бы ещё не гибель Володи и не болезнь папеньки.

 У Кати подступил ком к горлу. Она, молча, достала заранее приготовленную владивостокскую газету, в которой сообщалось о Цусимской битве, и подала её сестре. Мика, вытирая платком слёзы, начала читать статью. Прочла один раз. Другой. Лишь на третий раз содержание написанного дошло до неё.

 – Ты правильно сделала, что взяла с собой эту газету, – овладев нахлынувшими на неё чувствами, тихо проговорила она. – Павлик прислал нам из Петербурга газеты и журналы со статьями о Цусиме. Но в этой подробнее рассказывается о битве ... Вероятно, писал её человек, своими глазами видевший всю трагедию...

 Наступило долгое молчание.

 – Мне Павлик рассказал, что папенька едва пережил гибель Володи и почти совсем потерял зрение, – заговорила Катя. – Как он сейчас?...

 – Он очень ждёт тебя... Ему здесь гораздо лучше... Он начал подниматься. Делает небольшие прогулки. И снова диктует мне свои воспоминания, – уже спокойнее проговорила Мика.

 – А маменька?...

 – Она подаёт нам всем пример душевной и физической стойкости! И откуда берутся у неё силы?! – искренне выразила Мика своё восхищение матерью. Немного подумав, добавила:

 – Ты вся в неё!... Прошла через такие испытания!... Тебе там такое пришлось пережить!... – и, движимая порывом чувств, обняла и поцеловала Катю.

 – Да!... Не буду кривить душой: нелегко было... – скромно ответила она.

 – Я намеренно не прошу тебя рассказывать об этом… Понимаю – ты вновь будешь так или иначе переживать всё, что, слава Богу, уже минуло, – пояснила Мика.

 Катя с благодарностью взглянула на сестру. Снова наступило молчание. Мика, хорошо знавшая характер сестры, нисколько не сомневалась: Катя, когда отогреется её душа, сама ей расскажет в мельчайших деталях всё, что ей пришлось пережить.

 Внимание Кати привлекли огоньки, уютно мерцавшие в хатах какого-то хутора, мимо которого они проезжали. Напоенный пряными запахами осени воздух и поднимающийся в ложбинах туман будили воспоминания о счастливой поре детства. Невдалеке заскрипел колодезный журавль. Раздались обрывки украинской фразы, сказанной мелодичным женским голосом. Следом послышался смех то ли мужчины, то ли парубка. Ему ответил звонкий лай собаки, который затихал по мере удаления их экипажа от хутора. Ярко светили звёзды, словно россыпи алмазов, разбросанных по небосводу божественной рукой.

 Только к полуночи они прибыли в Круподеринцы. Никто не спал. Все ждали их с нетерпением. Николай Павлович был в своём парадном мундире. При орденах. Екатерина Леонидовна — в строгом траурном одеянии. Стол был уставлен различными закусками. Дом Игнатьевых всегда славился хлебосольством. А к встрече «своей дорогой и долгожданной Катеньки» они подготовились с особой тщательностью.

 Екатерина Леонидовна сразу заметила перемены, произошедшие во внешности Кати. Но ничем этого не выдала, хотя сердце её кольнуло, словно его пронзила невидимая стрела.

 Нечто подобное испытала и Катя, увидев, как сдал и постарел отец. Его плотная фигура как-то обмякла. Мундир сидел на нем мешковато. На голове почти не осталось волос. Знаменитые длинные усы поседели и свисали ниже губ, как у старого запорожского казака. Густая сетка морщин появилась вокруг глаз, а на редких слипшихся ресницах поблескивали бисеринки слёз. Катя бросилась к матери, обняла её и со словами: «Маменька, миленькая, как я рада тебя видеть!» – поцеловала Екатерину Леонидовну.

 Графиня прижала её голову к своей груди и ласково прошептала:

 – Наконец-то, родная, ты дома...

 Затем взяла обе руки дочери в свои и поцеловала их. После этого лёгким движением направила Катю в сторону отца. Николай Павлович, обнимая Катю, пытался улыбаться, а слёзы непроизвольно текли по его щекам. Он нежно гладил голову дочери своими мягкими пальцами, приговаривая:

 – Доченька моя, дорогая!... Мы так тебя ждали!... И, слава Богу, дождались!

 Он помолчал какое-то мгновение, потом сквозь слёзы тихо проговорил:

 – Только вот нашего дорогого Володеньку нам уже никогда не дождаться!...

 Эти слова заставили всех прослезиться. В комнате повисла тишина.

 Катя достала привезённую газету и прочитала родителям статью, в которой рассказывалось о Цусимской битве.

 Когда сели ужинать, Николай Павлович, опираясь руками о кресло, с трудом поднялся со своего обычного места во главе стола, взял бокал с напитком и, справляясь с душившими его рыданиями, произнёс:

 – Проклятая война отняла у нас любимого сына, а вашего брата!... Он погиб, как настоящий русский герой!... Царствие ему Небесное!... А в наших сердцах он будет жить всегда! – далее говорить он был не в состоянии. Держась опять за подлокотники, он медленно опустился в кресло.

 Вновь наступила тишина. Катя, чтобы сделать отцу приятное, стала рассказывать о посещении Иркутска и своей прогулке по улице, носящей имя Игнатьева. Это оказалось новостью для Екатерины Леонидовны и Мики. Когда же Катя упомянула о том, что на острове Русском во Владивостоке есть мыс, названный в часть Николая Павловича, то это стало неожиданностью и для него самого. По всей видимости, он просто, в силу своего состояния здоровья, забыл о том, кто и в какой период принял такое решение.

 Поздний ужин затянулся почти до рассвета. Остро переживавший за всё, что касалось российских интересов, Николай Павлович не удержался от того, чтобы не высказать в присутствии Кати своего крайнего недовольство политикой правительства. Домашним уже хорошо были известны его взгляды. В Кате он ожидал найти нового приверженца своих воззрений. Стоило ей на вопрос Екатерины Леонидовны начать рассказывать о неописуемом хаосе, царившем на железной дороге в Сибири, как Николай Павлович гневно бросил:

 – Всё это — следствие той близорукости, которую двадцать четыре года назад проявил его императорское величество Александр III...

 Жена и дочери с некоторым недоумением посмотрели на него. Ему показалось, что в их взглядах он прочитал немой вопрос: «А при чём тут Александр III?» Поэтому граф продолжил:

 – Если бы он принял тогда мои предложения о Земском соборе и о мерах, которые предусматривали в зародыше покончить с революционной заразой, то его наследнику не пришлось бы сейчас терпеть позор поражения от японцев... И был бы жив великий князь Сергей Александрович... И не было бы необходимости второпях после покушения на великого князя принимать этот манифест...

 – Коля, ты только не волнуйся так! – попросила графиня, обеспокоенная тем, что излишняя эмоциональность мужа повредит его здоровью, и без того безнадёжно подорванному.

 Но Николая Павловича было уже не унять. Присутствие Кати словно вдохновило его. Ему захотелось, чтобы дочь, своими глазами видевшая позорное поражение русской армии, знала о его усилиях задолго до войны, которые могли бы предотвратить этот позор и спасти тысячи погубленных жизней.

 – После посещения Японии и Китая сорок пять лет назад я представил подробную записку царю о том, что необходимо было сделать нам по строительству нового флота, какой тогда уже создавали себе японцы с помощью европейских стран... И по развитию нашего Дальнего Востока с привлечением в те края людей из центра России, наделяя их бесплатно землёй...

 Переводя дух, граф продолжил:

 – Если бы построили железную дорогу до Тихоокеанского побережья, как предлагалось мною после поездки в Пекин, а также в новой записке в правительство десять лет назад, то не было бы никакой необходимости в пресловутой КВЖД. – Эту аббревиатуру он произнёс с откровенным сарказмом.

 Катя с восхищением смотрела на отца. Ей подумалось: «Слава Богу, болезнь совсем не отразилась на его умственной деятельности. Он по-прежнему мыслит масштабно, по – государственному». Ей захотелось поддержать отца. И она взволнованно высказала то, что много раз приходило ей в голову:

 – Ты совершенно прав, папенька!... Тогда был бы жив наш Володя и тысячи и тысячи таких, как он!... Ну, почему у нас никак не научатся лечить болезнь, когда она только начинается?!... А ждут всегда до тех пор, пока она не приобретёт необратимый характер?...

 Её поддержала и Мика, которая тоже много раз приходила к такому же умозаключению:

 – Ты нам писала, Катя, что очень много было несчастных солдат с гангреной. И если они не погибали, то лишались своих рук или ног. А ведь окажи им своевременное лечение, эти люди не становились бы калеками.

 И, обращаясь к отцу с матерью, она сказала:

 – Когда я ждала на вокзале Катю, то подала милостыню, наверное, не менее десяти калекам.

 В отличие от большого города в деревенской глуши было не так заметно, насколько много в стране появилось людей, покалеченных войной.

 Лишь беспокойство о самочувствии Николая Павловича заставило всех с первыми петухами отправиться отдыхать.


Катя старалась больше времени проводить с отцом. Ей казалось, что своей заботой она сможет помочь ему легче справиться с болезненными недугами. Повидав на войне много случаев безвременной кончины людей, которым жить бы да жить, Катя отчётливо понимала, что могучий в прошлом организм отца сегодня может не справиться с болезнью. Она переживала те же чувства, которые иногда испытывают дети, начинающие осознавать, когда родители тяжело заболевали или уходили из жизни, что мало уделяли им внимания, мало находили поводов для выражения им своей любви. В прежние годы в глазах Кати отец был подобен несокрушимой скале. Сейчас же, глядя на него, сломленного физическим недугом, она испытывала пронизывающую душу жалость от сознания своего бессилия вернуть ему былое самочувствие.

 Проявления её чуткости и внимания к отцу были особенно трогательны. Он это сразу же ощутил и был с ней особенно ласков.

 Николаю Павловичу хотелось в подробностях узнать обо всём, что она повидала на войне, находясь в самом её пекле. Сознание того, что его жизнь проходит, породило в Николае Павловиче стремление рассказать в мемуарах о том, что ему удалось сделать для России на государевой службе. С Марией они уже заканчивали рукопись его воспоминаний. В них он на основе сохранившихся у него документальных материалов и своих писем рассказывал о перипетиях дипломатической борьбы по разрешению восточного вопроса. Когда началась война с Японией, он справедливо возмущался: «Как же могли довести дело до кровопролития?!... Почему не использовали до конца возможности дипломатии?... Ведь добейся наши дипломаты взаимного компромисса, сделай своевременно уступку своему партнёру по переговорам — они не потеряли бы своего лица, сохранили достоинство своего государства и, самое главное, спасли бы тысячи и тысячи жизней нашего народа!»

 Итоги переговоров между Россией и Японией о заключении мира вызвали у него возмущение. Ему было очевидно, что российская делегация и её глава Витте пошли на неоправданные уступки японцам. Николай Павлович как опытный дипломат понимал, что рано или поздно такое положение вызовет новый конфликт.

 После небольшой прогулки вокруг дома Николай Павлович и Катя сидели на увитой плющом скамейке. Он не мог долго гулять: травма левой ноги, полученная в молодые годы, обострилась с его болезнью.

 На залитой осенним солнцем полянке копошились муравьи, спеша подготовиться к зимней спячке. Лёгкий ветерок приносил из сада пряный аромат спелых яблок и груш. Золотистые, оранжевые и ярко-красные цветы своим сверкающим великолепием пробуждали в душе человека одно желание — как можно дольше продлить это чудное время, когда природа демонстрирует свою красоту и щедрость.

 К закату жизни Николай Павлович стал замечать, с какой быстротой уходят дни за днями. «Вот и лето пролетело», – с тоской думал он. В старости у него стала проявляться тяга к философским обобщениям. Он указал своей тростью на двух голубей, пытающихся расправиться с какой-то крошкой.

 – Посмотри, Катя, на этих голубей. Как только один из них завладеет добычей, другой не набрасывается на соперника, а ждёт, когда она выскочит из чужого клюва, и только тогда начинает её клевать.

 Катя ещё не поняла, к чему клонит отец. Она, улыбнувшись, с немым вопросом в глазах смотрела на него, ожидая, что он скажет далее. Граф понял это и продолжил:

 – Не так у людей... У них нет необходимости драться из-за пищи... Они научились трудом добывать её... Но то и дело набрасываются друг на друга из-за ненасытной алчности. Эта алчность порождает и чудовищные войны, в которых гибнет огромное число людей...

 – Но, папа, ведь бывают такие войны, какую вели русские люди против Наполеона.

 – Ты права, дочка. Но одно дело, когда сражаются за свободу своего или братского народа. Другое — если ведут войну, чтобы завладеть чужой территорией и подчинить другой народ.

 Он нисколько не сомневался, что Катя однозначно его поняла, что под словом «братский» он имел в виду болгарский народ.

 – К примеру, – понизив голос, сказал граф, — такие войны, как война с японцами... За какую свободу мы в ней проливали свою кровь?...

 Он произнёс это таким тоном, что в его голосе Кате послышалось возмущение.

 После гибели сына граф с особой отчётливостью понял бессмысленность этой войны, которая велась за чуждые русскому народу интересы. Поэтому он при каждом удобном случае старался подчеркнуть эту мысль.

 – И вообще, когда, наконец, человечество прозреет?... До каких пор распри между народами будут разрешаться с помощью кровопролития?... Разве людям Бог дал разум, чтобы они истребляли друг друга?...

 Катя заметила, что отец начал волноваться. Она хотела сменить тему разговора. Но неожиданно для себя самой подлила масло в огонь, сказав:

 – Японцы применяли на этой войне снаряды шимозы, которые причиняли нашим военным жуткие ранения.

 Эти слова дочери только подстегнули мысль Николая Павловича. Он ещё более оживился. Кате даже показалось, что отец немного помолодел. Память на мгновение перенесла её в те годы, когда он в Константинополе заражал всех своей неутомимой энергией и весёлостью.

 – Я хотя и закончил Пажеский корпус и академию Генерального штаба, – рассуждал далее Николай Павлович, – но к концу жизни пришёл к убеждению, что войны, как правило, не решают проблемы человечества... Они ведут только к совершенствованию оружия, жертвами которого становятся всё больше и больше людей... Страшно подумать, к чему это может привести через пятьдесят или сто лет.

 – А какой же выход, папенька, ты видишь из этого заколдованного круга? – с надеждой глядя на отца, спросила Катя.

 – Выход, доченька, из этого, как ты говоришь, заколдованного круга люди найдут тогда, – с ударением произнес он, – когда они научатся ценить мир как высшее благо для всех народов и всего человечества... И ни при каких обстоятельствах не станут приносить его в жертву во имя каких бы то ни было других интересов.

 Граф немного подумал, потом в характерной для него манере, как бы диктуя текст депеши, промолвил:

 – И этого можно добиться с помощью разумной и честной дипломатии... Когда дипломаты на переговорах будут искать аргументы не для того, чтобы добиваться большей выгоды у противоположной стороны, а для того, чтобы укрепить взаимное доверие и мирным путём устранить те проблемы, которые мешают нормальному, дружескому взаимодействию народов.

 Пока Катя обдумывала сказанное отцом, он, чтобы быть ещё более убедительным, добавил:

 – Ты, Катенька, занимаешься самым благородным делом на земле. Ты возвращаешь здоровье людям, а некоторых прямо возвращаешь к жизни... Вот и меня ты почти исцелила... Так и дипломаты разных стран призваны возвращать здоровье отношениям между государствами... А не стремиться к тому, чтобы всеми средствами: правыми и неправыми – обеспечить выгоду только своей стране...

 В словах отца Катя впервые услышала косвенное одобрение своей работы сестрой милосердия. Ей было это очень дорого. Может быть, его физические страдания во время болезни навеяли ему такие настроения. А может быть, война с её чудовищными жертвами. Так или иначе, Кате стало ясно, что отец теперь не связывает её уход от светской жизни с неудачной любовью.

 Время от времени у неё бывали сомнения, что родители могли думать именно так. Сейчас же она убедилась в том, что отец, а значит, и мать поняли истинные мотивы её поступка, а именно, что ею двигало чувство сострадания к людям, желание помогать страждущим, делиться с ними энергией своего благородного сердца. Подтверждение этому она получила и в ходе своих разговоров с Екатериной Леонидовной и Микой. Конечно, она не могла кривить душой, осознавая, что несчастная любовь подтолкнула её к тому, чтобы стать сестрой милосердия. Но разве это как-то принижает значимость того, что она делает? Тем более что вкладывает в свои действия всю искренность своей души, всю щедрость своего сердца.



В Круподеринцы Катя ехала с горячим желанием помочь заболевшему отцу, облегчить его страдания. А результатом стало её окончательное избавление от того червячка сомнений, который дремал где-то в глубине её сознания, а временами пробуждался и начинал мучить её так, что опускались руки и не хотелось ничего делать. В такие моменты на неё накатывала тоска и хотелось плакать, даже если на то не было никаких видимых причин.

 Разговор с отцом надолго запал в её память. Она нередко мысленно возвращалась к нему. Он помог ей понять, что происходящее в мире — это постоянная борьба Добра со Злом. И нет в этой борьбе момента, когда бы одно окончательно победило другое. В этой истине Катя, словно в зеркале, увидела отражение собственной жизни и ей показалось, что она заглянула в собственную душу, в своё сознание, в которых также открыла два начала: убеждённость в своей добродетели и размывающее эту убеждённость сомнение.

 Уже по пути в Петербург внутренний голос сказал ей: «Значит, если ты неколебимо становишься на сторону добродетели, то тем самым ты усиливаешь сторону мирового Добра и помогаешь в его борьбе с мировым Злом... А когда этот принцип станет руководящим в жизни каждого порядочного человека, тогда в мире будет больше добра, больше светлого в жизни людей».

 От этой мысли Кате сделалось легко на сердце и показалось, что ей стало свободнее дышать. Несколько дней она чувствовала себя как будто озарённой внутренним сиянием. Она даже не замечала наступившей в Северной столице поздней осени с её мрачным небом, окутанным тяжёлыми облаками, через которые только раз или два в месяц выглядывало солнце. Под стать погоде было настроение людей, измученных жизненными обстоятельствами послевоенной поры; и от того до крайности раздражённых, срывающих свою злобу на всех, кто попадётся под руку.

 Катя с головой ушла в работу в своей Свято-Троицкой общине милосердия. В заботе о больных и страждущих она находит смысл своей жизни и благодаря этому обретает душевный покой.

 С родителями и Микой Катя была в регулярной переписке. Летом 1908 года она получила срочную телеграмму, сообщавшую о кончине Николая Павловича. На его похороны в Круподеринцах собрались все близкие. Ушёл из жизни человек — глава многочисленного семейства, который с молодых лет всего себя посвятил служению России. Николай Павлович многое сделал для своего отечества. Мог бы сделать ещё больше. Но у правителей обычно существует боязнь интеллектуального превосходства подчинённых. Если бы власть предержащие по достоинству оценили его способности и талант, которые всегда были на стороне Добра, то, возможно, в истории Государства Российского было меньше тяжёлых испытаний. Жизнь этого замечательного человека была как бы персональным воплощением Добра.

 Николай Павлович был погребён в склепе церкви Рождества Пресвятой Богородицы. Надписи на его могиле запечатлели главные достижения его жизни: Пекин — 1860 г. и Сан-Стефано — 19.02.1878 г. Этот храм в небольшом селе на высоком берегу реки Рось по праву можно считать памятником архитектуры, поскольку он создан выдающимся русским архитектором — Александром Никаноровичем Померанцевым. Его талант воплощён также в храме-памятнике Святого Александра Невского в Софии и храме-памятнике Рождества Христова на Шипке.



В судьбах людей неординарных, отмеченных талантом или особой душевной организацией, есть тайна, влияющая непонятным образом на их жизнь. Чаще всего именно они подвергаются испытаниям, которые проходят мимо людей обычных, равнодушных, спокойно взирающих на происходящее вокруг. Наверное, в этом есть какой-то закон природы. Высокие деревья всегда первыми испытывают на себе всю мощь порывов урагана. На них обрушивается разрушительный гнев грозового заряда. И ведь не случайно наиболее крепкие и высокие деревья выбирали для сооружения самых мощных грот-мачт на кораблях. Так и в истории человечества. Поступь эпох отсчитывают по деяниям людей выдающихся, оставивших заметный след на скрижалях истории.

 Будь Катя Игнатьева человеком равнодушным, безмятежно взирающим на происходящее вокруг, она никогда не прореагировала бы на вспыхнувшую на юге Балкан войну между болгарами и турками. Но Катя была не такой. Она с детских лет восприняла от родителей особое отношение к Болгарии и к её народу. Катя гордилась тем, что её отец сделал немало для обретения болгарами свободы. Пример её героини баронессы Вревской, отдавшей свою жизнь за эту свободу, был для неё подобен свету маяка. Когда в России началось движение в поддержку Болгарии, воюющей с Турцией, Катя в числе первых добровольно записалась сестрой милосердия в полевой лазарет, направляемый по линии Российского Красного Креста на балканский фронт.

 О желании направиться в Болгарию Катя рассказала своей подруге Тамаре Тимаковой, работавшей вместе с ней сестрой милосердия в Свято-Троицкой общине. Они всегда были откровенны между собой. Катя с первых дней появления в общине Тамары прониклась к ней симпатией. Узнав её поближе, Катя почувствовала некую духовную близость с ней. Тамара была высокого роста, статная, с привлекательной внешностью. Ей можно было дать не более тридцати лет. Свежее, нежное лицо, почти без единой морщины, и живой, с едва заметной грустинкой взгляд её больших красивых глаз всегда действовали на больных, особенно мужчин, успокаивающе. Заметив её появление в палате, больные замолкали и каждый из них с какой-то тихой надеждой ожидал, когда она обратит на него своё внимание.

 – Тома, я приготовила тебе сюрприз, – улыбаясь, сказала Катя подруге.

 Удивлённо вскинув свои выразительные брови, Тамара спросила:

 – Интересно, дорогая графиня, что ты ещё придумала?

 – Помнишь, я тебе рассказывала о баронессе Юлии Вревской?

 – Конечно. Я о ней часто вспоминаю.

 – Так вот, я решила, как и она в своё время, записаться в состав полевого госпиталя, который скоро направится в Болгарию.

 Тамара минуту подумала, потом категоричным тоном сказала:

 – Катя, я последую твоему примеру... Скажи, у кого я могу записаться в этот же госпиталь.?... Я хочу быть вместе с тобой.

 Катя подошла к ней, нежно обняла и проговорила:

 – Ты не представляешь, как мне приятно это слышать... Откровенно признаюсь, что другого я и не ожидала... Доктор Всеволод Михайлович Тилинский набирает персонал госпиталя.

 – Чего же ты плачешь? – заметив в глазах подруги слёзы, спросила Тамара, у которой тоже блеснули слезинки.

 – Это я от радости, – немного смутившись, проговорила Катя, – потому что мы будем с тобой вместе.

 Она вспомнила, как одиноко ей было на войне с японцами. Не с кем было поговорить откровенно, излить накопившуюся в душе боль. Общение с духовно близким человеком служит для многих своего рода громоотводом. Это особенно необходимо женщинам. Так им легче переносить испытания, которые возникают на их жизненном пути. Поговорит иная с подругой о случившемся несчастье, выплеснет саднящую сердце тоску, та с пониманием и участием встретит откровения своей товарки (они могут и поплакать вместе), и после этого ей становится не так тяжко и беспросветно перед лицом выпавшего на её долю искушения. Человек легко переживает в одиночестве радость. В печали же ему необходимо опереться на ближнего.

 С Тамарой у Кати сложились добрые отношения. Они верили друг другу, делились самыми заветными, самыми нежными и искренними мыслями. Это особенно ценно, когда люди оказываются на чужбине. Поэтому Катя с таким неподдельным одобрением встретила решение Тамары последовать её примеру. Вероятно, от того, что с раннего детства рядом с Катей была сестра, с которой она делила свои радости и печали, у неё возникла естественная потребность иметь близкого человека, способного на взаимные чувства.

 Именно Катя отогрела своей душевной теплотой пришедшую в общину Тамару. Она потеряла своего любимого, погибшего на войне с японцами. Ей не хотелось более жить, в её красивых глазах замерла такая тоска, что они стали напоминать тёмный бездонный омут. Глядя на неё, Катя вспомнила своё горе. Она живо представила, как Тамара, оставаясь наедине, бессильная и печальная от одиночества и жалости к себе, вспоминает глаза, голос любимого, его обращённые к ней ласковые слова, будто наяву ощущает тепло его рук и, сознавая, что больше никогда не сможет его увидеть, упадёт лицом в подушку и зальётся горючими слезами.

 Горе сближает людей. Катя почувствовала в Тамаре родственную душу: и по судьбе, и по её доброму характеру, всегда готовому прийти на помощь людям. Расстаться с ней было бы для Кати нелегко.

 Тамара тоже после нескольких лет близкого общения с Катей не представляла, как она может продолжительное время находиться вдали от подруги, которая была намного опытнее её и не раз помогала ей в трудных ситуациях ценными советами. Она училась у Кати обращению с больными. Восприняла её манеру не раздражаться из-за капризного поведения некоторых пациентов. Для их профессии это — весьма ценное качество. Больные сразу чувствуют характер медицинских работников. Свои симпатии и антипатии к ним они выражают между собой ласковыми или резко саркастическими прозвищами. Катю и Тамару в больнице за глаза называли «наши добрые феи». Даже само появление их в палатах заставляло всех, находившихся там, внутренне собраться. Своим внешним видом и милой улыбкой на устах они вселяли чувство оптимизма. Объяснялось это, по-видимому, тем, что им обеим было присуще сознание своей ответственности перед теми, кто зависит от них и полностью доверяет им свою судьбу.

 На сборы в поездку начальство дало несколько дней. Женщинам, не обременённым семейством, не требовалось для этого много времени. Уже в пути Катю как старшую сестру милосердия пригласили на совещание к доктору Тилинскому. Когда она вернулась в купе, занимаемом ею вместе с Тамарой, подруга, с нетерпением её поджидавшая, осведомилась:

 – Что-то случилось?...

 – Нет, – спокойно сказала Катя. – Нас собирали для того, чтобы предупредить о торжественной встрече нашего поезда в Киеве.

 – Вот как? – удивилась Тамара. – И кому же мы обязаны подготовкой этой встречи?...

 – Доктор Тилинский сказал, что таковым было пожелание меценатки Елены Михайловны Терещенко... Это она пожертвовала нашей общине на создание лазарета пятьдесят тысяч рублей.

 – Дай Бог ей здоровья за такую милость! – искренне пожелала Тамара.

 После небольшой паузы она мечтательно проговорила:

 – Мне давно хотелось побывать в Киеве... Ты с такой теплотой всегда рассказываешь о нём.

 – Я люблю Киев, – без малейшей театральности в голосе призналась Катя. – Там нас будут встречать маменька и Мика. Мне хочется тебя познакомить с ними... Я им не раз писала о тебе...

 – Я тебе так благодарна за это... Ты о них говоришь с такой любовью, что и я их полюбила заочно.

 Это спонтанное признание подруги доставило Кате заметное удовольствие.

 Поезд мчался с курьерской скоростью. Иногда на поворотах паровозный дым, пролетая мимо окон вагона, на мгновение закрывал красоту осеннего наряда природы. Золото листвы задумчивых берёз быстро сменялось изумрудными чащами стройных елей, которые уступали очередь покрытым багрянцем клёнам. На берегах рек и озёр почти до самой воды склонили свои косы плакучие ивы. Высокие травы на лугах и полях потеряли уже свой цветочный убор, обнажая в весёлых солнечных лучах желтизну увядания, приближающуюся с каждым уходящим днём.

 Это так похоже на жизнь человека. Быстро минуют беззаботные, полные надежд золотые годы юности. С ними незаметно уходят красота и задор. И однажды человеку становится ясно, что всё самое лучшее — в прошлом, а каждый уходящий год приближает его к тому времени, когда кожа и мышцы дряхлеют, глаза тускнеют и многое становится безразличным. Вечно неразгаданной остаётся тайна мироздания: почему человеку не дана, подобно деревьям и цветам, появляющимся вновь каждую весну во всей своей привлекательной красе, такая же привилегия? Почему для него время одномерно? Оно забирает навсегда у каждого его счастливые дни, покушается даже на память о чудесных мгновениях молодости и пурпурных звёздах тех ощущений ненасытной любви, которые ему хотелось бы продлить до бесконечности. Впереди — не так много времени для настоящей, наполненной страстью и победами жизни. А те удачи, которые ещё могут подарить ему оставшиеся и остывающие годы, в сравнении с былыми победами кажутся жалкими и ничтожными.



Киев встречал добровольцев, направляющихся на помощь братьям-славянам, украшенным цветами вокзалом, большим стечением народа, патриотическими лозунгами и бравурными маршами военного духового оркестра. Пока звучали торжественные речи, Катя и Тамара общались с Екатериной Леонидовной и Микой.

 – Как хорошо, что вы будете вместе! – в этих словах Екатерина Леонидовна выразила робкую надежду на то, что в кромешном аду военно-госпитальной жизни её дорогой Катеньке всегда на помощь может прийти верная подруга.

 – Лишь бы по прибытии на место нас не направили по разным частям, – осторожно заметила Тамара.

 – А уже известно, где будет ваш лазарет? – поинтересовалась Мика.

 – Да, – уверенно отреагировала Катя. – Наш главный врач ещё в Петербурге говорил нам, что госпиталь разместится в одной из школ Пловдива.

 – Я знаю этот город, – сказала Екатерина Леонидовна с тёплой интонацией в голосе.

 Кате даже в этот миг показалось, что от приятных воспоминаний у матери исчезли морщинки вокруг глаз, и она немного помолодела.

 – Десять лет назад нас с Николаем Павловичем там встречало почти всё население города (Екатерина Леонидовна специально для Тамары назвала мужа по имени-отчеству). Мы оказались в Пловдиве после открытия храма-памятника Рождества Христова на Шипке.

 – Если мне позволят обстоятельства, я обязательно побываю в этом храме, – заверила Катя. – Ведь папенька столько сил положил на то, чтобы он был построен и освещён!

 – Если сможешь, Катенька, ты нам пиши почаще, – попросила Мика. – Тома, и вы нам пишите, когда у вас будет желание и возможность... Было бы очень хорошо, если бы эта война побыстрее закончилась и вы вместе с Катей могли бы приехать и погостить у нас в Круподеринцах.

 – Благодарю вас за это любезное приглашение, – с лёгким поклоном головы сказала Тамара. – Обещаю вам непременно побывать у вас на обратном пути.

 – Маменька, мне Мика писала, что у тебя часто болит голова, – Катя протянула Екатерине Леонидовне аккуратно повязанный пакет. – Здесь порошки из Германии, которые я специально приготовила для тебя. Они хорошо снимают головную боль.

 За последние четыре года после смерти мужа графиня заметно сдала. Всю жизнь она прожила в любви с Николаем Павловичем. В ранние утренние часы, когда Мика и немногочисленная прислуга в их доме ещё спали, она выходила в сад и предавалась воспоминаниям о счастливых моментах былой жизни. Мысль упрямо возвращала её к образу мужа. В её воображении возникали странные картины. То он представлялся ей молодым блестящим дипломатом, уже отмеченным милостью императора за свои заслуги и пришедшим в дом её матери — княгини Голициной, просить руки дочери. То она видела его послом в Константинополе, ведущим увлекательную беседу с турецким султаном Абдул-Азизом на очередном приёме в российском посольстве или с английским коллегой лордом Солсбери, пытаясь убедить их в необходимости реформ в пользу балканских славян. То он представал в её воображении министром внутренних дел или членом Государственного совета, озабоченным нарастанием в стране антигосударственных выступлений. Но чаще всего она молилась за него и вела с ним, как с живым, беседу, пытаясь выразить те мысли, которые не успела сказать ему тогда, когда он был прикован болезнью к постели. В эти минуты безмерная грусть сжимала её сердце, а слёзы неудержимо текли по щекам. От уныния и тоски графиню спасала огромная сила воли и желание во что бы то ни стало выполнить обещание, которое она дала мужу — добиться от царя разрешения на публикацию мемуаров о его дипломатической деятельности. И благодаря её настойчивости мемуары графа Игнатьева были изданы. Хотя у неё и возникало ощущение, что время неудержимо несёт её в ту бездонность, где она надеялась на радость встречи с любимым мужем и дорогим сыном, Екатерина Леонидовна всё-таки находила в себе силы поддерживать детей и появившихся от сыновей внуков, отдавая им остаток тепла своего любвеобильного сердца.

 Катя, конечно, понимала, что на матери отразятся переживания последних лет. Но что она так заметно постареет, было для неё неожиданным. Чуть выбившаяся из-под тёмной накидки серебряная прядь волос была красноречивым свидетельством того, какие душевные страдания ей пришлось пережить. Собирая столичные гостинцы для матери и сестры, Катя особую заботу проявила о лекарствах, понимая, что в провинции вряд ли они смогут найти подобные.

 Принимая пакет и одновременно обнимая Катю, Екатерина Леонидовна сказала с нежностью в голосе:

 – Спасибо, миленькая!... А мы с Микой тоже приготовили вам подарки.

 Мика начала объяснять, в какой кошёлке уложены вещи, а в какой — продукты. Показывая на объёмный свёрток, перевязанный цветной лентой, она пояснила:

 – Здесь, Катя, мы упаковали для тебя и Тамары две меховые телогрейки. После Маньчжурии ты нам рассказывала, как такая телогрейка спасала тебя на фронте. Подумали, что и в Болгарии они не будут лишними.

 Екатерина Леонидовна, заметив смущение Тамары, не ожидавшей такой заботы о ней, сочла необходимым добавить:

 – Тамара, поймите нас правильно. Я хорошо знаю, что в Болгарии зимой бывает холодная и промозглая погода. Поэтому я уверена, что вам с Катей эти телогрейки непременно пригодятся.

 Такое внимание растрогало Тамару до глубины души.

 – Да, да, – поспешила согласиться она. – Я вам и Мике за это очень благодарна!

 Её глаза засияли теплотой и признательностью. И как некое открытие у неё мелькнуло в голове: «Теперь мне понятно, откуда у Кати, такая подкупающая доброта... Это у них семейное».

 – Катенька, – вновь обратилась к ней Мика, – ещё мы вам в дорогу приготовили подборку свежих газет с сообщениями о военных действиях на Балканах... Пожалуй, вам будет интересно их почитать.

 Знакомство с Екатериной Леонидовной и Микой, проявленное ими внимание к ней произвели на Тамару такое впечатление, что, сидя в вагоне мчавшегося к Одессе поезда, она то и дело мысленно возвращалась к этой встрече. Она сочла излишним говорить об этом Кате, чтобы не показаться слащавой и назойливой. С наступлением темноты под ритмичный стук колёс Катя заснула. По подушке рассыпались её волосы. Едва слышалось ровное дыхание.

 Но сон никак не шёл к Тамаре. Она смотрела в тёмный квадрат окна, пытаясь понять в непроницаемой ночи, то ли степь, то ли леса проносятся мимо. Потом на небе показались мерцающие звезды, среди которых выделялись несколько особенно ярких.

 «Интересно, – подумала Тамара, – ведь точно так же и среди людей. Из огромного множества своими талантами или необычайной, трогательной добротой выделяются немногие... Их даже можно с полным правом назвать избранными... Такими, без сомнения, являются Катя, её мама и Мика. Спасибо Кате, что она меня с ними познакомила... Доброта для них настолько естественна, как способность дышать... Похоже, что от этого они получают удовольствие и заряжаются новой энергией. При этом они не ждут, что их обязательно должны благодарить за содеянное... Может быть, в этом счастье человека, чтобы другим дарить добро и тем хоть немного делать их счастливыми? Пожалуй, доброта — это своего рода любовь... Или в ней находит своё выражение чувство любви, свойственное человеку? Только эта любовь не обязательно к конкретному человеку, а к любому человеку... Наверное, движимая таким чувством, Катя, долго не раздумывая, добровольно записалась в эту поездку. В Болгарии она никого не знает. Но готова любому помогать, если он будет ранен или больной. Никаких наград ей за это не надо. Не из тщеславия она стремится к болгарам, а из желания творить добро... Похоже, это стало целью и содержанием всей её жизни. Своей добротой, своей любовью она спасает людей. А это даёт ей новые силы в жизни, этим она спасает и себя... Буду учиться у неё доброте».

 Мерное покачивание вагона убаюкивающе действовало на Тамару. У неё невольно начали смыкаться веки, мысли – путаться, и она заснула.

 Утром поезд прибыл в Одессу. Здесь направляемый в Болгарию госпиталь Свято-Троицкой общины вместе с отрядом из Кишинёва, сформированным за счёт торгового сословия Петербурга, погрузили на пароход «Александр Михайлович» (названный в честь великого князя). Поскольку турецкий флот блокировал болгарские порты на Чёрном море, то до города Русе плыли по Дунаю.

 Тамара впервые оказалась за пределами родной страны, поэтому ей всё было интересно. Она не решалась задавать Кате лишних вопросов о том, что вызывало у неё удивление, чтобы не показаться наивной. Здесь не было полей, засеянных пшеницей или рожью. Вместо них по берегам она видела залитые солнцем участки созревающей кукурузы или спелого подсолнечника. Часто попадали обширные площади необработанной земли. Кое-где на них паслись отары овец. Попадались стройные ряды виноградников, которых не увидишь в России. Не было и привычных для российских просторов берёзовых рощ. В синей дымке горизонта виднелись холмы и горы, которые, если судить по их светлой зелени, были покрыты лиственными деревьями.

 В Галаце пароход сделал непродолжительную остановку. Речной вокзал представлял собой небольшое обшарпанное здание. На привокзальной площади выстроились в ряд продавцы разнообразной снеди. Женщины в цветастых платках и мужчины в островерхих бараньих шапках, хотя был тёплый осенний день, производили впечатление театрального действа. У всех были смуглые лица. Красноречивыми жестами и гортанными голосами цыганки на непонятном для Кати и Тамары языке зазывали прибывших купить их товары.

 – Мадаме, мадаме, битте, битте! – перешли они на известные им немецкие слова, когда Катя и Тамара приблизились к ним.

 Подруги остановились у женщины, показавшейся им наиболее чистоплотной. Они попросили продать им яиц и молока. Женщина назвала им цену по-румынски. Катя догадалась по созвучию прозвучавших слов с французскими и предложила российские деньги. Женщина энергично стала благодарить покупательниц. Это навело их на мысль, что предложенная ими сумма превышала истинную стоимость.

 У других продавцов они купили аппетитные помидоры, огурцы и фрукты.

 Мужчины: врачи, фельдшеры и санитары своими покупками особое удовольствие доставили продавцам вина и разнообразных закусок.

 Когда пароход отчалил от берега, подруги принялись за обед. Отведав молока, Катя спросила:

 – Тома, тебе не кажется, что у молока есть какой-то специфический вкус и запах?

 Чтобы не отбить у Кати аппетита, Тамара предположила:

 – Возможно, это молоко козье... Так обычно пахнет козье молоко.

 Отпив несколько глотков, она после непродолжительного молчания сказала:

 – На вкус, вроде бы, нормальное. По крайней мере, эта женщина вызвала у меня доверие.

 – Будем надеяться, что этот опыт останется для нас без отрицательных последствий, – с лёгкой усмешкой заключила Катя.

 По пыльным дорогам вдоль румынского берега время от времени можно было видеть устало бредущих осликов с повозками. Бедность встречающихся сёл, нищенские одеяния людей, жалкие домики, повсюду какое-то запустение – всё это наводило Катю на размышления о трудной жизни населения и об общей отсталости страны. Своими мыслями она поделилась с Тамарой.

 – Несколько лет назад я по настоянию родителей совершила поездку по европейским странам. Была и в соседней с Румынией Австро-Венгрии... Какая пропасть между этими странами! – с досадой проговорила она.

 – Наверное, это от того, что долгое время румыны были под властью иноземцев? – несмело высказала своё предположение Тамара.

 – Думаю, ты права, Тома, – согласилась Катя. – Им приходилось выживать бок о бок с более сильными завоевателями. В том числе и с турками... Всё это не прошло бесследно.

 – А сейчас туркам опять неймётся... Вновь нападают на болгар, сербов и черногорцев...

 – Потому они все и поднялись против турок...

 – Газеты пишут, что пока военная фортуна сопутствует болгарам?

 – Дай Бог, чтобы она им не изменила... Как показывает история, у этой девы очень переменчивый характер, – иронично заметила Катя и сослалась на свой опыт, полученный на войне с японцами.

 – Я только что прочитала статью о том, что наши лазареты уже работают в Болгарии, – сказала Тамара и передала Кате газету.

 Прочитав указанную статью, Катя после кратких раздумий сказала:

 – На совещании доктор Тилинский говорил, что кроме России ещё несколько европейских стран направили санитарные миссии в Болгарию, но российская — самая многочисленная.

 Согласно болгарским источникам, десять государств направили в такие миссии 323 человека: 141 врача, 25 студентов-медиков, 97 сестёр милосердия, 42 санитара и 18 вспомогательных работников.

 В то время, как только в одной российской миссии насчитывалось 282 человека. Из них 51 врач, 2 студента-медика, 8 фельдшеров, 84 сестры милосердия, 129 санитаров и 8 вспомогательных работников. Российский Красный Крест открыл больницу на 200 коек, создал 6 походных лазаретов, одну рентгеновскую лабораторию, 12 санитарных отрядов, действовавших в непосредственной близости с фронтовой линией. Во главе русской миссии в Болгарии стоял чрезвычайный представитель Российского Красного Креста генерал-майор П.Титов. Для нужд российских госпиталей в Софии был создан специальный склад снабжения, располагавший всем необходимым для ухода за больными и ранеными: медикаментами, перевязочными материалами, медицинским оборудованием, бельём и одеждой для пациентов. Они предоставлялись также многим болгарским военным больницам. По мере развёртывания боевых действий и вследствие вспыхнувшей в болгарских войсках эпидемии холеры возникла необходимость российским медицинским частям предпринять дополнительные, «чрезвычайные» меры. К концу ноября 1912 года были созданы 795 больничных мест, к 13 декабря — 1275, а к 3 января 1913 года — 1380.

 Катя взяла другую газету, которая лежала на столике у окна каюты, и обратилась к Тамаре:

 – Тома, мне показалась интересной вот эта статья. Оказывается — военный лазарет Свято-Георгиевской общины из Петербурга уже прибыл в занятый болгарами турецкий город Лозенград... Лазарет возглавляет профессор доктор Ивановский... Тут написано, что лазарет занял «Новые турецкие казармы» и в нём работает шесть врачей, шестнадцать сестёр милосердия, тридцать санитаров.

 – Интересно, как же они понимают болгарских раненых? – недоумевала Тамара.

 – Здесь написано, что Болгарский Красный Крест прикомандировал к госпиталю переводчика.

 – Значит, и у нас будет переводчик?...

 – Как я понимаю, и не один... Автор статьи пишет, что при лазарете доктора Ивановского есть ещё и военный переводчик, а также пять ополченцев, пятнадцать извозчиков с повозками, аптекарь, между прочим, он турецкий пленный, и тридцать восемь вспомогательных работников.

 Тамара взяла предложенную ей газету и углубилась в чтение. Прошло немногим более получаса, как она вновь нарушила молчание:

 – Катя, а ты обратила внимание на статью про болгарскую царицу?

 – Нет, – подняв на неё удивлённый взгляд, сказала Катя. – А что там пишут?

 – Оказывается, её величество царица Элеонора так же, как и наша великая княгиня Елизавета Фёдоровна, занимается благотворительной деятельностью.

 – Любопытно. А ну-ка, ну-ка, расскажи подробнее? – попросила Катя.

 – В статье говорится, что царица прибыла в город Пловдив и в течение нескольких суток как сестра милосердия помогала в больнице для раненых, доставленных после битвы за город Люля-Бургас.

 – А там не написано, это обычная городская больница?

 – Нет, – возразила Тамара. – Здесь сказано, что больница создана на личные средства царицы. И в ней около девяноста коек. Она открылась 10 октября. В ней работает видный софийский хирург доктор Михайловский.

 – Достойный пример для подражания показывает её величество!

 Катя задумалась. Она вспомнила, что на русско-японской войне тоже был специальный санитарный поезд, организованный на средства российской императрицы. Но своим показушным характером и развесёлой жизнью его персонала он только раздражал полевые лазареты и был предметом их злых насмешек. Другое, хорошее впечатление оставил санитарный поезд, который на свои средства направила в Маньчжурию великая княгиня Мария Павловна. Кате было хорошо известно, что благодаря усилиям его медицинского персонала многие раненые восстановили своё здоровье.

 – Вот ещё подробность, – этими словами Тамара вывела из состояния задумчивости подругу. – Автор статьи пишет, что её величество пожелала, чтобы в больницу принимали только тяжелораненых... После выздоровления они получают подарки от царицы Элеоноры.

 Отложив газету, она, как бы рассуждая сама с собой, проговорила:

 – Красивое имя Элеонора... Наверное, царь её называет Элен или Эла... Интересно, она болгарка?

 – Нет, – сказала Катя.

 – А кто?

 – Немка... Между прочим, это вторая жена царя Фердинанда.

 – Вот как?... А что, он с первой женой развёлся?

 – Не-е-т, – поспешно возразила Катя. – Она умерла молодой... Это была Мария-Луиза Бурбон-Пармская...

 – А сколько же лет ей было?

 – Всего двадцать девять, – сокрушённо произнесла Катя.

 – А когда это произошло? – не унималась Тамара, желая узнать как можно подробнее эту историю.

 – Это случилось девять лет назад... Через день после рождения Марией-Луизой четвёртого ребёнка.

 – О! Боже!... Как жаль!... А ребёнок выжил?

 – К счастью, да... Остались четыре сиротки: два сына и две дочери. Старшему сыну Борису — престолонаследнику сейчас семнадцать лет.

 – Бедняжки...

 – Мне маменька писала, что её величество Элеонора очень хорошо к ним относится... как к родным. Об этом ей пишут старые болгарские знакомые.

 – Слава Богу!... Повезло им. Не часто такое встретишь в жизни...

 Тамаре захотелось также узнать историю второго брака болгарского царя, и она спросила:

 – А царица Элеонора не родственница нашим великим княгиням?

 – Да, твоя интуиция тебя не подвела, – с добродушной улыбкой ответила Катя. – Она — двоюродная сестра великой княгини Марии Павловны — супруги великого князя Владимира Александровича.

 – Так, Элеонора была принцессой?

 – Да... Она была принцессой фон Ройс. Её отец — принц Генрих IV фон Ройс... И знаешь, что интересно?... Основатель этой династии — принц Генрих I фон Ройс был внуком князя Данилы Галицкого, который происходил из Волынских князей и был современником Александра Невского... Ещё до войны с японцами я читала в английских, немецких и французских газетах статьи о благотворительной деятельности принцессы Элеоноры. Это было до её замужества с болгарским царём.

 Тамара, как зачарованная, слушала увлекательный рассказ Кати о том, что смолоду принцесса проявляла желание помогать больным и страждущим.

 – После смерти родителей старшим в семье остался брат Генрих, которого ласково называли Виго. Он предпочёл творчество военной службе, став известным в Европе композитором.... Элеонора вместе с младшей сестрой — принцессой Елизаветой окончила медицинские курсы при больнице ордена «Светой Дух» в Любеке. На сей счёт Виго в шутку говорил им, что они напрасно потеряли время.

 – Почему? – удивилась Тамара.

 – Брат сказал им, если судить по событиям в Европе, то, скорее всего, войны вообще больше никогда не будет. И было бы лучше им придумать себе другое занятие. На это Элеонора сказала ему: «Я придумала».

 – Интересно, что она могла придумать? – недоумевала Тамара.

 – Она попросила брата поручить слугам на нижнем этаже дома, в котором они жили в то время, подготовить две комнаты. В большей из них поставить четыре детские кровати. Первыми пациентами этой импровизированной больницы стали четыре сиротки, которые нуждались в лечении и усиленном питании. Элеонора одарила их своей любовью: обнимала их, пела им песни, меняла бельё, кормила неподвижных, купала, по вечерам читала сказки, на праздники приглашала фокусников или сама наряжалась в фею, исполняющую желания детей... Чаще всего им хотелось увидеть «маму» или получить «марципан из Любека».

 Тамара, увлечённая рассказом, как наяву видела эти картины. В воображении пыталась представить себе образ принцессы Элеоноры в одеянии сестры милосердия, окружённой детками, которые тянут к ней свои нежные ручонки.

 – Однажды в больнице появились журналисты, – продолжала Катя, – а на следующий день в газете «Нойе Фрайе Пресс» вышла статья под заголовком «Сёстры фон Ройс-Кёстриц — принцессы милосердия». Через некоторое время в больнице появился пятый ребёнок — двухгодовалый мальчик. Он был из бедной семьи, жившей в пригороде Вены. В больницу иногда стала приходить его мать, которая помогала ухаживать за детьми... Элеонора, движимая сочувствием, определила ей скромную зарплату и оставила при больнице.

 – Какая же она добрая и благородная! – сказала Тамара, оценившая по достоинству качества Элеоноры.

 – Да, ты права, – сказала Катя и продолжала рассказывать.

 – Для журналистов происходящее в этом доме было вроде сенсации. И скоро в одной из английских газет появился портрет Элеоноры в одеянии сестры милосердия с большим красным крестом на груди. На руках она держала нового пациента. А когда врачи заметили неожиданное улучшение зрения её малолетней пациентки, ставшее результатом лечения с помощью лекарственных трав, то французская пресса назвала Элеонору Ройс «Милостивой и Милосердной»... Император Франц-Иосиф лично объявил её членом Австро-Венгерского Красного Креста.

 – Катя, откуда тебе всё это известно? – искренне поразилась подруга.

 – Не поверишь? – И с улыбкой, которая таила в себе нечто загадочное, Катя добавила: – Я имела удовольствие лично познакомиться с её величеством... Правда, тогда она была ещё принцессой фон Ройс.

 – Когда?... И где это произошло? – всё более заинтригованно смотрела на неё Тамара. Её глаза выражали такое изумление, как будто она в этот момент узрела что-то фантастическое.

 – О!... Это связано с удивительной историей, которую принцессе Элеоноре уготовила судьба.

 От этих слов Тамара потеряла терпение.

 – Ну, Катенька, миленькая, не мучь — расскажи! – взмолилась она.

 С выражением печали в глазах, причины которой были известны только ей одной, Катя начала рассказывать романтическую историю любви семнадцатилетней принцессы и русского графа.

 – По заведённой давным-давно традиции, – сказала Катя, – европейские владетельные дома в обязательном порядке собираются по двум поводам: свадьбы и похороны. В связи с кончиной двухгодовалого Александра – первенца её двоюродной сестры Марии Павловны и великого князя Владимира Александровича принцесса Элеонора представляла в Петербурге княжеский род фон Ройсов... На Варшавском вокзале среди встречавших принцессу был адъютант её двоюродного брата – генерала русской армии князя Альберта фон Альтенбурга – граф Марк Оспени. Видимо, между молодыми людьми в этот момент прошла та таинственная энергетическая волна, которая зажигает в сердцах взаимное чувство, называемое «любовью с первого взгляда». Иначе не понять, почему через несколько дней, провожая принцессу на том же вокзале, граф Оспени попросил князя так, чтобы это слышала Элеонора: «Ваше сиятельство, вы могли бы мне разрешить такую привилегию — писать вашей уважаемой сестре, если она это позволит»... Князь, чтобы убедить Элеонору не отвергать такую любезную просьбу, улучшил момент и шепнул ей: «Дорогая, уверяю тебя, что гусары после сабли, женщин и вина более всего обожают своих супруг».

 От этих слов Тамара весело рассмеялась.

 – Что правда — то правда, – подтвердила она слова князя Альтенбурга.

 – Первое письмо графа Оспени было для княжеского рода фон Ройс сродни сенсации, – сказала Катя. И чтобы подтвердить свои слова, она уточнила: – Впервые за много лет одна из принцесс вызвала недвусмысленный интерес со стороны представителя благородного семейства, не принадлежащего к тому же княжескому роду. Это сразу придало Элеоноре некий ореол высшего существа. Скоро письма из Петербурга стали приходить дважды в неделю.

 Далее шёл рассказ Кати о том, что в начале апреля 1877 года пришло письмо от графа, адресованное отцу Элеоноры. В нём со всем полагающимся пиететом граф Оспени обращался к герцогу фон Ройсу, уверяя его в том, что одним из самых счастливых моментов его жизни было знакомство с принцессой Элеонорой. Он сообщал, что ему предстоит в ближайшее время сопровождать его мать графиню Оспени Марфу Петровну в Карлсбат и выражал просьбу позволить ему на обратном пути засвидетельствовать своё уважение почтенному семейству.

 – Как ты можешь догадаться, – с улыбкой произнесла Катя, – такое позволение им было получено. Прибывшего в замок Ройсов графа герцог лично сопровождал по залам, где были выставлены образцы оружия, принадлежавшие его пращурам вплоть до двенадцатого века. Попутно герцог старался подробно рассказывать о своих подвигах во время франко-прусской войны, на которой он командовал пехотным полком.

 – Судя по тому энтузиазму, с которым он вёл рассказ, – шутливо сказала Катя, – ему очень хотелось понравиться высокорослому и симпатичному молодому офицеру с голубыми глазами и типичной славянской внешностью.

 Сделав небольшую паузу, она продолжила:

 – В тот же вечер состоялась помолвка Элеоноры и графа Марка Александровича Оспени. В качестве подарка невесте граф преподнёс полагающийся в подобных случаях перстень, украшенный бриллиантом, а также красивое колье с изумрудами. Внимательный взгляд невесты заметил в его глазах блеснувшее тщеславие, когда он пояснил, что колье имеет славную историю. Оно принадлежало Екатерине Великой и было подарено его прапрадеду в 1768 году.

 – Поразительно! Но за что же прапрадед Марка был удостоен такой чести? – не сдержала своего удивления Тамара. – И фамилия у него какая-то необычная. Ты не находишь?

 – О! С этим связана удивительная история, – интригующе заулыбалась Катя. – Графский титул и изумрудное ожерелье были наградой императрицы сыну вахмистра, служившему в Царском Селе, Александру Маркову – прапрадеду Марка.

 Заметив в глазах Тамары иронию, Катя, догадываясь, что подруга могла связать этот подарок с альковым приключением царицы, пояснила:

 – Сын вахмистра тогда оказался в центре событий. Ему было примерно лет шесть, и он прислуживал в доме графа Шереметьева, ухаживая за его дочерью, умиравшей от чёрной оспы... А заразилась она от подарка, который для императрицы Екатерины был направлен турецким султаном...

 Тамара возмущённо воскликнула:

 – Как?... Турок пытался заразить русскую императрицу чёрной оспой?

 – Да! Это невероятно, но факт, который не вычеркнешь из истории. После ряда военных стычек с русскими на нашей южной границе турецкий султан направил в Петербург своё посольство с дорогими подарками для императрицы, среди которых была изящная золотая пудреница, украшенная бриллиантами и большим изумрудом... Пудра была заражена спорами чёрной оспы...

 Тамара от неожиданности вздрогнула. Но ровный голос Кати, продолжавшей рассказ, успокоил её:

 – В Средние века эта болезнь выкашивала целые города. Когда я была в Италии, то оказалась на карнавале в Венеции. Меня поразили маски с длинными клювообразными носами. Я поинтересовалась, что они означают… И представляешь, Тамара, в таких масках средневековые лекари, боровшиеся с чумой, пытались защититься. Они старались держать заразу подальше от носа… Слава Богу, Екатерина Алексеевна не приняла подарки, демонстрируя своё возмущение вероломными набегами турок на русские земли. Коварный замысел султана не удался... Провидение спасло жизнь русской царицы... А её ближайший вельможа — граф Никита Панин, увидев драгоценную пудреницу, решил схитрить — убедить турецкого посла, что тайно сможет передать её царице. Подкупом и обманом ему удалось завладеть этим подарком. Он посылает пудреницу дочери графа Шереметьева с просьбой её руки. Ничего не подозревавшая молодая графиня заражается смертельной болезнью... Придворный лейб-медик Томас Димсдейл объявил при Дворе карантин. Он убедил императрицу, что спасением от оспы может быть только прививка. Материалом для прививки должна стать кровь человека, выздоравливающего от этой болезни. Выбор пал на сына вахмистра, молодой организм которого уже справлялся с болезнью. Екатерина согласилась на опасный эксперимент — сделать себе прививку. Уже через три дня императрица почувствовала себя здоровой. Она повелела сделать прививку своему наследнику Павлу Петровичу и ближайшим сановникам... Затем Екатерина издаёт специальный указ об обязательных прививках от оспы всего населения России... Мне папенька рассказывал, что так Россия была спасена от этой страшной болезни, которая уносила миллионы жизней в странах Европы и Азии... Благодаря счастливому исходу эксперимента сын вахмистра получил в награду ожерелье. Был возведён с фамилией Оспени в наследственное графское достоинство, которое позднее позволило ему жениться на очень богатой вдове из рода промышленников Демидовых. Ей принадлежали алмазные копии в Сибири.

 Катя на минуту задумалась, вероятно, желая ещё что-то сказать. В этот момент Тамара, как зачарованная слушавшая подругу, спросила:

 – А Марк и Элеонора поженились?

 – Нет, – с печалью в голосе сказала Катя. – Всё было как в трагедиях Шекспира... Прошло несколько дней после помолвки, Марк получает телеграмму с требованием срочно явиться в Петербург. Оказывается, генерал Альтенбург был назначен командиром Девятого гусарского полка и в связи с началом войны с Турцией ему предстояло отправиться в Кишинёв. При расставании с невестой граф, говоря, что война может продолжаться долго, обещал ей всегда хранить в своём сердце дорогой образ и просил также не забывать его. Вскоре Элеонора прочитала в одной из газет личное письмо императора Александра II, адресованное баронессе Юлии Вревской, с благодарностью бывшей фрейлине, ставшей сестрой милосердия, за готовность жертвовать свои силы и здоровье во имя ближних. Элеонора вырезала это письмо и фотографию баронессы Вревской и как талисман сложила в заветную шкатулку.

 Катя прервала на минуту своё повествование. По всей видимости, в этот момент ей пригрезилось что-то, связанное с её личным опытом.

 – Ну, а что же дальше? Они встретились вновь? – не могла сдержать своего горячего любопытства Тамара.

 Широко раскрытые глаза подруги и обращённые к ней слова вывели Катю из состояния задумчивости. Она покачала головой, прежде чем ответить, а затем поведала печальную историю о том, что через полгода сражений против турок граф Оспени получил ранение в свирепом бою у села Телиш близ Плевны.

 – Ранение в ногу было не тяжёлым. Его наскоро перевязали и отправили в госпиталь в Бухарест. Однако паром через Дунай был загружен, и графа доставили в столицу Румынии только через несколько дней... У него началась гангрена. Ему ампутировали ногу до колена и отправили на телеге в Яссы в находящийся там лазарет. На шестой день Марк после приступа горячки скончался.

 Катя произнесла эти слова с таким выражением печали и нежности, что лицо Тамары побледнело. Как будто кто-то третий, находившийся в купе, но невидимый, прошептал ей: «Если бы рядом с графом в этот момент оказался врач или квалифицированная медицинская сестра, он бы не погиб. Но Ангел Милосердия не спустился к нему с небес. И ещё одна молодая жизнь в расцвете своей молодости покинула этот мир».

 – Его похоронили в родном селе Будники Смоленской губернии, – продолжала Катя, сделав небольшую паузу, во время которой заметила, что в душе подруги происходит сложная борьба чувств. – Неутешная Элеонора на следующий день отправилась в сельскую церковь и попросила священника сказать ей, каковы требования для вдовы по канонам православия. С тех пор семнадцатилетняя Элеонора по своей воле обрекла себя на положение вдовицы, затворившись в доме, словно в монастыре.

 Катя не поднимала взгляда на Тамару, но чувствовала, что та беззвучно плачет. Она догадалась, что её рассказ напомнил подруге о смерти её любимого человека и пережитом ею горе. Желая отвлечь подругу от грустных мыслей, Катя заговорила о благотворительности принцессы:

 – Тогда-то и пришло Элеоноре решение создать у себя домашнюю клинику для детей.

 Справившись с нахлынувшими на неё эмоциями, Тамара спросила:

 – А когда же ты с ней познакомилась?

 – Вот как раз об этом я и хочу сейчас сказать.

 И Катя рассказала, что в 1904 году великая княгиня Мария Павловна пригласила Элеонору и её младшую сестру Елизавету на новогодние праздники в Петербург.

 – Вполне возможно, что приглашение имело целью на роскошных царских балах найти им женихов среди русской аристократии или зарубежных гостей, – высказала Катя своё предположение. – Протокол не позволял Элеоноре манкировать приглашением на такие балы. И всегда на них она появлялась, украшенная изумрудным колье, подаренным Марком... Ещё не отшумели в Северной Пальмире придворные балы, а на Дальнем Востоке вспыхнула война. Мария Павловна вскоре после высочайшего указа, объявившего войну Японии, распорядилась о формировании санитарного поезда. Элеонора изъявила желание отправиться на нём старшей сестрой милосердия, как имеющая соответствующий опыт. Поезд направлялся в Харбин. До фронта он шёл более двадцати дней.

 – Вот там-то я и познакомилась с принцессой и была свидетельницей её самоотверженной работы, – сказала Катя, уверенная в том, что её рассказ вызвал в душе подруги отклик, аналогичный её чувствам. – Поезд курсировал от Харбина до Иркутска, а также Владивостока и обратно. Более двух тысяч раненых и больных солдат и офицеров были спасены его персоналом... Элеонора жаловалась, что была возмущена порядками Русского Красного Креста...

 – Меня всегда обуревает чувство стыда за наше разгильдяйство, – вырвалось у Тамары.

 – И я тогда испытала такой же стыд и возмущение нашими беспорядками... Каждый день поступало большое число раненых, а прибывшей из Болгарии санитарной миссии два месяца не предоставляли места для работы... Именно тогда принцесса достала из своей шкатулки и показала мне уже пожелтевшую вырезку из газеты с письмом императора баронессе Вревской. Она говорила мне: «Как же так, одни не жалеют себя, чтобы спасти жизни других. А ваши чиновники, напротив, своим безразличием повинны в гибели многих людей?»

 При этих словах во взгляде Кати можно было прочесть такое безбрежное море чувств, которые выражали и восхищение нечеловеческими усилиями сестёр милосердия по преодолению всех тягот фронтовой жизни, и безутешную горечь от ежедневных потерь молодых жизней из-за равнодушия и безалаберности тех, кто облачён властью.

 Катя сделала паузу и с грустью промолвила:

 – К концу войны волосы принцессы изрядно поблескивали сединой. Император наградил её орденом Светой Анны и крестом за храбрость... Русские награды теперь украшают царицу Болгарии, – заключила свой рассказ Катя и задумалась. На несколько минут в каюте повисла тишина.

 – А когда она стала болгарской царицей? – нарушила молчание Тамара, слушавшая рассказ подруги, как зачарованная.

 – Завершив свою миссию в России, она вернулась в фамильный замок Эрнстбрун под Веной... Продолжала заниматься благотворительной деятельностью, – этими словами Катя заставила мысль подруги стремительной птицей преодолеть огромное пространство от бесконечных российских просторов до живописных предместий австрийской столицы. – А четыре года назад великая княгиня Мария Павловна побывала на отдыхе в Болгарии, на княжеской вилле Эвксиновград в Варне. Она сумела своими эмоциональными рассказами заинтриговать князя Фердинанда и пробудить в его остывшем сердце чувство большее, чем простое любопытство, к принцессе Элеоноре. Убедившись, что у князя появился серьёзный интерес к её двоюродной сестре, она сразу же написала ей очень убедительное письмо. Всё это сыграло свою роль в их будущем браке, который и состоялся через полгода.

 – Катя, ты, наверное, оговорилась, назвав Фердинанда не царём, а князем, и сказала княжеской, а не царской вилле? – решила уточнить Тамара.

 – Нет-нет, – поспешила заверить её Катя, – я не оговорилась. Они поженились в марте, когда Фердинанд был ещё князем. Двадцать второго сентября того же года согласно его манифесту Болгария стала царством. После этого Народное собрание, ссылаясь на традицию болгарской государственности, провозгласило Фердинанда царём. А Элеонора стала царицей.

 – Как хотелось бы её увидеть! – мечтательно проговорила Тамара.

 – Да-а, и я втайне надеюсь на такое везение, – охотно поддержала её Катя. – Может быть, посещая свою больницу в Пловдиве, у неё будет желание побывать и в нашем госпитале?

 Подруги погрузились в глубокие раздумья. В этот момент они залюбовались очаровательной картиной: по берегам реки росли высокие пирамидальные тополя и плакучие ивы. В ярких лучах солнца зеркальная гладь воды отливала серебром.

 – Что за красивая река Дунай! – произнесла Тамара с той интонацией, которая бывает, когда говорят о чём-то близком и дорогом. – Она почти такая же широкая, как наша Нева.

 – Да, широкая... И глубокая... А ты представляешь, что стоило нашим солдатам и офицерам, чтобы преодолеть её во время войны с турками?

 – А сколько их, бедных, навечно осталось в её водах?! – в тон Кате ответила Тамара.

 – Но это был не единственный случай в истории, когда русским войскам пришлось переправляться через Дунай, – делилась Катя с подругой своими знаниями.

 – А когда ещё? – заинтригованно спросила Тамара.

 – Во время службы папеньки в Константинополе мы всей семьёй в его отпуск плавали на пароходе по Дунаю в Германию. И когда проплывали примерно в этих местах, он нам рассказал, что его отец, а наш дедушка Павел Николаевич в войсках Дибича Забалканского форсировал эту реку.

 Глаза Тамары выражали столь сильное удивление, что Катя невольно заулыбалась так, как улыбаются, когда видят, что приготовленный тобою сюрприз оказался приятным другу.

 – Ты поразишься ещё больше, – добавила она, веря в силу впечатлений от событий отечественной истории, связанной с нашими предками, – если я скажу, что мой прапрадед по линии маменьки Михаил Илларионович Кутузов пленил в этих местах сорокатысячную армию турок и взял город, в который мы скоро прибудем... И это произошло незадолго до войны с Наполеоном.

 Действительно, услышанное для Тамары было столь неожиданным, что некоторое время она не знала, как реагировать. В её голове пронеслось подобно молнии: «Иметь таких родственников и ехать в чужую страну сестрой милосердия?... Ну, Катя, ты поражаешь меня с каждым днём всё больше!»

 После затянувшейся паузы, во время которой Кате сделалось неудобно от мысли, что сказанное ею могло быть встречено подругой как похвальба, она, немного зардевшись, перевела разговор на другую тему.

 – Вот ещё одна интересная статья, – протянула она газету Тамаре. – В ней речь идёт о том, что наш Красный Крест оказывает помощь не только Болгарии.

 – А кому ещё?...

 Катя начала перечислять:

 – Сербам направлены госпиталь, четыре лазарета и два полевых медицинских отряда. Греция получила от нас три лазарета. Черногория — два... Но самое любопытное: одна больница предоставлена Турции.

 – Этого я что-то не могу понять! Почему Турции-то? – лицо Тамары выражало такое недоумение, что Катя поспешила её успокоить.

 – Ну, ты же знаешь, каковы основные принципы работы Красного Креста... Он помогает тем, кто нуждается в помощи, независимо от того, из какой страны страждущий.

 – Да, пожалуй, ты права, – порывисто согласилась с ней Тамара.

 За разговором они не заметили, как их пароход подошёл к болгарскому городу Русе.

 – Катя! – взволнованно воскликнула подруга, увидевшая в иллюминатор каюты огромное множество встречающих. – Ты посмотри, сколько народа собралось на речном вокзале!...

 Пароход причалил к берегу. Зазвучал бравурный марш в исполнении духового оркестра. Раздались дружные возгласы «Ура!» На берег стали выходить прибывшие. К стоявшей группе празднично одетых военных и гражданских лиц, среди которых находился иерарх церкви, подошли представители российской миссии Красного Креста и медицинское руководство полевого госпиталя. После дружеских приветствий с поднесением больших и ярких букетов цветов начался импровизированный митинг. Речи сопровождались овациями и болгарскими здравицами в честь России, её императора, армии и врачей. По окончании митинга встречавшие окружили прибывших небольшими группами, вручая им цветы и подарки.

 Не ожидавшие такой сердечной эмоциональной встречи Катя и Тамара, а также их коллеги были растроганы до слёз искренними чувствами, которые проявляли болгары. Так обычно бывает при встречах старых добрых друзей.

 Красноречиво свидетельствовали об этом радостные лица и праздничные наряды болгар. От одеяний женщин невозможно было оторвать глаз. Тёмные юбки, спускающиеся до щиколоток, спереди прикрывали разноцветные фартуки. Белые, словно горный снег, кофточки украшали изящные вышивки специфического орнамента красного, жёлтого, зелёного или синего цвета. На поясе у каждой была крупная металлическая застёжка из серебряного сплава, отдалённо напоминающая клюв какой-то сказочной птицы. Голову прикрывал повязанный особым образом цветной платок. В тёмных волосах красовалось несколько ярких роз.

 Некоторые мужчины были в европейских костюмах или в военной форме, похожей на российскую. Но большинство предпочло национальную одежду: черные или коричневые суконные брюки, заправленные в белые обмотки, перевязанные чёрными шнурами. На ногах — кожаные островерхие тапочки. Белые рубахи по вороту и рукавам были расшиты примерно такими же разноцветными орнаментами, как и у женщин. Суконные жилетки тёмного или бордового цвета открывали грудь и широкий пояс красного или синего цвета. На головах были бараньи шапки, но с плоским, а не острым, как у румын, верхом. Почти все мужчины имели усы.

 Встретив взгляд Кати или Тамары, они скромно отводили глаза, в которых скрывался огонь горячего южного темперамента. На всех лицах были радостные улыбки. Звучали похожие на русские слова. Чаще всего повторялись понятные без перевода «здравейте... русские приятели... братушки». Среди передаваемых Кате и Тамаре подарков было много продуктов. Попытки заплатить за них встретили такое дружное сопротивление болгар, что подруги, несмотря на испытываемую ими неловкость, предпочли уступить этой деликатной настойчивости.

 От пристани все двинулись к железнодорожному вокзалу, где был приготовлен специальный поезд для русского санитарного отряда. Встречавшие помогали нести вещи и багаж прибывших, которые быстро расселись по вагонам. Катя и Тамара заняли свои места. Прозвучал сигнал к отправлению поезда. Когда состав начал движение, они знаками, подаваемыми в окно вагона, благодарили стоявших на перроне за радушную встречу. Так поступали и другие русские добровольцы, ощутившие с первых минут пребывания на болгарской земле, что здесь с искренней признательностью воспринимают их миссию.

 Вечерело. Солнце клонилось к видневшимся вдали холмам, заливая алым светом поля и дубравы, раскинувшиеся по живописному взгорью, которое с каждым километром становилось всё круче и круче. Наблюдавшая с замиранием сердца за проплывающими мимо отвесными скалами Тамара на одном из резких поворотов поезда так подалась к окну, что чуть не стукнулась о стекло.

 – Тамара, побереги себя! – шутливо предупредила её Катя. – А то мне придётся оказывать тебе первую медицинскую помощь.

 Тамара рассмеялась от сознания своей неосторожной любознательности.

 – Давай-ка мы с тобой попробуем болгарских деликатесов, – предложила Катя. – Нам столько надавали съестного, что мы с ним не справимся, даже если непрерывно будем есть до самого Пловдива.

 – Охотно соглашусь с твоим предложением, – был ответ.

 – Мне хочется начать вот с этого молочного напитка. Он у болгар называется «кисело мляко».

 – А откуда тебе это известно? – с недоумением посмотрела на подругу Тамара, беря такую же банку, которая была в руках у Кати.

 – У папеньки в Константинополе был ординарец Христо. Он болгарин. Мы, дети, стали называть его «дядя Христо». А он попросил называть его на болгарский манер – «чичо Христо». Его жена Елена, очень милая женщина, готовила такое молоко. И мы всей семьёй его полюбили... Но не всякий может его сделать. Для его приготовления нужна специальная закваска, которую делают только болгары.

 – О! Как вкусно! – не сдержала своего восторга Тамара.

 – Я была уверена, что тебе понравится, – улыбаясь, сказала Катя с таким выражением лица, как будто она сама приготовила это молоко.

 – Напоминает нашу простоквашу, – добавила Тамара, – только погуще и, мне кажется, вкуснее.

 В этот момент поезд вошёл в тоннель. Не ожидавшие мгновенно наступившей темноты в вагоне подруги испуганно в голос воскликнули: «Ой!» О том, что случилось, первой сообразила Катя, которой приходилось испытывать подобные сюрпризы не раз во время путешествия по европейским странам и поездке по Забайкалью. Она поспешила успокоить Тамару.

 – Не бойся, Тома! – Это тоннель.

 Только она закончила свою фразу, как купе вновь залил яркий свет. Обе рассмеялись.

 – Я и не знала, что здесь мы будем проезжать тоннели, а то я тебя бы предупредила, – весело сказала Катя.

 Ещё не раз поезд проезжал тоннели. Подруги за разговорами пробовали подаренные им болгарские сыры, копчёности, балыки, овощи и фрукты. Всё было вкусно, всё им нравилось. За окном изредка мелькали деревеньки с белыми домиками, покрытыми не соломой, как в малороссийских сёлах, а черепицей. Горная панорама с отвесными скалами быстро сменялась живописными долинами небольших рек, густо заросших по берегам буйной растительностью.

 Начало смеркаться. Любуясь в окно великолепными видами, Катя и Тамара под влиянием пережитого впечатления от первого дня пребывания в Болгарии находились в прекрасном и мечтательном настроении. Быстро наступили сумерки. Понимая, что на следующий день предстоит много работы, они решили пораньше лечь спать.

 Утром поезд прибыл в болгарскую столицу. Добровольцев из России встречали руководитель Болгарского Красного Креста Димитр Киранов и премьер-министр Иван Гешов. Затем поезд выехал в Пловдив, где состоялась такая же торжественная встреча, как в Русе и Софии. Русскую санитарную миссию Свято-Троицкой общины доставили в городскую школу, на здании которой была вывеска «Средно училище «Гр. Маразли».

 Позднее Катя узнала, что школа носит имя одесского губернатора, тайного советника Григория Григорьевича Маразли, который пожертвовал деньги на строительство этой школы. Он был сыном грека, родившегося в городе Филиппополе (так прежде назывался Пловдив), который в 1803 году эмигрировал в Одессу. Занимаясь хлебным экспортом, он быстро разбогател, оставив в наследство сыну Григорию баснословное состояние. Григорий Григорьевич получил блестящее образование и был успешным не только в бизнесе, значительно приумножив полученное наследство, но и в делах гражданской службы, завоевав доверие Кавказского наместника М.С.Воронцова и граждан Одессы. В 1850-х годах он побывал в Париже. Светское общество французской столицы было очаровано молодым красавцем, сочетающим в себе изысканную галантность, высокую образованность и богатство графа Монте-Кристо. Это ему приписывают ставшее знаменитым выражение: «Раздавать — так миллион, любить — так королеву». Возможно, поводом для этого было его знакомство с Евгенией де Монтихо, принимавшей с благосклонностью его презенты, которая позднее стала супругой императора Наполеона III. Григорий Григорьевич отличался щедрой благотворительностью. На его средства строились школы, специальные училища, дома для престарелых, различные культурные учреждения. География его меценатства включает не только родную Одессу, но и города ряда Балканских стран. В памяти современников он остался как человек высокого благородства. На его фамильном гербе были слова «Честь паче почести».

 Городские власти Пловдива побеспокоились о том, чтобы в школе всё было максимально подготовлено к началу работы здесь русского госпиталя. Поэтому уже через два дня доктор Тилинский сообщил болгарским властям о готовности госпиталя принимать пациентов. Через несколько дней он был почти целиком заполнен ранеными.



Война полыхала на всём протяжении фронта, разделяющего болгарскую и турецкую армии. Первая Балканская война началась 9 октября 1912 года. На турецкую крепость Шкодер в Албании напала черногорская армия. Надеясь на поддержку великих стран, правительства Греции, Болгарии и Сербии срочно провели мобилизацию и сосредоточили свои армии на границах с Турцией. Несмотря на то, что турецкая армия значительно уступала по численности своим противникам, Порта объявила 17 октября войну Афинам, Белграду, Софии и Цетинье.

 В болгарских городах и селениях царило невероятное оживление. Гулко звенели церковные колокола. Народ потянулся на улицы и площади. Возникали стихийные митинги. Появились самозваные ораторы. Наиболее смелые и голосистые, разгорячённо жестикулируя, выступали с воинственными призывами. Люди, почти не обращая внимания на распалённых ораторов, передавали друг другу новости, которые только усиливали общее возбуждение. В города стали стекаться призывники из деревень. Они восседали на повозках, разодетые, словно на праздник, держа в руках букеты цветов. Повсюду развивались знамёна, играли волынки, били барабаны, звучали бравурные песни. Терпкий запах ракии и вина смешивался с дымом табака и потом мужских тел. Некоторые, чтобы показать другим свою удаль, прибегали к древнему обычаю: выливали недопитое вино на конскую гриву. Когда сбор призывников закончился, то раздалась команда младших офицеров: «Строиться!» Не обученные, не знавшие строя деревенские парни в разноцветных одеяниях, подталкивая друг друга, становились в ватагу, отдалённо напоминающую колонну. Заиграли волынки, ударили барабаны, вверх взметнулись знамёна, и вся масса народа двинулась к железнодорожному вокзалу. Постепенно шаг колонны выравнивался под звуки музыки и бравурных песен. К вокзалу призывники подходили организованной группой, похожей на партизанский отряд. От их загорелых, суровых лиц и горящих упорной решимостью глаз исходила могучая внутренняя сила, внушающая каждому, кто их видел, уважение и веру в то, что они способны сокрушить любые препятствия. Провожавшие их – родные, друзья и близкие желали им скорее вернуться домой. Они знали, что после непродолжительной военной подготовки их бросят в бой против грозного и хорошо вооружённого противника.

 Призывники быстро заполнили все вагоны стоявшего под парами поезда. Те, кто немного замешкался при прощании, вынуждены были размещаться в тамбурах и даже на крыше вагонов. Послышался гонг на перроне, следом за ним зазвучал зычный паровозный гудок. Пых-пых-пых, – трогаясь с места, тяжело запыхтел паровоз, обдавая провожающих белым паром. Поезд медленно пополз с вокзала, унося кого-то в бессмертие, а кого-то — в безвестность. Вдогонку им летели пожелания, наставления и заверения непременно дождаться героев с победой.

 Через десять дней после начала военных действий болгарская армия нанесла поражение туркам у Лозенграда. Это воодушевило болгар, потому что на этом участке фронта были сосредоточены основные силы Восточной армии Оттоманской империи. Успех болгарской армии вызвал особый моральный и политический подъём в стране. Эта была первая военная победа, одержанная болгарами самостоятельно над противником, который ассоциировался с многовековым иноземным владычеством. Чтобы развить успех, болгарское командование продолжило наступление в глубь турецкой территорию к важному стратегическому центру европейской Турции — Эдирне (Адрианополю). В этих местах исстари проживало смешанное население. Его христианская часть: болгары, греки, армяне – с надеждой взирали на победителей. Турки, в спешке собрав жалкие пожитки, вместе с отступавшей армией устремились к Константинополю.

 К концу октября погода преподнесла сюрприз воюющим сторонам. Резко похолодало, начались дожди. С утра долины и балки затягивала плотная пелена тумана. На дорогах грязь комьями налипала на колёса повозок и орудий, затрудняя движение войск. Солдаты с измождёнными лицами, в непросыхавших шинелях, измученные постоянным недосыпанием и недоеданием, еле держась на ногах, брели угрюмо и безмолвно, про себя проклиная день, когда они появились на свет.



Единственным желанием рядового Друме Вылчева в этот момент было упасть где-нибудь у разведённого костра, просушить свою шинель, съесть краюху хлеба с брынзой и заснуть. Как будто Всевышний услышал его: раздалась команда о привале. Вмиг колонна распалась, превратившись в копошащийся муравейник. Солдаты разбрелись в поисках травы и веток, чтобы разжечь костры. Не так легко было найти что-нибудь подходящее в местности, лишённой леса. Но всё-таки, благодаря солдатской находчивости, довольно скоро то здесь, то там показались жидкие хвосты белого дыма и взметнулись вверх яркие языки пламени. Прежнее безмолвие нарушила незлобивая перебранка и шумный гомон.

 Развязав свою торбу, Друме своим красивым баритоном обратился к односельчанину:

 – Асене, искаш ли хляб и сирене? (Асен, хочешь хлеба с брынзой?)

 – Много благодаря, Друме, аз ги имам (Спасибо большое, Друме, у меня есть.), – откликнулся приятель и в свою очередь предложил Друме табаку. В его глазах мелькнула ирония.

 – Извини, я забыл, что ты обещал Елене после первого боя завязать с этой гадкой привычкой, – сказал он, испытующе поглядывая на приятеля и пряча улыбку в усах. Он слышал, как перед погрузкой в вагон Вылчев клялся провожавшей его жене, что непременно бросит курить.

 – Ладно! Будет тебе.... Сейчас не до шуток, – проворчал Друме, протягивая руку за табаком.

 После короткого завтрака они закурили.

 – Сейчас бы поспать... Хотя бы полчасика, – мечтательно проговорил Друме.

 – Какой-там, – сердито пробурчал Асен, вытирая рукавом шинели капли дождя с винтовки. – Теперь уж не будет нам отдыха до Карагачдере.

 – Там, возможно, нам придётся вновь столкнуться с турками, – выпуская кольцами дым, проговорил Друме. – Об этом, когда мы выходили в поход, мне шепнул мой друг из штаба дивизии Младен.

 – Лишь бы разведка нас не подвела... Иначе турки на берегу реки могут устроить нам засаду, – мрачно заметил Асен, пряча свой кисет с табаком во внутренний карман, словно драгоценность, приготовленную для любимой.

 Вскоре раздалась команда строиться. Приятели встали в свою колонну, и она медленно потянулась на юг от места короткого бивуака, оставляя позади тлеющие костры, которые быстро гасли под моросящим дождём. Болгарская разведка не подвела. Это дало возможность обойти вражескую засаду и ударить в спину противника, укрывшегося за почерневшими от дождя вязами, которые росли вдоль берега реки.

 Услышав команду: «В атаку!», Друме и Асен, увлекаемые общим потоком своей цепи, бросились на вражеские укрепления, растянувшиеся вдоль реки. Откуда только взялись силы у солдат, осунувшихся и почти потерявших человеческий облик от тягот продолжительного похода? Заухали турецкие пушки, затрещали пулемёты, защёлкали винтовочные выстрелы. Друме слышал, как мимо пролетали с противным свистом пули. Несколько раз он замечал падавших навзничь невдалеке от него сослуживцев. Вражеские укрепления были уже в двадцати шагах от него. Ему даже были видны испуганные и одновременно озлобленные лица людей в красных фесках и синих шинелях. Но вдруг его что-то резко толкнуло в грудь. Он потерял силы. Ему не было больно. Но ноги вместо того, чтобы бежать дальше, подломились, и он рухнул на землю.

 «Неужели я убит?» – подумал он и потерял сознание.

 Асен, бежавший за ним, видел падение друга. Охваченный азартом атаки и понимая, что если он остановится хотя бы на секунду рядом с Друме, то тут же будет убит, он продолжал свой стремительный бег.

 Бой длился несколько часов. Турки вынуждены были бросить свои укрепления и отступить под натиском болгар, которые продолжали несколько километров преследовать их. Когда наступление прекратилось, ротные командиры проводили перекличку. Асен доложил, что рядовой Друме Вылчев погиб во время атаки.




На следующий день мимо поля боя проезжал на повозке крестьянин из находящейся вблизи деревни, в которой осталось несколько семей болгар-фракийцев. На одном из убитых он заметил почти новые сапоги.

 «Зачем пропадать добру? – подумал он. – Заменю-ка я на них мои цырвули». (Так болгары называют тапочки из телячьей кожи).

 Он слез с повозки, привязал к ней поводья, чтобы запряжённый в неё мул не ушёл, и подошёл к убитому. Некоторое время он не решался притронуться к нему.

 «Бедняга! – думал он. – Наверное, у него есть семья? А ведь он погиб и за мою свободу.... Бог да го прости!» (Царствие ему Небесное!), – и он перекрестился.

 Тяжело вздохнув, крестьянин взялся за испачканный в грязи сапог убитого и потянул на себя. Пожалуй, его не обуял бы такой ужас от удара молнии рядом с ним, как от раздавшегося вдруг стона убитого. Он резко бросил сапог и кинулся к своей повозке. Мул от неожиданности вздрогнул и убежал бы, если бы его не удержали привязанные поводья. Постояв несколько минут у повозки, крестьянин успокоился при виде лежащего по-прежнему без движения человека.

 «Значит, он не убит, а ранен? – размышлял крестьянин. – Если я ему не помогу, он умрёт».

 Мужчина немного поколебался и решил погрузить раненого на повозку и увезти к себе домой. Что и сделал. Правда, ему пришлось изрядно попотеть: раненый был довольно тяжёлым, хотя и сильно исхудавшим. Дома вместе с женой они обработали его рану раствором, который приготовила жена, сославшись на полученные от матери уроки.

 – Меня мама научила, как готовить такие снадобья из целебных трав и кореньев, – объяснила она мужу. – С помощью своих отваров она вылечила отца. Он в молодости, ещё до их женитьбы, был гайдуком. И пуля башибузуков поразила его в живот. Он едва не умер. Воевода отряда, в котором сражался отец, привёз его в деревню, где тогда жила мама с родителями. Воевода велел своим гайдукам собрать на площади жителей. Он им сказал, если не вылечат раненого, который был его ближайшим помощником, то он спалит всю деревню. Мама велела гайдукам везти пострадавшего в дом отца. Там она осмотрела рану и обработала её своим раствором.

 Прервав на минутку свой рассказ, хозяйка обратилась к мужу:

 – Подай-ка мне вон те сухие листья.

 И когда он передал ей листья, висевшие у притолоки, она размочила их в растворе и, накладывая на рану солдата, продолжила рассказ:

 – Точно так же, как это делаю я, мама перевязала рану, обложив её такими же листьями. Через четыре дня отец уже поднялся на ноги. А через две недели они повенчались.

 В этот момент раненый попросил воды. Жена налила своего отвара в чашку и подала мужу. Крестьянин поднёс её к губам солдата и тот, сделав пару глотков, снова впал в забытьё. Через день он очнулся.

 – Как тебя зовут, солдат, и откуда ты родом? – спросил его хозяин дома с таким выражением лица, что нельзя было не заметить всей доброты души, светившейся в его взгляде.

 – А где я? – в недоумении едва слышно прошептал Друме.

 Он пришёл в сознание, но не мог пошевельнуться. Ему показался несколько необычным говор человека, задавшего ему вопрос на болгарском языке. Но по интонации, с какой прозвучал вопрос, он понял, что находится у друзей.

 Хозяин коротко рассказал ему, как он его спас и вместе с женой оказал ему первую помощь. Друме, едва шевеля губами, выразил им благодарность. Хозяин скорее понял это по движению губ, нежели услышал слова.

 – Без вас я точно бы уже предстал перед Святым Петром, – собрав все свои силы, проговорил он, пытаясь улыбнуться. Но улыбки не получилось.

 – Я из-под Варны, – сказал он с трудом. Помолчав, добавил:

 – Моё родное село Штипско Провадийской околии.

 Далее говорить он был не в состоянии. Хозяин понял это и взял его руку в свою.

 – Друме, ты полежи молча... Мне всё понятно... Выпей ещё вот этого настоя, – хозяин подал ему чашку с отваром. – Наберись сил, потом всё расскажешь.

 Друме взглядом поблагодарил хозяина и утомлённо закрыл глаза. Перед его мысленным взором предстало родное Штипско в летнюю пору, когда он был ещё мальчишкой. Село уютно расположилось в широкой лощине на берегу небольшой реки в Добруджанской долине, которая с незапамятных времён считалась житницей Болгарии. Оно утопло в зелени садов. Проезжая мимо него по дороге в Варну, можно было видеть только черепичные крыши домов. Друме любил ранним летом, когда созревала черешня, первым забираться на раскинувшиеся широким шатром черешневые деревья и наедаться этой сочной и сладкой ягоды до отвала. Отец хорошо знал и его второй обязательный летний ритуал — погладить ягнёнка-первородка. Поэтому каждый раз приглашал его в овчарню, чтобы Друме мог приласкать только что появившегося на свет и едва обсохшего ягнёночка, с любопытством и боязливостью взиравшего вокруг себя маленькими, похожими на детские, глазками. Отец слыл первым охотником в околии. Ему хотелось передать своё умение и Друме. Осенью, после уборки винограда, когда у крестьян появлялось свободное время, отец брал ружьё и вместе с Друме уходил в леса, которые покрывали склоны гор, видневшиеся к северу от Штипско. Спустя несколько дней они возвращались домой, неся за спинами связки с десятками тушек зайцев. Однажды отец позвал Друме помочь ему сделать чешму (специальное сооружение для отвода воды у источника) на окраине села, где текла вкусная минеральная вода. Они трудились целый день. Выложили из природного камня красивую чешму, из которой вытекало семь родничков. И теперь каждый раз, когда Друме минует это место, он с благодарностью вспоминает своего отца. Друме довелось слышать от односельчан слова благодарности в адрес отца и через много лет после того, как перестало биться его сердце. И ныне эту местность называют не иначе, как «Дядо Вылчева чешма» (Чешма дедушки Вылчо).

 Друме показалось, что прошла целая вечность. Он снова заснул. Когда открыл глаза, то опять увидел подле кровати хозяина дома, который сказал:

 – Понимаешь, Друме, наши билки (так болгары называют целебные травы) могут быть недостаточны для твоего лечения. Если бы ты жил в Родопах, я бы тебя мог отвезти домой. Но до Варны очень далеко. Ты можешь не выдержать такой путь. Если ты не возражаешь, я отвезу тебя на станцию. Там стоит санитарный поезд. И это — путь к твоему спасению.

 Друме ещё раз поблагодарил хозяев и попытался подняться. Но рана ещё не позволяла ему этого сделать. Он почувствовал, будто сотни стрел пронзили его грудь. От боли Друме застонал. Хозяйка вновь пришла ему на помощь со своим отваром, от которого боль постепенно утихла.

 – Да, – еле слышно проговорил Друме, – пока что я бессилен.

 Хозяин погладил его по руке. Друме заметил в его взгляде такую доброту, такую всепроникающую глубину мысли, что подумал: «Да, мне повезло!... Это Бог послал его на моё спасение!... Но не следует злоупотреблять его добротой... Он может переживать от того, что неизвестно: вернутся ли сюда ещё турки. Если вернутся, то меня убьют и его с женой тоже не пожалеют».

 Хозяин, поняв, что Друме чем-то озабочен, попросил его не спешить подниматься.

 – Видишь ли, Друме, в чём дело? – сказал он как можно теплее. – Ты постарайся не двигаться. Движения только навредят тебе. Откроется внутреннее кровотечение, и мы его не сможем остановить.

 При помощи жены он погрузил Друме на ту же повозку и отвёз его на станцию. Он рассказал приключившуюся с ним историю санитарам передвижного госпиталя, принимавшим раненого. Так жизнь Друме Вылчева была спасена. Через несколько дней его вместе с другими ранеными доставили в госпиталь, который расположился в Пловдиве в бывшей школе имени Григория Маразли.



Опыт, приобретённый графиней Игнатьевой во время войны с японцами, помог ей как старшей медицинской сестре организовать чёткую работу госпиталя. Здесь каждый знал своё место. Операционная и палаты, занимавшие бывшие учебные классы, блистали чистотой. В городе, находившемся в удалении от линии фронта, имелось достаточно возможностей, чтобы ни раненые, ни медицинский персонал не испытывали тех ужасных трудностей, которые пришлось пережить Кате в Маньчжурии. Вся атмосфера здесь была другой. Пациенты, а также местное население относились к прибывшим из России с подчёркнутым уважением и благодарностью за их самоотверженность и милосердие.

 Довольно скоро врачи и сёстры начали понимать обращения к ним больных на болгарском языке, открывая для себя удивительную близость его с русским. Установилось взаимопонимание между ними, и это помогало лечению. Раненые быстро шли на поправку.

 Каждый день из него выписывалось несколько человек. Прощания поправившихся с врачами и сёстрами превращались в трогательные сцены. Иных покалеченных, направлявшихся домой, где их ждали многодетные семьи, едва сводившие концы с концами, старшая сестра графиня Игнатьева одаривала деньгами.

 Много раз Катю и Тамару покидавшие госпиталь приглашали посетить их дом и погостить у них, когда окончится война.

 К концу октября количество раненых, поступающих в госпиталь, стало возрастать. Новую группу доставил санитарный поезд после битвы у реки Карагачдере. Именно тогда здесь оказался Друме Вылчев. Осмотрев его, врач коротко бросил санитарам:

 – В операционную!

 Ему показалось, что покраснение, образовавшееся вокруг ранения, может означать начало абсцесса под кожей. И он был прав. Перевозка Друме до санитарного поезда и погрузка его в вагон вызвали внутреннее кровотечение. Операция длилась довольно долго. От наркоза Друме отходил в течение нескольких часов. Придя в себя, он глухо застонал. Первое, что он увидел, были внимательно смотревшие на него женские глаза дивной красоты. На его бледном лбу выступил пот. Сестра лёгким прикосновением салфетки вытерла капельки пота и улыбнулась.

 – Всё будет хорошо, – сказала она на незнакомом ему языке и улыбнулась той улыбкой, какой улыбалась ему мать, когда в далёком детстве он просыпался в своей кроватке летним солнечным утром.

 Друме понял, что это русский язык. И тоже попытался улыбнуться. Он помнил рассказ своего деда о том, что во время войны русских с турками дед помогал казакам найти горный проход в районе города Сливена. Он с тех пор испытывал симпатии к русским. Но ему не приходилось ранее с ними встречаться. После операции его мучила жажда, и он не знал, как попросить пить. Вмиг он сообразил:

 – Вода! – прошептали его губы.

 Женщина взяла с тумбочки, стоявшей рядом с его кроватью, чашку и напоила Друме.

 – Много благодаря, – собрав силы, тихо проговорил он. Отяжелевший язык больше не в состоянии был промолвить ни слова.

 По белоснежной косынке и красному кресту на белом переднике Друме догадался, что перед ним медицинская сестра, а он находится в госпитале. Её светлая северная красота вызвала у него ассоциацию, что над ним склонился Ангел милосердия. Он глубоко вздохнул и закрыл глаза. Но сквозь сомкнутые веки ему мерещилось только что увиденное лицо. На его губах появилась счастливая улыбка.

 Катя не решилась больше его тревожить. Ей показалось, что он засыпает.

 «Какой красивый молодой человек, – подумала она. – Для болгарина он довольно светлый и с большими синими глазами».

 У Друме были тёмно-русые волнистые волосы, широкий открытый лоб, тонкий чуть с горбинкой нос и волевой подбородок. От потери крови он сделался бледным. Его черты от этого заострились, сделались выразительными. Катя вспомнила, как в галерее Уффици художник предложил ей позировать для портрета.

 «Вот чей портрет надо бы писать художникам, – улыбнувшись, подумала она. – Через час попрошу Тамару сделать ему укол».

 А Друме лежал с закрытыми глазами и вспоминал, как у Елены по щекам текли крупные слёзы, когда она провожала его на войну. На его просьбу: «Не плачь, родная, всё будет хорошо. Я непременно вернусь», – она отвечала: «Я не плачу. Слёзы у меня от того, что в глаз попала какая-то соринка... или это от табачного дыма».

 «Когда немного поправлюсь, – думал он, – попрошу кого-нибудь из соседей по палате написать ей письмо. Может быть, она сможет приехать сюда? Познакомлю её с моим Ангелом милосердия, которого я только что видел. Надо не забыть попросить Елену привезти моего домашнего вина. Угощу им Ангела милосердия. Что же я растерялся и не спросил, как её зовут. В следующий раз обязательно спрошу», – решил он.

 Тамара только что сделала укол больному, лежащему рядом с Друме. Она заметила, что Друме открыл глаза.

 – Я сейчас буду делать вам укол, – сказала она, повернувшись к нему, – возьму только нужное лекарство.

 Друме скорее догадался, что она имела в виду, чем понял сказанную ею фразу. Он с нетерпением ждал её возвращения, напряжённо подбирая слова, с которыми мог бы к ней обратиться. Наконец, придумал. И когда она подошла, излучая всем своим видом добросердечность, его губы проговорили:

 – Името ви? – и сделал попытку улыбнуться.

 Тамара сразу всё поняла и сказала:

 – Меня зовут Тамара... А до меня с вами разговаривала наша старшая сестра Екатерина Николаевна или просто Катя.

 – Ка-тя, Та-ма-ра, – по слогам повторил он и, закрыв глаза, улыбнулся.

 Тамара оголила его руку до плеча и сделала ему укол. Он вновь впал в забытьё.

 Могучий организм Друме успешно справлялся с недугом. Через неделю он самостоятельно мог принимать пищу. А через две — начал ходить. Он с нетерпением ждал приезда Елены. Письмо ей было направлено сразу же, как только он мог продиктовать его текст соседу по палате, который собирался уже выписываться из госпиталя.

 Трудно описать его удивление, когда однажды рано утром в палату внесли его приятеля Младена после проведённой ему операции. Он был ранен в правую ногу. Врачи сумели удачно провести операцию и спасти ему ногу. Гипс накладывала Тамара. Она поразилась выдержке раненого. Он даже пытался разговаривать с ней по-русски.

 – А где вы учились русскому языку? – поинтересовалась Тамара.

 – В военном училище, – был его ответ. Последнее слово он произнёс на болгарский манер: прозвучало как училиште.

 – Поскольку вы знаете русский язык, господин офицер, я принесу вам книгу Льва Толстого, – пообещала Тамара.

 В это мгновение их глаза встретились. Взгляд его глаз, по цвету напоминавший жареный кофе, коснулся самых сокровенных струн её сердца. Щёки её зарделись. А Младен, смущённо опустив свой взор, тихо и немного срывающимся голосом произнёс:

 – Много ви благодаря! (Большое спасибо!) Много мило от ваша страна! (Очень мило с вашей стороны!)

 Тамара дала знак санитарам, и они понесли его в больничную палату. Встреча друзей в палате была столь же неожиданной, сколь и приятной. Крепко пожимая руку приятеля, Друме подумал: «Хорошо, что для нас всё обошлось только ранениями. Другим на этой войне повезло меньше».

 Стараясь держаться молодецки, Младен с печальной улыбкой, которая его только украшала, сказал:

 – Видишь, дружище, и до меня долетел «привет» от турок.

 – Но как это могло случиться? – поразился Друме. – Ведь ты был в штабе дивизии. – И с тревогой в голосе спросил:

 – Неужели туркам удалось прорваться к штабу?...

 Он с нетерпением ждал ответа. Младен, загадочно улыбаясь, медленно, не от саднящей ногу боли, а от желания немного подержать приятеля в напряжении, словно читая военную сводку по радио, начал свой рассказ.

 – Накануне нашей совместной операции с греками по захвату Фессалоник командир дивизии собрал совещание. На нём, как это положено, присутствовал и я.

 Заметив, что к их разговору прислушиваются лежащие поблизости раненые, Младен, пряча самодовольную улыбку в своих живописных усах, которые всегда были предметом зависти его знакомых, продолжил:

 – Командир сказал, что перед наступлением наших частей надо провести воздушную разведку позиций противника. Сделать это он поручил лётчику Радулу Милкову. Лётчик объяснил: для того, чтобы разведданные были максимально точными, было бы хорошо отправить с ним наблюдателя. Это позволило бы также провести бомбардировку турецких укреплений... Я воспользовался возникшей паузой и попросил командира дивизии разрешить мне полететь с Милковым... Мы провели разведку и начали бомбометание. В момент, когда мы отбомбились, в меня и угодила проклятая пуля. Я сообщил об этом Радулу. Он сразу же развернул самолёт, и вскоре мы приземлились на своём поле. После того, как мне перевязали рану, командир дивизии приказал Милкову доставить меня на самолёте в Пловдив. Вот так, дружище, он и помог нашей с тобой встрече.

 Вся палата притихла, слушая интересный рассказ. Друме восхищённо смотрел на друга, забыв о том, что ему уже надо идти в перевязочную. В наступившей тишине чётко прозвучал его голос:

 – Ну, дружище, да ты настоящий герой!

 – Да оставь, Друме! – немного с напускной скромностью проговорил он. – Мы все здесь герои...

 – Ну, ничего, Младен, здесь тебя быстро поставят на ноги.

 Он многозначительно улыбнулся и, ещё раз притронувшись к руке друга, сказал:

 – Здесь о нас заботятся такие русские медицинские сёстры, что мы их называем Ангелами милосердия.

 Продолжая улыбаться, он направился в перевязочную. Во след ему Младен с оттенком мечтательности проговорил:

 – Я уже встретил одного Ангела.

 Перед его мысленным взором возник образ Тамары. Как будто она с доброй улыбкой смотрела на него своими глазами, цвета незабудки. Её голос, хотя был тих, вливался в него ласкающими звуками, подобными звучанию гобоя или флейты. Он и не думал никогда, что его может так волновать чей-то голос. Младен закрыл глаза и предался размышлению.

 «Ну что же я не сообразил спросить, как её зовут? – с укоризной сказал он самому себя. – Растерялся... как школьник... зарделся и потерял дар речи».

 Тамара, закончив перевязку Друме и другим пациентам, направилась в кабинет старшей сестры. Ей не терпелось рассказать Кате о младшем офицере, с поразившим её мужеством перенёсшем операцию на раненой ноге. Но в глубине души она боялась признаться даже самой себе, что во время короткого разговора с ним испытала такое чувство, о котором, казалось, забыла навсегда. Когда она вошла в кабинет, Катя сразу же заметила по сиянию её глаз, что подруга переживает подъём приятных чувств. Она не стала ни о чём спрашивать, зная, что Тамара сама всё расскажет.

 – Час тому назад я ассистировала Валерию Николаевичу при операции ноги поступившему сегодня молодому офицеру, – сказала Тамара, стараясь напряжением воли унять своё волнение. – Он с такой стойкостью перенёс операцию, что Валерий Николаевич, многое видавший в своей хирургической практике, назвал его «молодцом».

 – Ты говоришь о том офицере, которого доставили сегодня с передовой в Пловдив самолётом? – уточнила Катя, догадываясь, что внешняя привлекательность нового пациента не могла оставить равнодушным Тамарино, как и любое другое, женское сердце.

 Пышные тёмные, цвета вороньего крыла, волнистые волосы обрамляли его загорелое лицо. Он был крупным и физически крепким. Если бы не излучающие доброту глаза, то любой человек, увидевший его впервые, невольно поглядывал бы на него не только с уважением, но и с некоторой опаской. Может быть, это чувство вызывали его внушительного вида усы.

 – Приятно сознавать, что в нём удачно сочетаются достоинства, которыми наделила его природа, и настоящие мужские качества, – сказала Катя как можно равнодушнее, чтобы подруга не стала жертвой тех чар, которыми, несомненно, обладал пациент. – На войне мне приходилось не раз убеждаться, что иной красивый солдат или офицер бывает труслив и до ужаса боится боли. Среди таких людей встречаются много эгоистов и предателей, – закончила она с ударением на последнем слове.

 Тамара поняла, что Катя, вероятно, вспомнила о чём-то личном, чего она ей никогда не рассказывала, но что на её сердце могло оставить неприятные зарубки. Ей показалось нетактичным далее продолжать разговор на эту тему. И она предпочла осведомиться:

 – У нас что-то случилось?... Какое-то необычное оживление я заметила в госпитале после того, как закончила перевязку.

 – Ты права... Всеволод Михайлович Тилинский провёл совещание и дал команду навести во всём образцовый порядок, – сказала Катя. – Завтра мы с тобой, как и весь наш госпиталь, будем иметь честь приветствовать её величество царицу Болгарии Элеонору.

 Катя ещё не закончила своей мысли, как Тамара воскликнула:

 – Её величество посетит наш госпиталь? – глаза Тамары светились искренней радостью.

Она вспомнила, что, думая о такой возможности, ей приходила мысль попросить Катю подать руководству идею сфотографироваться вместе с царицей.

 – Катенька, а нельзя попросить Всеволода Михайловича, чтобы он обратился к её величеству сфотографироваться с нашим санитарным отрядом на память?

 В этот момент в ней было столько же бесхитростной надежды, сколько испытывают дети в ожидании подарков от Деда Мороза в Новый год.

 От солнечного света, попадавшего через окно, у которого сидела Катя, цвет её лица казался розово-жемчужным. Ей было приятно услышать от подруги слова, в которых был отзвук её собственных мыслей. В подобные моменты человек всегда испытывает невыразимую радость от того, что в вульгарный, грубый и меркантильный век встречаются ещё люди с тончайшим душевным настроем, способным уловить нежные флюиды твоих сокровенных мыслей и эмоций.



О заметных результатах работы русского госпиталя в Пловдиве стало известно командованию болгарской армии и правительственным кругам. В ходе очередного доклада царице Элеоноре главный санитарный инспектор доктор Димитр Киранов информировал её величество о возникшем очаге эпидемии холеры на южном фронте. Он долго колебался, надо ли сообщать ей об этом. По сводкам, которые поступали с места боёв, складывалась печальная картина. Несмотря на принимаемые меры подразделениями, подчинёнными Киранову, коварная и неумолимая смерть свирепствовала, подобно разбушевавшемуся в засуху степному пожару, каждый день пожирая новые и новые жертвы. Зная особую взыскательность её величества ко всему, что касается выполнения требований санитарии, доктор опасался, что царица может посчитать причиной возникновения эпидемии недоработки его ведомства. Когда их взгляды встретились, он ощутил, что бледнеет. Ему на миг показалось, что царица слышит стук его сердца. Предательский страх начал холодить его откуда-то снизу. Он почувствовал, что перед ним человек настолько сильной воли, что если он не сумеет подавить в себе чувства страха, то начнёт, не желая того, заикаться и окончательно стушуется. Это только подтвердит возможные подозрения.

– Ваше величество, – опустив глаза, произнёс Киранов дрогнувшим голосом, – мы начали перевозить больных в Сливен и Пловдив. В русском госпитале, который размещён в бывшем училище имени Григория Маразли, создан специальный изолятор. Мне сообщили, что идея его создания принадлежит графине Игнатьевой, которая имела соответствующий опыт во время русско-японской войны.

– Вот как! – воскликнула царица, никак не ожидавшая услышать подобное. – Значит, графиня в Пловдиве? – спросила она, и лицо её просияло, что в последние годы случалось весьма редко.

– Да, ваше величество! – подобострастно ответил Киранов.

 У него сразу же отлегло от сердца. Он подумал: «Как хорошо, что я вспомнил об этом».

 – Распорядитесь сообщить кмету (мэру) Пловдива и руководству госпиталя, что завтра я буду там... А на следующий день я хотела бы ознакомиться с работой санитарной миссии фронтовой армии, посетить лагеря военнопленных и больных холерой... Прошу предупредить об этом соответствующих руководителей, – повелела она и властным кивком головы дала понять, что доклад окончен.

 Как только доктор Киранов покинул её кабинет, Элеонора взяла лежащий на столе миниатюрный звонок и вызвала свою старшую фрейлину Анну Гешеву-Хаканову.

 В кабинет вошла средних лет дама, высокая и стройная. Она замерла в почтительной позе, держа в руках блокнот и вечное перо.

 – Утром, сразу после завтрака, мы направляемся в Пловдив, а на следующий день выедем в район южного фронта..., – сухо сказала царица. – Сопровождать меня будете вы и адъютант майор Червенаков... Кроме Пловдива мы посетим Лозен и Сливен... Форма одежды у меня — чёрная юбка и такого же цвета жакет, белая блузка с жабо на груди. Чёрная фетровая шляпа и никаких украшений. Для посещения медицинских учреждений, как всегда, приготовьте униформу сестры милосердия. Вы можете быть в подобном же одеянии...

 Она сделала небольшую паузу, подождав, когда фрейлина закончит записывать, потом добавила:

 – Прошу через час дать мне справку о русском госпитале, его персонале, финансовом и материальном обеспечении, а также о работе военно-медицинских походных учреждений...

 На следующее утро, как всегда, царица встала рано. Одеяние, о котором она распорядилась накануне, уже висело на плечиках. После непродолжительной прогулки в дворцовом парке она приготовила себе чай. Отпивая малыми глотками горячий ароматный напиток, она просматривала свежие газеты. Царицей был заведён порядок: фрейлины каждый вечер доставляли ей литературу по болгарской истории на русском или французском языках. Русский она начала изучать после помолвки с графом Оспени. И довольно хорошо овладела им в период работы в санитарном поезде. На сей раз она внимательно ознакомилась с материалами о русском госпитале. Без четверти восемь в салоне собралась её свита. Все сосредоточенными взглядами посматривали на её величество. Они уже знали о предстоящей поездке царицы. Каждый был готов получить какое-нибудь новое задание. В последнее время у всех было немало забот.




В больницах и госпиталях Болгарии, а также во всех иностранных медицинских миссиях уже не хватало мест для раненых и больных, поступающих с фронта. За полтора месяца боёв подразделения болгарской армии на ряде участков добились значительных успехов. Серьёзные поражения турецкой армии нанесли также армии союзников. Болгарская армия сумела оттеснить турок к Чаталджанским оборонительным позициям в тридцати километрах от Стамбула.

 Сокровенная мечта Фердинанда «о порфироносной Византии» туманила его сознание. Из главного штаба южного фронта, где он в тот момент находился, в Софию полетело срочное повеление царя прислать ему костюм византийского императора, в котором ранее его нарисовал знаменитый художник Мырквичка, а также парадные мундиры царской гвардейской роты и официальный экипаж с шестью белыми рысаками. Своим ближайшим адъютантам он признался: «Я сейчас чувствую себя так же, как царь Симеон под стенами Царьграда». Лицо его величества сияло, словно освещённое неуёмным внутренним огнём. События развивались с молниеносной быстротой. 29 октября царю доложили о поступившей телеграмме от великого визиря Кямил-паши. В ней говорилось: «Желая прекратить ужасы войны, просим ваше величество быть посредником в переговорах с вашими союзниками и приказать вашему главному командованию вашей армии подписать перемирие и предварительные условия о мире». Эта телеграмма убедила царя, что война им уже выиграна. Через два дня Фердинанд телеграфировал своим генералам: «От имени пятисоттысячной победоносной армии я запретил правительству вести переговоры. Мир продиктуем в Царь -граде».

 Не видя перспектив одолеть противников, Порта 3 ноября обратилась, как она делала всегда при подобных затруднениях, к западным державам, а также к России с просьбой оказать содействие при посредничестве в заключении перемирия с государствами Балканского союза. Однако война продолжалась. И как напомнила Катя своей подруге: фортуна — дама капризная, а её характер — переменчив, 4 ноября командование болгарской армии в надежде окончательно сломить сопротивление турок и с ходу овладеть турецкой столицей бросило основные силы на мощные укрепления Чаталджи.

 Но атака захлебнулась.

 Уже на следующий день Фердинанд получает телеграмму командующего армией Радко Димитриева, который сообщал, что в результате последних боёв численный состав войск уменьшился наполовину. Без преувеличения можно констатировать, писал он, что боевой дух солдат сломлен. Под предлогом действительной или мнимой болезни они покидают позиции. В дополнение к первой телеграмме командующий направляет вторую с предложением сделать всё возможное для заключения перемирия, поскольку положение он считает безнадёжным.

 Гибнуть в военном урагане или в холерном пожаре за вожделенные порфироносные мечты Фердинанда солдатам не хотелось. В этом они ни за что не признались бы даже своим лучшим приятелям. Но оставаясь наедине ранеными на поле боя или чувствуя зловещее дыхание смерти среди тишины и мрака рядом с не похороненными холерными трупами, они уже не думали о неприятеле и не испытывали к нему ненависти. Одна мысль мучила их: за какие грехи и провинности им уготована такая кара, ведь за свою короткую жизнь ими не были совершены никакие преступления. Из последних сил, моля Бога и поминая всех святых, они пытались вырваться из этого кромешного ада. Ползком или едва ковыляя, они кое-как добирались до повозок с такими же, как они, изувеченными и измождёнными, чтобы санитары могли увезти их в медсанчасть или госпиталь. И если им, отупевшим от боли и страданий, удавалось на время ускользнуть от смерти, которая свирепствовала повсюду, и они оказывались на больничной койке, то лица их расплывались в блаженной улыбке, глаза начинали мечтательно светиться и они засыпали сном праведников.




В дворцовой столовой в покоях царицы каждый занимал место, соответствующее его положению. Её величество с утра предпочитала свежие плоды, стакан сока и лишь в таком случае, как на сей раз перед поездкой в Пловдив, она позволила себе тонкий кусочек хлеба, намазанного вареньем из черники. В отличие от своего мужа для неё еда не была ритуалом. Смену блюд она использовала, чтобы обсудить со своей свитой текущие дела, кратко отвечая на задаваемые ей вопросы и требуя того же от окружающих. Разговор поначалу, когда она появилась в Болгарии, вёлся преимущественно на французском языке. Со временем она перешла на болгарский, извинившись предварительно за совершаемые ошибки. Одну из придворных дам она попросила поправлять её, заранее оговорив, что не будет обижаться на это. Благодаря тому, что болгарский изучала через русский, она довольно скоро стала говорить бегло. Однако до конца жизни произносила букву «е» мягко, так, как произносят обычно русские люди. Что любопытно, болгарской грамматике она училась на основе английской, утверждая, что существующая между ними похожесть помогает ей.

 Заканчивая завтрак, царица пожелала всем успехов и, поднимаясь из-за стола, сказала, что уезжает в Пловдив, поэтому в Софию прибудет только через пять дней.

 Новость о графине Игнатьевой её взволновала. За прошедшие почти семь лет после совместного пребывания на Дальнем Востоке она не раз вспоминала об этой удивительной женщине. В графине Элеонора увидела многие черты, свойственные ей самой. Это и развитое чувство самопожертвования, гармонично сочетающееся с требовательностью к себе и другим, и доброта сердца, и спокойный аристократический характер. После знакомства с болгарской историей она узнала, какую важную роль сыграл отец Екатерины Николаевны в освобождении Болгарии. Это ещё в большей степени вызвало в ней чувство симпатии к графине, у которой чистая и прекрасная душа. Теперь она не сомневалась, что графиня унаследовала от своего отца любовь к стране, которую и она полюбила всем сердцем. И целью её жизни отныне стало благополучие болгарского народа.

 Эти мысли посетили Элеонору, когда машина мчалась на пути в Пловдив. Ночью прошёл дождь. Горы, слева от которых пролегала трасса, были покрыты снегом, переливающимся под лучами утреннего солнца всеми цветами радуги. Если бы не огорчения, вызванные войной, роскошная панорама горной равнины, которая открывалась взору царицы, радовала бы её и уносила в мечтах в близкие ей с детства альпийские места. Но сейчас заботы, которые она взвалила на себя по собственной воле, занимали всё её существо. Машина сбавила ход, взбираясь на довольно крутую возвышенность близ селения Нови-Хан. До города Ихтиман раскинулась горная цепь, представлявшая собой естественный водораздел: с северной стороны, все реки текут в Дунай и Чёрное море, а с южной — в Эгейское море. Проехав долину Ихтимана, машина вошла в ущелье. Элеоноре было известно из исторической литературы, что через него во время войны с фракийцами прошли легионы римского императора Трояна. Сколь ни суровыми были здесь горы с величественными скалами и бездонными обрывами, которые на крутых поворотах вызывали трепет сердца, она с интересом наблюдала за всем вокруг. После крохотного горного селения Момин Проход машина вырвалась в долину реки Марица, в знаменитую с античных времён Фракийскую долину. Вдали поблескивали на ярком солнце вершины Родопских гор, о которых царица читала, что именно эти места были родиной легендарного Орфея. Пасторальная картина уютных селений и малых городов с деревенским бытом умиротворяюще действовали на Элеонору. Ей нравились эти домики с черепичными крышами, окружённые виноградниками и фруктовыми деревьями. Она всей душой полюбила их обитателей, замечательные народные песни болгар. Климат здесь был благословенный, температура заметно выше, чем в окрестностях Софии. Добрые по характеру местные жители унаследовали искусство древних виноделов. Природа, которую царица считала источником гармонии, красоты и целебных сил, создала всё необходимое для процветания этого края. Поэтому завоеватели с древнейших времён стремились во что бы то ни стало овладеть этими землями.

 Встречать царицу у здания школы вышли все врачи и почти весь младший медицинский персонал. Главный врач начал говорить торжественные слова, но её величество остановила его жестом и, обратившись к нему по имени-отчеству на русском языке, попросила сразу же вести её в палаты. Обычно Элеонора требовала скрупулёзного отношения к протокольным деталям. В данном случае она посчитала подобную церемонию излишней. Всеволод Михайлович Тилинский смутился и взволнованно произнёс:

 – Да, конечно, если так угодно вашему величеству, прошу вас проследовать в госпиталь.

 Царица лёгким поклоном головы выразила своё удовлетворение и неожиданно для всех подошла к Кате, стоявшей слева от главного врача. Пожимая её руку, она с едва заметной улыбкой сказала по-русски:

 – Я очень рада видеть вас, ваше сиятельство.

 Произнося эту фразу, её величество намеренно подчеркнула дворянское достоинство Игнатьевой не только, чтобы продемонстрировать своё к ней уважение, но и преподать своеобразный урок для всех, кто её сопровождал.

 Все присутствующие, кроме Тамары, были в недоумении. Никто не мог предположить, что у царицы здесь могут быть знакомые, тем более среди стоявших в одеянии сестёр милосердия.

 Лицо Кати просияло от удовольствия, что царица проявила к ней внимание. Она элегантно поклонилась и произнесла также по-русски:

 – Мне это очень приятно. И я рада видеть ваше величество и засвидетельствовать вам моё самое высокое уважение.

 – После осмотра госпиталя я хотела бы пообщаться с вами, – сказала Элеонора и, обернувшись к стоявшему справа главному врачу, проговорила:

 – Показывайте, Всеволод Михайлович, ваши владения...

 Поднимаясь по лестнице, главный врач начал рассказывать о том, сколько в госпитале пациентов, сколько тяжелораненых, сколько сделано операций, сколько уже выписанных и т.п.

 Всеволод Михайлович был опытным врачом. Он предложил начать осмотр с палаты тяжелобольных. Хотя всё выглядело аккуратно и стерильно чисто, но тяжёлый запах и глухие стоны свидетельствовали о страшных муках, которые испытывали раненые. У некоторых от нечеловеческой боли скрипели зубы.

 – Понимаете, ваше величество, турки используют пули дум-дум, – сказала Катя по-французски, чтобы раненым не доставлять излишних страданий. – Они вызывают чудовищные увечья. Приходится многим пострадавшим делать ампутацию рук или ног.

 Лицо Элеоноры стало мертвенно – бледным. Со стороны было заметно, что увиденное вызвало у неё сильные душевные переживания. Также по-французски царица обратилась к следовавшей за ней Гешевой-Хакановой:

 – Скажите, чтобы слышали все, что каждый при выписке получит из моего фонда достойное денежное вознаграждение за героизм, проявленный в сражениях за родное Отечество.

 Главного врача она попросила передать фрейлине список раненых, находящихся в палате. Когда фрейлина громко сказала о денежном вознаграждении, то на минуту прекратились стоны и установилась тишина. Затем из разных коек послышалось:

 – Много благодаря, ваше величество!... Много благодарим!

 Выходя из палаты тяжелораненых, царица обратилась к Всеволоду Михайловичу:

 – Мне известно, что в вашем госпитале организован изолятор для больных холерой... Мы можем его посетить?

 – Да, ваше величество... Только при соблюдении необходимых санитарных предписаний...

 – В таком случае распорядитесь, чтобы нас обеспечили всем необходимым для этого...

 Повеление царицы было быстро исполнено. Во время посещения изолятора страдальцы, находившиеся там, услышали о денежном вознаграждении. Это в известной мере облегчило душевные переживания царицы. Но вряд ли помогло тем, кто уже стоял одной ногой в могиле. Она спросила главного врача, чем могла бы помочь, чтобы добиться максимального результата в лечении больных. Всеволод Михайлович поблагодарил её и заверил, что госпиталь располагает всем необходимым.

 Не в силах царицы было прекратить как можно скорее бойню — бессмысленное, варварское уничтожение людей. Она видела подобное семь лет назад в Маньчжурии. И с тех пор возненавидела войну. Её интеллекту и образованности претила неспособность или нежелание политиков разрешать споры между государствами с помощью ненасильственных средств. На этой почве она расходилась со своим мужем. Для их разногласий были и другие причины. Первое время они скрывали от посторонних взаимную неприязнь. Но в монарших домах никогда не удавалось сохранить втайне от прислуги антипатии венценосных супругов. Биографы болгарского двора упоминают несколько случаев, красноречиво свидетельствовавших о размолвках между Фердинандом и Элеонорой при посторонних. Во время торжественного приёма в честь пребывания в гостях у царской четы герцога и герцогини Кобургов, на котором присутствовали и свиты обоих владетелей, герцог в высокопарных выражениях высказался о плодотворных усилиях Элеоноры по укреплению идей Красного Креста и благотворительности. Он завершил свой краткий спич вдохновенным тостом: «Дорогая Элеонора, вы превратили милосердие в духовное призвание своей жизни!»

 На это последовало ироничное замечание царя:

 – О, дорогой дядя, разве вам не известна старая истина: если женщина не может кого-нибудь полюбить, она начинает любить всё человечество».

 От этой грубой реплики сконфузилась не только Элеонора, но и все присутствующие. Она умела парировать подобные выпады. Бросив на мужа полный равнодушия взгляд и заметив в его глазах испуг, который бывает у школьника, когда в присутствии старших он сморозит глупость, Элеонора голосом, полным достоинства, проговорила:

 – Самое большое удовольствие я нахожу в милосердии, добродетели и долге!...

 Истинные отношения Фердинанда и Элеоноры довольно скоро стали секретом Полишинеля для всех европейских дворов. Этому во многом способствовали два письма французского посла в Болгарии Мориса Палеолога, попавшие как бы случайно в прессу. В одном из писем говорилось о недовольстве, высказанном царём в адрес царицы, а в другом — о возмущении, которое выражала Элеонора по поводу царя своей приятельнице — румынской королеве.

 Элеонора категорично не могла согласиться с максимой Фердинанда, пытавшегося с неизменной напыщенностью преподать ей урок истинной величавости:

 – Царь не имеет право на чувства!... Он рождён для того, чтобы быть обожаемым и презирать тех, кто его обожает!...

 Он произнёс эти слова так, будто перед ним стояла его челядь, которой он выражал своё презрение. О его истинных чувствах к народу, которым он управлял, она знала по тому пренебрежению, с которым он похвалялся перед своими европейскими знакомыми, что всегда надевает перчатки, если ему приходится здороваться со своими подданными.

 Весть о начале войны царица встретила со слезами на глазах. Она до последнего момента надеялась, что войны можно было избежать. Её фрейлина Жанна Антикар в своих записках приводит разговор царицы с графом Робертом де Бурбулоном, свидетельницей которого она была.

 – Знаете ли, граф, сколько будет стоить эта война Болгарии? – спросила Элеонора. И, видя недоумение на лице графа, сама же ответила:

 – Миллионы... Много миллионов... Только участие Черногории в военных действиях против Турции стоит Болгарии тридцать пять тысяч золотых левов... ежедневно!... А на медикаменты, представьте себе, военное министерство предусмотрело всего каких-то шестьдесят тысяч левов... И ни единого лева больше! За весь период, который не известно сколько продлится... Эти господа воистину не знают цену человеческой крови!...

 Граф, глядя на царицу взором, излучающим прямодушие и наивность, попытался возразить ей:

 – Его величество надеется, что война закончится через месяца полтора-два... Само собой разумеется — победой...

 Элеонора, сдвинув строго свои выразительные брови, проговорила низким и сильным голосом с такой интонацией, от которой не раз вздрагивал царь:

 – Его величество никогда не участвовал лично в войне, граф... – Она сделала краткую паузу, словно сомневаясь, стоит ли продолжать. Затем добавила: – Он никогда не сталкивался лицом к лицу с этим чудовищем, пожирающим людей...

 Находясь в госпитале и видя перед собой обезображенных этим чудовищем молодых мужчин, ещё вчера полных жизни и надежд, она еле сдерживала слёзы. Она хорошо понимала, что для многих изувеченных войной её появление здесь будет подобно сеансу гипноза, заменяющему им последний глоток живительной влаги. А для некоторых — как спасительная соломинка. Её царственная осанка, благородный овал лица, высокая и стройная фигура, простое, но элегантное одеяние сестры милосердия, спокойный, умиротворяющий взгляд и естественное поведение действовали на больных одухотворяюще. Само появление здесь царицы было для многих своеобразным психологическим шоком в позитивном его значении.



 Когда царица после осмотра и разговора с ранеными покинула палату, в которой лежали Друме и Младен, Друме сказал приятелю:

 – Знаешь, Младен, у меня сейчас такое чувство, будто коронованный Ангел спустился в нашу палату и изгнал Ангела смерти.

 Завершая обход госпиталя, Элеонора выглядела бледной, но по-прежнему спокойной и приветливой. Усилием воли она подавила в себе чувства жалости, которые пытались вырваться из её сердца. С выражением лица, восхитивших окружавших её людей сочетанием твёрдости и непринуждённой изысканности, царица сказала главному врачу:

 – Всеволод Михайлович, я удовлетворена тем, что увидела у вас... Прошу подготовить мне список того, что, на ваш взгляд, я могла бы сделать для вашего госпиталя...

 Главный врач начал её благодарить за оказанное высочайшее внимание и сказал, что в настоящее время госпиталь располагает всем необходимым, но он постарается составить предложения на перспективу. Затем с подобающей случаю учтивостью он высказал ей просьбу, о которой ему накануне напомнила Катя:

 – Ваше величество, вы могли бы согласиться сфотографироваться со всеми сотрудниками нашего госпиталя?

 И замер в ожидании.

 Элеонора видела, что сопровождающие её репортёры, приглашённые местными начальниками, уже неоднократно щёлкали своими «лейками», поэтому охотно согласилась сфотографироваться на фоне здания, в котором разместился госпиталь.

 – Всеволод Михайлович, – сказала она, – мы это сделаем непременно. Но мне хотелось бы поговорить с моей давней знакомой — графиней Игнатьевой... Где мы могли бы с ней уединиться? ...

 – Ваше величество, прошу вас, располагайте для этого моим кабинетом! – с угодливостью, на которую он только был способен, сказал доктор Тилинский.

 Взяв стоявшую рядом с ней Катю под руку, Элеонора направилась в кабинет главного врача. Все присутствующие при этом провожали их взглядами, в которых читался неподдельный интерес. Царица попросила Анну Гешеву-Хаканову позаботиться о зелёном чае для них с графиней и, обернувшись к Кате, спросила:

 – Дорогая графиня, скажите, как чувствует себя Екатерина Леонидовна?

 – Спасибо, ваше величество! – благодарно улыбнулась Катя. – Слава Богу, хорошо, – проговорила она. И, не дав затянуться паузе, добавила:

 – По пути в Болгарию наш поезд сделал остановку в Киеве, где маменька вместе с моей сестрой Марией встречала меня. Она была в добром здравии...

 – Будете ей писать, передайте от меня привет и самые искренние чувства уважения, – эти слова царица сопровождала доброй улыбкой и светящейся нежностью в глазах. – В нашей стране её очень уважают за всё, что она сделала для Болгарии, а Николая Павловича здесь почитают так же, как и Царя-Освободителя...

 Не ожидавшая услышать от её величества эти искренние и проникнутые таким глубоким уважением к своим родителям слова, Катя в первый момент даже засмущалась. Но, быстро овладев собой, сказала:

 – Примите, ваше величество, мою особую признательность за ваши добрые чувства... Я непременно напишу об этом маменьке... Ей будет очень приятно...

 На лице Кати появилось выражение, которое тронуло в сердце Элеоноры какие-то струны, которые обычно будили в ней любимые музыкальные произведения.

 В сопровождении фрейлины в кабинет внесли приготовленный чай. Когда они вновь остались вдвоём, Элеонора спросила:

 – Ваше сиятельство, а вы могли бы сказать, как сейчас чувствует себя великая княгиня Елизавета Фёдоровна?...

 – Насколько я знаю, она нашла некоторое успокоение от своего тяжкого горя в заботах о созданной ею Марфо-Мариинской обители в Москве.

 – Минувшим летом, – сказала царица, – её высочество Мария Павловна отдыхала у нас в резиденции Эвксиновград в Варне. Мы с ней много разговаривали о Елизавете Фёдоровне.

 Элеонора словно наяву увидела образ великой княгини на балу, когда она вместе с супругом, следуя в царской свите, входила в Зимний дворец, где проводился бал в канун русско-японской войны. Невозможно было оторвать глаз от этой гармоничной пары, как будто созданной самой природой, чтобы они были вместе. Её стройная фигура, похожая на скульптуру Венеры, которую Элеонора видела в Эрмитаже, подчёркивалась белым изысканным нарядом. На её мраморной шее сверкали ожерелья из александрита. Об этом редком камне, меняющем свет в зависимости от освещённости: от тёмно-синего и изумрудного до пурпурного, Элеонора узнала от Марии Павловны. Он добывался в ту пору только на Урале, а назван был в честь Александра II по случаю его совершеннолетия. Его ещё называли императорским, поскольку Александр II всегда носил перстень с таким камнем. Под стать Елизавете Фёдоровне был и супруг — рослый красавец с аккуратной бородкой в белой парадной форме, украшенной орденами, эполетами и аксельбантами.

 – Я уверена: то, что она делает после варварского убийства великого князя Сергея Александровича, это настоящий духовный подвиг, – задумчиво произнесла царица.

 – Без сомнения, ваше величество, – убеждённо подтвердила Катя.

 Она ещё что-то хотела сказать, но Элеонора, взволнованная охватившими её воспоминаниями, не заметила этого и продолжила:

 – Мария Павловна мне рассказывала, что великая княгиня с детства проявляла качества милосердия. Её в семье называли не иначе, как Элла... А вы знаете, Екатерина Николаевна, откуда происходит это имя? – поинтересовалась она. По молнии, блеснувшей в её глазах, Катя поняла, сколько добрых душевных сил скрывается под её строгой внешностью.

 – Нет, ваше величество, – ответила Катя, с любопытством глядя на царицу.

 – Оно происходит от греческого слова «элеос», что переводится как сострадание или милосердие.

 Катя заметила по выражению глаз Элеоноры, что ей было приятно говорить об этом, понимая, что графиня непременно увяжет её пояснение с именем самой царицы, которая продолжила:

 – Её назвали в честь святой Елизаветы Тюрингской — родоначальницы их рода Гессенских герцогов, прославившейся делами милосердия... Добрые дела Елизаветы Фёдоровны тоже сохранятся в памяти русского народа, который с полным правом может назвать её «Ангелом милосердия»...

 Элеонора произнесла эти слова с твёрдой убеждённостью. Видя, с каким вниманием слушает её Катя, взяла её руку и, легко пожав, сказала:

 – Я хочу выразить и вам, Екатерина Николаевна, мою глубокую благодарность за то, что, подобно вашим родителям, вы — с нашим многострадальным народом в трудное для него время... В этом проявилось милосердие вашей души, которое я более всего ценю в людях.

 Она произнесла эти слова настолько просто и естественно, что для Кати они прозвучали как аккорды любимых неаполитанских песен, которые она слышала во время своего пребывания в Италии. Смущённо опустив глаза, Катя тихо произнесла:

 – Я воспринимаю свою работу в Болгарии как свой долг, – и, чтобы её слова не показались патетическими, посмотрев Элеоноре в глаза, добавила: – Помните, ваше величество, в Харбине вы мне показали вырезку из газеты о баронессе Вревской?... Я всегда считала её примером для подражания. Своим милосердием она помогала другим людям не только выздороветь от ран и болезней, но и быть благороднее душой...

 Царица прочла на её открытом челе глубокий ум, а во взгляде – доброту и несокрушимую силу воли. «До чего же схожи мы с этой славной женщиной своими характерами», – подумала она. А вслух проговорила:

 – Для меня баронесса Юлия Вревская — святая. Вы знаете, ваше сиятельство, в благодарность за её саможертвенную любовь к нашему народу ей установили в городе Бяла очень трогательный памятник. Я была там и возложила к нему венок незабудок.

 Под влиянием спокойного обаяния Кати и того искреннего интереса, с которым она слушала, царица разоткровенничалась. Как задушевной подруге она рассказала, что в год своего воцарения посетила место гибели графа Марка Александровича Оспени, о котором Катя узнала ещё во время их прежней встречи. У каждой женщины, даже если это вельможная дама или, как в данном случае, — царица, бывают минуты, когда хочется с кем-то поделиться самым сокровенным, что камнем лежит на сердце. Она не стала скрывать, что поездку туда предприняла инкогнито.

 – Мой адъютант представил меня священнику плевенских селений Телиш и Горный Дубняк как немецкую принцессу фон Шлейц, двоюродную сестру князя Альберта фон Альтенбурга. Его полк сражался в этих местах во время русско-турецкой войны.

 Имя адъютанта она не назвала. В её глазах он до удивления был похож на графа Оспени.

 Она сделала паузу. Заметив, с каким напряжённым вниманием слушает Катя, отпила глоток чая и продолжила:

 – Священник сопроводил нас до места боёв и рассказал о деталях сражения там русских гусар. Когда священник окончил свой рассказ, я мысленно помолилась за упокой погибших и раненых русских воинов. Прощаясь со священником, я передала ему сумму денег и попросила поминать князя Альтенбурга и его адъютанта графа Марка Александровича Оспени на литургии и служить по ним панихиду в течение года...

 Закончив свой рассказ, её величество легким касанием платка вытерла выступившие у неё слёзы. Катя, сознавая, что сейчас лучше помолчать, низко опустила голову. Под впечатлением услышанного она вспомнила своего младшего брата и его трагическую гибель.

 – Я вас очень хорошо понимаю, ваше величество, – грустно произнесла Катя. – Помните, в Харбине я вам говорила о моём брате Владимире, который тогда служил на флоте офицером...

 – Да-да, я помню... А как сложилась его судьба?

 – Уже находясь во Владивостоке, я узнала, что он участвовал в морском сражении с японцами и геройски погиб. Та же участь постигла и двух моих двоюродных братьев, тоже морских офицеров...

 – Я выражаю вам искреннее соболезнование, дорогая графиня, – участливо сказала Элеонора. Подумав, спросила:

 – Скажите, чем могла бы я вам быть полезной здесь, в Болгарии. Мне хотелось бы что-нибудь сделать для вас приятное...

 Катя смутилась от этого неожиданного предложения, которое её взволновало. Слегка дрогнувшим голосом она сказала:

 – Благодарю вас, ваше величество. Меня это очень тронуло...

 Катя немного помолчала. Элеоноре в этот момент показалось, что её что-то сдерживает. Затем, решившись, Катя проговорила:

 – Знаете, ваше величество, я обещала маменьке обязательно посетить храм Рождества Христова на Шипке и преподнести в дар икону, привезённую мною из церкви в нашем селе Круподеринцы, а по пути заехать в село Граф Игнатьево с тем, чтобы подарить местной церкви два бронзовых подсвечника, которые я заказала мастерам из города Самокова.

 Катя сделала паузу, словно решалась — сказать или не сказать. Затем добавила:

 – Недавно к нам в госпиталь доставили раненого. Оказалось, что он из села Граф Игнатьево. Когда война закончится, я хотела бы съездить туда и была бы вам бесконечно благодарна за помощь транспортом...

 – Конечно, конечно, Екатерина Николаевна. Это самое лёгкое, что я могла бы сделать для вас... Я поручу кмету города Пловдива обеспечить вас транспортом по первой вашей просьбе...

 Она улыбнулась и сказала:

 – И ещё, дорогая графиня, я приготовила вам небольшой презент. Скажите, где вы здесь живёте, чтобы мой адъютант мог отвезти туда коробку, в которой вы найдёте различные болгарские деликатесы, соки, банки с соленьями и маринадом, чаи из горных лекарственных трав. Болгары называют такие травы «билки». Кроме того, я хотела бы передать связанные мною лично шерстяные изделия, которые вам пригодятся зимой... Советую вам, Екатерина Николаевна, по вечерам пить билков чай. Он действует успокаивающе.

 Царице было приятно наблюдать за реакцией Кати, не ожидавшей такого милого жеста с её стороны. Это растрогало Элеонору. Она, чтобы убедить Катю в том, что в этом царственном жесте нет ничего особенного и показного, пояснила:

 – Я организовала для наших сановных дам специальные курсы с целью научить их вязать различные шерстяные вещи. Я этому научилась, будучи девочкой... И мы направляем готовые изделия нашим бойцам на фронт... А у вас ведь здесь свой фронт..., не правда ли?

 – Да, ваше величество. Врачи, сёстры милосердия и санитары работают по восемнадцать – двадцать часов. Особенно тяжело стало, когда вспыхнула эпидемия холеры... Но, слава Богу! Пока справляемся...

 – Вроде бы у турок дела плохи... И, может быть, они скоро запросят мира, – в голосе Элеоноры прозвучала надежда, которую Кате захотелось поддержать.

 – Дай-то Бог! – сказала она. – Это спасло бы столько жизней!

 – Мне, дорогая графиня, хотелось бы ещё пообщаться с вами, – с деликатной улыбкой сказала царица. – Но необходимо посетить мою больницу, которая работает здесь же, в Пловдиве. А завтра я выезжаю в полевые госпитали.

 – Я, ваше величество, очень благодарна вам за оказанное мне внимание и за ваши подарки... Позвольте пожелать вам всего самого-самого доброго!...

 Элеонора встала и дружески обняла Катю. Она пожелала ей беречь себя и ещё раз попросила передать привет Екатерине Леонидовне. Когда они вышли, весь коллектив русского санитарного отряда уже поджидал их у входа в здание школы для фотографирования. На следующий день местные газеты поместили снимок, на котором в центре была царица Элеонора. Слева от неё стояла графиня Игнатьева, справа — фрейлина царицы и супруга кмета города Пловдива.




По пути на юг, размышляя о беседе с графиней, Элеонора подумала о том, что, вероятно, именно такой — самоотверженной, терпеливой и милостивой была и женщина её идеала — баронесса Вревская. «Ну, хорошо, – говорила она себе, – я поставила в жизни цель: с честью и достоинством служить моему новому народу, помогать осуществить его вековой идеал — возвращение исконных болгарских земель под скипетр своего супруга и царя... А что заставляет её и таких, как она, преодолевать тяготы жизни в чужой стране и со смирением отдавать силы и тепло своего сердца людям, которые ей незнакомы?» Но в этот момент она вспомнила, что и сама немногим более семи лет тому назад поступила точно также, отправившись в далёкую и неизвестную ей Маньчжурию.

 «Да, – продолжала она рассуждать, – всё-таки человек — это загадка. В нём так много ещё не раскрытого ни наукой, ни искусством. И учёные, и художники в долгу перед такими прекрасными душой женщинами, как графиня Игнатьева или баронесса Вревская... Только Тургенев и Полонский, насколько мне известно, посвятили Вревской свои стихи... Надо будет по возвращении в Софию собрать наших деятелей культуры и искусства и поделиться с ними мыслями на эту тему... Впрочем, почему бы не призвать их лично содействовать нашей армии своими благотворительными концертами, театральными представлениями, демонстрацией фильмов или творческими выставками и ярмарками. А собранные средства направлять на закупку медикаментов, помогать семьям погибших фронтовиков... Всё... Решено... Непременно сделаю это... »

 От этих раздумий её лицо просветлело, словно освещённое солнечным светом. Это было доказательством той истины, что добрые мысли человека обладают какой-то таинственной силой, способной изнутри преображать его внешность, делая её пленительной. И, наоборот, каким некрасивым и даже отвратительным становятся лица, искажённые злобой и ненавистью.



После кровопролитных боёв на фронте в Восточной Фракии наступило временное затишье. В палатках полевого госпиталя, организованного на средства и заботами её величества, куда она прибыла, уже не хватало мест для тяжелораненых. Но с передовой продолжали везти всё новых и новых страдальцев на повозках, запряжённых волами и буйволами.

 Измученные непосильным трудом и бескормицей животные часто не выдерживали и бездыханными падали, мешая движению караванов. Не хватало врачей и санитаров. Остро ощущался дефицит медикаментов. Царица сразу же включилась в общую работу: кормила неподвижных, помогала сёстрам милосердия при перевязке больных и раздаче лекарств, писала письма за неграмотных, утешала тех, в ком гасла искра Божия. Большинство раненых и не подозревали, кто за ними ухаживает. Они называли её «сестрой», а те, кто был помоложе, обращались к ней ласково: «майко» (мама).

 Она находилась в полевом госпитале, когда узнала о предложении турок заключить перемирие. У неё не было сомнения, что царь воспользуется этим, поскольку Болгария приобрела бы давно желанные территории. Но, к её глубокому огорчению, пришла весть о начале нового наступления на Чаталджанские укрепления.

 Элеонора находилась в палате тяжелораненых и утешала молодого бойца, который пришёл в себя после сложнейшей операции.

 – Ты не терзай свою душу, Христо! – говорила она нежным голосом. – Гораздо меньшее несчастье — остаться без ноги, чем оставить своих малых детей без отца-кормильца... Знаешь, Христо, в жизни бывают и пострашнее беды... Надо благодарить Бога, что ты остался жив!»

 В этот момент к ней подошла фрейлина и тихо, чтобы не слышал раненый, обратилась к ней:

 – Ваше величество, вас просят к телеграфу.

 Элеонора изменилась в лице. Гешева-Хаканова, несмотря на полумрак, заметила, как её госпожа побледнела. «Не случилось ли что-то ужасное в нашей семье... или с моим адъютантом?» – молнией пронеслось в голове Элеоноры.

 За несколько дней до её отъезда в Пловдив адъютант упросил её разрешить ему отбыть на фронт, где он сражался как рядовой солдат. Она поспешила к телеграфу. Его лента принесла весть, которая ошеломила Элеонору. Адъютант получил тяжёлое ранение.

 Невероятным усилием воли она сдержала себя, чтобы не разрыдаться. «Господи! – взмолилась мысленно она, – не дай ему погибнуть! Спаси его!» Она почувствовала себя смертельно уставшей. Ей более не хотелось ничего делать. Элеонора вышла из телеграфной, рукой дала знак фрейлине, чтобы та не ходила за ней, и, не обращая внимания на моросящий дождь, побрела прочь от палаточного лагеря. Она остановилась посреди грязного поля, находящегося за невысоким курганом и покрытого мокрой засохшей травой. Не вытирая слёз, Элеонора сомкнула замком руки и начала молиться. Она молилась также самозабвенно, как много лет назад, после отъезда графа Оспени на фронт. Сырой холодный ветер трепал полы её пальто, а она продолжала стоять, пока не наступили сумерки. Вернувшись в свою палатку, она сказала фрейлине, что не будет ужинать, а сразу пойдёт спать. Ночью случилось неожиданное: у неё начались сильные рвотные позывы. Испуганная фрейлина кинулась за лекарством. Но царица от него отказалась и запретила когда-либо упоминать о случившемся в ту ночь. Этому неприятному симптому она почему-то не придала должного значения. А напрасно.

 Через несколько дней по указанию царицы адъютанта доставили в её полевой госпиталь. Недолго раздумывая, Элеонора распорядилась поместить его в палатку, где она находилась вместе с фрейлиной. Там и без того было тесно. Элеонора повелела соорудить нечто вроде ширмы или перегородки из прутьев и камыша, за которой установили походную кровать для раненого.

 Около двух недель длился этот кошмар, когда бедняга адъютант находился между жизнью и смертью. Элеонора чувствовала себя в эти дни несчастной и одинокой, словно оказавшейся внезапно в необитаемой пустыне. Раненого терзала не только невыносимая физическая боль, но и сознание, что он беспомощен, как ребёнок, за которым царица ухаживает по-матерински, убирая за ним нечистоты.

 Оставаясь на короткое время один, он клял свою судьбу и, скрежеща зубами, ругался, как портовый грузчик. Несмотря на постоянное недосыпание и физическое недомогание, Элеоноре удалось спасти жизнь своего адъютанта, хотя он и остался с покалеченной ногой. Уже когда он пошёл на поправку, Элеонора подумала: «Окажись я тогда рядом с моим Марком, я во что бы то ни стало спасла его. Ну, пусть он был бы хром. Хромота даже придаёт мужчине мужественность».

 Примерно такими же словами она успокаивала и адъютанта. Он расстраивался из-за того, что хромым не сможет больше служить ей в прежнем качестве. Но она твёрдо обещала ему переговорить с его величеством и гофмейстером царского двора, чтобы он был награждён и повышен в чине за своё мужество и оставлен её адъютантом. А своих твёрдых решений она не имела привычки менять.


Визит царицы в русский госпиталь оставался несколько дней новостью номер один не только среди его сотрудников, но и в городе Пловдиве. Его жители, издали заметив идущих по своим делам врача или сестру милосердия, спешили оказать им свои знаки внимания то ли низким поклоном, то ли добрым болгарским словом. Некоторые состоятельные горожане привозили или приносили в госпиталь различные угощения: вино, соки, овощи и фрукты.

 Врачи и сёстры милосердия были растроганы подарками, которые привезла жена Друме Вылчева. Он уже начал выздоравливать, когда Елена появилась в госпитале. Нелегко ей было в военную пору добираться сюда из далёкого селения Штипско под Варной. Когда по пути в Пловдив она просила какого-нибудь возницу довезти её с поклажей до очередного села или города, объяснив причину своего далёкого путешествия, то каждый старался ей помочь, если даже иной раз приходилось делать крюк в десятки километров. Ни суровые стремнины Балкан, ни осенняя беспутица по извивающейся змеёй горной дороге, ни сильные дожди, переходящие в мокрый снег, не могли остановить устремлённое к любимому сердце Елены. С первого момента, как только она узнала о ранении её Друме, Елена не переставала молить Господа о его спасении. Эта молитва была и для неё спасением. Она давала ей силы, чтобы не надломиться психологически, чтобы не потерять надежду на их будущую встречу. «Господи, – обращалась она к Всевышнему, – если Ты спасёшь моего Друме, я даю Тебе обет, что, когда война закончится и можно будет выехать в Обетованную Землю, я посещу Твою могилу, я помолюсь на ней, а весь обратный путь я, не переставая, без сна и отдыха, буду петь наши болгарские песни!»

 О её появлении в госпитале дежурная сестра сразу же доложила Кате. Доступ посторонних к раненым был только с разрешения старшей сестры, поэтому Елену пригласили в её кабинет. В первый момент Елена стушевалась. Может быть, это случилось от её усталости и мучений, которые ей пришлось испытать за время пути; возможно, от того, что она впервые видела перед собой иностранку и не знала, как ей объяснить, зачем она сюда пожаловала.

 Катя пришла ей на помощь. Она догадалась, что перед ней жена Друме, вспомнив, как он рассказывал ей о своей любимой. Её тёмные, как осенняя ночь, глаза излучали столько радости от близкой встречи с дорогим для неё человеком, что Катя без объяснений всё поняла и только спросила:

 – Вы жена Друме Вылчева?

 Радостной улыбкой осветилось лицо Елены, и она коротко ответила:

 – Да...

 – Сейчас вас проводят к нему, – сказала Катя, делая соответствующий знак находившейся здесь же дежурной сестре.

 Позже Друме вместе с Еленой разносили незамысловатые подарки врачам и сёстрам милосердия. Было заметно по выражению их лиц, что они от этого испытывают не меньшее удовольствие, чем те, кто получал подарки.

 Однажды, зайдя в палату, Катя с удивлением увидела, что Елена, чуть склонившись над лежащим на кровати Друме, вполголоса напевает ему песню, как это делают все матери мира у колыбели засыпающего ребёнка. Голос был бриллиантно прозрачен, мелодия нежная, грустная и незнакомая Кате. Она замерла у входа в палату и стала прислушиваться к словам. Это была народная болгарская песня. Одна из тысяч таких же прелестных и печальных песен, которые родил народный гений в годы мрачного чужеземного ига и многовековой героической борьбы против завоевателей.

 Эту песню Елена слышала с младенческих лет от своей матери, а та от своей. «Енычари ходият, мамо, от село на село, – пела Елена. – Мыжки рожби вземат, мамо... Енычари правят...» Катя поняла смысл этой эпической песни, которая рассказывала о том, как янычары, которые были личной гвардией турецкого султана, забирали в болгарских сёлах младенцев в качестве живой дани, чтобы сделать из них таких же янычар. Все, находившиеся в палате, затаив дыхание, слушали прекрасное исполнение песни, вспоминая родимый дом, где в детстве матери им тоже напевали подобные.

 Через несколько дней в сопровождении своей жены Друме покидал госпиталь. Его провожали все врачи и медицинские сёстры. Катя, с трогательной улыбкой обнимая Елену, наставляла Друме:

 – Берегите свою прекрасную Елену!

 Друме выполнил наставление своей сестры милосердия. Он не стал возражать Елене и тогда, когда после войны его жена собралась в далёкое и трудное паломничество в Палестину, чтобы выполнить обет, данный перед Господом. А возвращаясь домой после посещения Гроба Господня, она в течение трёх суток, не сомкнув глаз, где-то мысленно про себя, а где-то и во весь свой прелестный голос пела болгарские народные песни.



Впечатления от искренней и задушевной беседы с царицей Элеонорой в течение нескольких дней были главной темой разговоров всего персонала госпиталя. Своими чувствами Катя делилась с Тамарой:

 – Сколько душевных сил, доброты и сострадания скрывает внешняя величавость и строгость царицы!

 – И в то же время насколько она проста и доступна для окружающих! – охотно поддержала её Тамара, с интересом ожидавшая каких-либо подробностей от Кати.

 – Я невольно сравниваю её с нашими царицами и вижу, что в характере её величества Элеоноры намного больше теплоты, доброты, открытости и доступности.

 – Мне Младен рассказывал, что больных растрогало внимание к ним царицы. Каждый, кто может писать, уже написал об этом своим родным.

 Катя с интересом наблюдала за Тамарой, которая немало её удивила той интонацией в голосе, с какой она назвала имя молодого офицера. У Кати не осталось сомнений, что сердце её подруги учащённо билось в этот момент. Воображение Кати рисовало ироничную улыбку Младена, рассказывающего о своих товарищах по палате, сочиняющих письма домой. Катя уже замечала добродушную иронию на лице Младена, когда он во время её утренних осмотров раненых с такой улыбкой пикировался с Друме по какому-нибудь пустячному поводу.

 «Что бы мог значить этот блеск в её глазах? – думала Катя, слушая рассказ Тамары. – Неужели молодость и сильное обаяние этого офицера дают знать о себе?... Может быть, он чем-то напоминает Тамаре погибшего на войне жениха?... Неуместно сейчас спрашивать об этом. Поставлю только своим вопросом её в неудобное положение. Она начнёт оправдываться, краснеть. И я почувствую себя неловко. Как будто вторгаюсь в чужую душу... Сама всё расскажет, когда настанет время».

 Вскоре Катя заметила внешние перемены в подруге. Она с особой тщательностью делала себе причёску. В её скромном одеянии сестры милосердия появились мелкие детали, которые делали его по-своему элегантным. Лицо Тамары словно помолодело. На нём появился румянец, а в глазах — загадочный блеск. К ней вернулась пленительная улыбка, заставлявшая когда-то трепетать мужские сердца. Эти внешние перемены были подобны пробуждающейся весной новой жизни в полевых цветах.

 Катя ничем не показывала подруге, что замечает эти изменения. Но в глубине души у неё рождалось: нет, не чувство, а скорее какое-то смутное ощущение того, что настанет день и им придётся расстаться. Она бессознательно пыталась избавиться от этого ощущения, отвлечься от пробуждающихся новых волнений и тревожных мыслей, которые всё чаще стали осаждать её мозг.

 Против своей воли она в разговоре с Тамарой нет-нет да заговорит о Младене. К этому было достаточно поводов. Он быстро шёл на поправку. Могучие силы молодого организма успешно справлялись с недугом. Его весёлостью и остроумием заражались раненые, лежавшие в палате. Это помогало всем: врачам и сёстрам милосердия в лечении и уходе, а больным — успешно преодолевать последствия ранений.

 И стоило только Кате упомянуть его имя, как Тамара с жадным вниманием обращала на неё свой взор. На её лице загорался предательский румянец, выдававший её смущение и душевный трепет. У Кати уже не оставалось сомнений в причинах происходящего с подругой. Ей хотелось убедиться в том, есть ли у Тамары надежды на взаимные чувства у предмета её обожания. Найдя подходящий повод, она во время очередного осмотра в беседе с Младеном как бы случайно заговорила о Тамаре. Его реакция: моментально вспыхнувший багрянец на щеках, засветившиеся радостью глаза и дрогнувший голос – были для Кати лучшим доказательством его чувств. Он как заворожённый смотрел на неё, сбивчиво отвечая на вопросы, до конца не улавливая смысла её слов.

 Катя по своему опыту знала, что больные или раненые нередко влюбляются в сестёр милосердия. Но это чувство, скорее всего, можно назвать влюблённостью. Оно также быстро проходит, как появляется, если пациент выписывается и редко встречается с предметом своей увлечённости.

 В поведении Тамары и Младена проявлялась уже не увлечённость, а взаимное влечение и даже страсть. Достаточно было увидеть, как они смотрят друг на друга. Младен не спускал с неё глаз, стоило Тамаре хотя бы на несколько минут появиться в палате. Его взор загорался трепетным восторгом и обожанием под внезапно нахлынувшим сильным внутренним волнением. Её черты лица чистых линий будили в нём смутные очертания его идеала женской красоты. Спокойное и твёрдое выражение глаз Тамары свидетельствовало о целомудренной недосягаемости и гордой чистоте. Если при её появлении он спал, сохраняя на лице обычное выражение доброты и спокойствия, то даже вскользь брошенный на него взгляд Тамары своей таинственной энергией пробуждал его. А с её уходом он продолжал мысленно видеть её образ. Её голос, подобно нежной мелодии, всё ещё звучал в его воображении. Зародившаяся между ними духовная близость переходила во что-то большее. Они с удивлением убеждались в сходстве своих взглядов и вкусов, несмотря на то, что принадлежали к разным, хотя и близким, культурам. Часто им и не нужны были слова для взаимопонимания. Оно шло от их сердец, переполнявшихся одинаковыми симпатиями и антипатиями, порождая в их душах ощущение счастья.

 Как ни жестока война, она не способна уничтожить в людях чувство любви. Смерч войны сокрушает всё на своём пути. Рушатся храмы, дома и мосты. Рушатся судьбы людей. Обрекаются на голод и нищету сироты, вдовы и старики. На полях сражений навсегда остаются безымянными могилы тех, кто шёл в атаку навстречу бури из пуль и снарядов, кто замерзал в снегах и гнил в окопах. Калеками остаются тысячи и тысячи несчастных, доживая в муках свой век. И вопреки разбушевавшемуся демону смерти то тут, то там, словно пробудившись ото сна, появляются робкие ростки новой жизни, заключённые в нежных и волнительных чувствах любви.

 Приближалось время выписки Младена. Тамаре казалось, что сердце её сжимает ледяная рука. Она всё никак не решалась признаться Кате, что Младен сделал ей предложение и просил ехать с ним к нему на родину, обвенчавшись в пловдивской церкви. Вся трепеща от сомнений, Тамара набралась смелости и рассказала об этом Кате. Было заметно, что в ней боролись два чувства: опасение, что подруга может превратно её понять, расценив слова Тамары как её капитуляцию перед искушением изведать то, на что она по собственной воле сама наложила запрет. И отчаяние от мысли, что её сокровенное желание может натолкнуться на непреодолимые препятствия, которые лишат её подлинной радости бытия, чего-то совершенного и прекрасного.

 Катя готовилась к такому разговору. Но тем не менее признание Тамары отразилось на её лице таким выражением, которое подруга в первый момент расценила, как её неумение скрыть своё огорчение. Если бы Кате пришлось говорить об этом перед священником на исповеди, то она не могла бы утаить душевную боль, что ей придётся навсегда расстаться с самой близкой подругой, искренне желающей связать дальнейшую жизнь с Младеном. Однако в глубине сознания у неё зарождалась мысль, ещё не приобретшая чёткой словесной формулы о том, что если Тамара по какой-то причине лишится предстоящего счастья взаимной любви, как это случилось у неё самой в молодые годы, то на всю жизнь она останется с незаживающей кровоточащей раной в сердце.

 – Катя, ты меня осуждаешь? – спросила Тамара, терзаемая сомнениями.

 – Ну что ты, милая! – как можно ласковее отвечала Катя. – Совсем нет... Я рада, что у вас чувство взаимное! И вам ничто не мешает соединить ваши судьбы.

 Тамара не смогла сдержать слёз, столь велико было её волнение и совершенно неожиданными оказались слова подруги.

 -Только мне кажется, – продолжила Катя, – что не получится сделать так, как предложил Младен...

 Тамара перестала вытирать слёзы, насторожилась, ожидая, что скажет далее подруга. Она раньше не думала о том, что могло бы им помешать.

 -Тебе нужно получить благословение настоятельницы нашей обители... Ты же давала обет целомудрия, поступая в нашу обитель. И ты помнишь, что по уставу по истечении определённого времени наши сёстры могут выйти из обители, создать семью, но только получив благословение настоятельницы...

 – Я всё поняла, – сказала Тамара, и радостная улыбка озарила её лицо. – Я напишу прошение настоятельнице и скажу Младену, чтобы он, поправившись, ехал к себе домой... А после получения мною благословения настоятельницы приезжал в Пловдив, где мы и повенчаемся.

 – А к тому времени, может быть, и война закончится? – сказала Катя.

События на фронтах развивались так, словно невидимая рука перемешивала воинские подразделения враждующих сторон в соответствии с планом, известным только каким-то дьявольским силам. А жертвами этой мешанины становились тысячи и тысячи ни в чём не повинных человеческих жизней и несметное количество покалеченных.

 После захлебнувшегося наступления болгар на Чаталджанские укрепления здесь завязались позиционные бои, изматывающие обе армии. Более успешно для болгар складывалась ситуация в Эгейской Фракии. Вторая македонско-одринская бригада сумела захватить город Дедеагач.

 Развивая наступление, конница полковника Танева (с севера) и отряды генерала Генева (с юго-востока) вынудили турецкий корпус Мехмеда Явер-паши предпринять отчаянную попытку переправиться на левый берег реки Марица у села Мерхамли. Однако усилия турок не достигли результата.

 Явер-паша вынужден был с понурой головой предстать перед генералом Николой Геневым и вручить ему свою саблю. Он подписал капитуляцию, в соответствии с которой на милость победителя сдавал свой корпус, насчитывавший свыше десяти тысяч солдат и офицеров.

 Но торжество генерала Генева было недолгим. Ещё не закончилась церемония подписания акта капитуляции, как ему доложили о гибели его семнадцатилетнего сына Никифора, добровольцем ушедшего на фронт.

 «Никифор!... Никифор!... – мысленно проговорил смертельно побледневший генерал. – Как я мог отпустить тебя на войну?!

 Но тут же внутренний голос возразил ему:

 «Разве в его жилах не твоя кровь? И разве ты сам двадцатилетним не пошёл сражаться против турок, когда вспыхнуло Апрельское восстание?!... Или не встал добровольцем в ряды ополченцев, защищавших Шипку?!...»

 Война — это самое жестокое испытание людей, выпавшее на их долю не только на земле, но и на море.

 Болгарские моряки стремились поддержать сухопутные части. Они нанесли поражение турецкому флоту, едва не потопив крейсер «Хамидие», который всё-таки добрался до Стамбула с серьёзными повреждениями.

 Воюющие стороны приходят к пониманию немедленного начала мирных переговоров, стартовавших 25 ноября. Через девять дней был подписан протокол о временном перемирии. А 16 декабря в Лондоне собрались на конференцию делегации государств Балканского союза, Турции и послов великих держав.



Возвратившись в Софию, Элеонора, преодолевая свойственную её характеру склонность к бережливости, принимает решение заложить часть своих украшений.

 Как обычно, ужин проходил в её салоне в восемь часов вечера. Одна из фрейлин читала сделанные заранее выжимки новостей из газет. Элеонора слушала её, а сама о чём-то размышляла. Затем, оставив свиту за изготовлением шерстяных изделий и солдатских рукавиц для фронта, царица направилась в свои покои. С побледневшим лицом она достала заветный ларец. Отобрала из него два колье: один с аметистами, а другой с серебристо – чёрными жемчугами. Взяла ожерелье в три ряда из крупных, сверкающих белизной жемчужин и долго им любовалась. Ей вспомнились связанные с ним приятные моменты. Когда она доставала из ларца перстень с необычным алого цвета бриллиантом и старинный веер с ободком из алмазов, руки её нервно подрагивали. В эту ночь она долго не могла заснуть.

 Утром царица поручает фрейлине Жанне Антикар в сопровождении адъютанта направиться в ломбард с её драгоценностями. На деньги, вырученные за них, Элеонора тут же закупает протезы для искалеченных войной. Затем она открывает курсы по подготовке инвалидов и беженцев, чтобы они могли получить хоть какие-то профессии, дающие им пропитание. Оставшиеся средства идут на финансовую поддержку лагерей военнопленных. Находившиеся в этих лагерях турки, а также их союзники — французские офицеры стали раз в неделю получать мясо. За ранеными пленными ухаживали добровольные самаритянки, содержание которых также взяла на себя царица.



Фердинанд и его окружение не были довольны тем, как шли переговоры в Лондоне. Видимо, чтобы оказать давление на партнёров по переговорам, болгары начинают подготовку штурма крупного города-крепости Эдирне (Адрианополя).

 Война обострила все противоречия внутри Османской империи. Поражения на фронтах, пленение огромного количества турецких солдат, появление множества калек и раненых в городах Порты вызвали серьёзное социальное напряжение в стране. Этим не преминули воспользоваться наиболее радикальные силы, которые 23 января 1913 года организовали государственный переворот. В середине дня в зал заседания правительства Османской империи ворвалась толпа фанатиков, которые застрелили начальника штаба Назым-пашу. Они потребовали от Кямил-паши объявить об отставке правительства. Власть в стране захватили националисты — младотурки, возглавляемые Махмуд Шевкет-пашой. Он провозгласил себя великим визирем и военным министром. Министром иностранных дел стал принц Саид Халим, министром внутренних дел — Талаат бей, а главнокомандующим — Ахмет Изет-паша. Через неделю после переворота младотурки прерывают переговоры в Лондоне и возобновляют военные действия.

 На волне националистического подъёма младотуркам удалось мобилизовать дополнительные силы. Бросив их против болгар, они сумели к середине февраля оттеснить их от Чаталджанских позиций. Временные успехи своих военных (в этот период турки удачно обороняли крепость близ албанского города Шкодер от сербских и черногорских войск) делегация Порты на конференции в Лондоне пыталась использовать, чтобы обернуть переговоры, возобновившиеся 14 февраля, в свою пользу.

 Но союзники не поддались давлению и продолжали боевые действия, несмотря на лютые февральские морозы. Свирепствовала не только стужа, но голод и холера. В начале марта греки овладели турецкой крепостью Янина, а к концу марта болгары вновь оттеснили турок к Чаталджи. Самым крупным успехом болгарской армии стало взятие Эдирне и пленение шестидесятитысячного гарнизона этой крепости во главе с командующим Шукри-пашой, ставшим печально известным в истории как палач Илинденско-Преображенского восстания 1903 года. Для турок этот город является не только важным административным центром, но и своего рода сакральным местом. Здесь покоятся останки некоторых турецких султанов, а над городом высится самая большая на Балканах мечеть «Султан Селим джамия», являющаяся настоящей архитектурной жемчужиной.

 В Лондоне стороны подписали соглашение о прекращении боевых действий. Под давлением великих держав, правительства которых опасались усиления Болгарии в регионе, она вынуждена была уступить Румынии город Силистру в качестве компенсации за благожелательный нейтралитет Бухареста в войне с Турцией.



Песня, которую пела Елена, взволновала Младена и вызвала у него воспоминания об истории, рассказанной ему в детстве бабушкой Герганой. Он попросил Тамару дать ему несколько листов бумаги и карандаш. Передавая их ему, она с лукавой улыбкой спросила:

 – Не хочешь ли ты, милый Младен, стать писателем?

 – Не буду тебя обманывать, дорогая Тамара, почему бы и нет... Хочу попробовать написать рассказ, – немного зардевшись, сказал он. – Вот напишу, тогда прочту тебе. Если одобришь — пошлю в литературный журнал...

 Прошло несколько дней, в течение которых Тамара с интересом наблюдала за творчеством Младена. И вот настал момент, когда он, волнуясь, пригласил её послушать, что ему удалось написать. Он читал по-болгарски с последовательным переводом каждого предложения на русский. Ему, помимо прочего, хотелось, чтобы его возлюбленная быстрее овладела родным ему языком. Тамара про себя повторяла произносимые им болгарские фразы и всё напряжённее следила за развитием сюжета.

 В её воображении возникла картина тихой сельской идиллии в горной деревеньке. На бешеном коне в неё врывается один из её жителей с криком: «Янычары! Янычары!... Мыжки рожби вземат!...» Жуткий страх вселился в каждого. Отряд турецких янычар двигался из соседнего села, чтобы собрать «кровавую дань», как называли это болгары. Самую тяжкую и ненавистную из множества даней, которые османы наложили на народы Балканского полуострова. Кто как мог прятал мальчиков-подростков, дабы не постигла их участь — навечно покинуть отчий дом, превратившись в головорезов султана. Рассказ вёлся от имени Герганы, которой в ту пору было пятнадцать лет. Её отец Боян схватил петуха, кинжалом снёс ему голову. А кровью измазал одежду и шею своего девятилетнего сына, наказав ему лежать неподвижно, словно он мёртвый. Гергане и её матери он сказал: «Рвите на себе волосы и ревите неистово, как будто оплакиваете только что зарезанного Георгия!... Делайте всё натурально!... Иначе я за себя не ручаюсь!...»

 Подъехали янычары. Тот, что был впереди, в нарядном янычарском кафтане синего цвета с серебристыми позументами, кинжалом и пистолетами за поясом, спрыгнул с вороного коня и вальяжным шагом вошёл во двор. Его горящие злобой глаза скользили по склонившимся над убитым подростком родителям и девочке, которые горько, с завыванием, оплакивали лежащего в пыли под ярким солнцем мальчугана.

 – А ну, молчать!... – крикнул янычар по-турецки.

 От этого окрика мать и дочь вздрогнули, продолжая рыдания, а отец, размазывая слёзы по лицу, обратился к непрошеному гостю тоже по-турецки:

 – Видишь, эфенди, нашего сына убили проклятые кырджали (так называли разбойников, грабивших болгарские сёла).

 – Какие ещё кырджали? – выкрикнул янычар, в чёрных глазах которого блеснуло недоумение.

 – За полчаса до вашего появления, эфенди, налетели трое этих разбойников, – сочинял на ходу Боян. – Хотели забрать нашего телёнка..., А Георгий, – указал он на сына, – стал им возражать... Тогда один разбойник выхватил ятаган и перерезал горло нашему дорогому сыночку...

 Он громко зарыдал, изображая неутешное горе. Янычар хмыкнул, машинально хлопнул плёткой по своему сафьяновому сапогу и приблизился к лежавшему без движений Георгию. Мальчик из последних сил сдерживал себя, чтобы не шелохнуться. Налетевшие на запах крови мухи раздражали кожу лица и окровавленную шею. Под невыносимо палящим солнцем на его лице выступил пот, бисеринки которого ручейками стекали на землю. Впопыхах Боян не догадался положить сына в тень. Заметив предательский пот, янычар грубо оттолкнул мать и Гергану и со всей силы ударил плёткой по голове Бояна.

 Тамара вздрогнула от этих слов Младена, словно сама ощутила на себе силу удара ненавистного янычара. Младен, увидевший краем глаз её реакцию, понял, что сцена была описана в рассказе живо и реалистично. Спрятав самодовольную улыбку в своих пышных усах, он продолжил чтение.

 От пронзившей его невыносимой боли Боян с диким криком вскочил. Слёзы градом потекли из глаз, а он корчился, схватившись за рассечённую и кровоточащую рану на левой щеке. Янычар плёткой начал избивать родителей и Гергану, приговаривая: «Это вам за враньё!... Это вам за брехню!...» Видимо, рука его устала. Он был в бешенстве. Опустив плётку, он грозно приказал своим дружкам:

 – Забирайте этого!...

 Мать, не обращая внимания на избиения, бросилась к сыну. Но Боян, опасаясь, что её, а также их с Герганой янычары вмиг иссекут своими ятаганами, сумел удержать жену.

 Она не вынесла свалившегося на неё горя и через несколько месяцев скончалась.

 Прошло двадцать лет. Гергана превратилась в красивую, стройную и высокую девушку. Она приглянулась первому парню на селе Ивану. Он тоже нравился Гергане. И когда Иван пришёл к Бояну просить руки его дочери, он обнял по-отечески жениха и благословил молодых. У них родился прелестный сын, которого назвали Божур, что по-болгарски означает пион.

 После смерти жены Боян быстро постарел. Он не мог оставаться в доме, напоминавшем ему самые горькие дни его жизни. Вместе с зятем он выстроил новый дом недалеко от сельской церкви, чтобы можно было чаще заходить в неё замаливать свои грехи. Перебрался к дочери и зятю доживать свой век в печали о безвременной кончине жены и потере любимого сына и одновременно радуясь, как с каждым днём наливается красотой и силой его внук, которому шёл уже десятый год.

 Ничто не предвещало беды. Было начало лета. В растущих рядом с домом раскидистых буках звонко пели дрозды, приветствуя солнечный день. Воздух благоухал самшитом и розами. В это утро, чуть забрезжил рассвет, Иван оседлал своего коня и уехал на охоту.

 Неожиданно, словно весенняя гроза, на село налетела ватага янычар, наводя на всех страх и ужас. Под плачь женщин и детей и проклятья мужчин они собирали «кровавую дань». Ведь за каждого новобранца визирь выплачивал янычарам приличное денежное вознаграждение.

 Боян спрятал внука в хлев, плотно затворив дверь. Седой и согбенный он сидел рядом с хлевом, когда, еле сдерживая гарцующего коня, к нему подъехал молодой янычар. Он легко спрыгнул на землю, передал поводья своему напарнику и подошёл к Бояну. На золотом шитье его кафтана весело играли блики солнца. Красные шаровары были заправлены в сапоги багрового цвета с острыми носками, поднятыми кверху.

 – Ну, старик, – пренебрежительно глядя на Бояна, поговорил он, – показывай своего внука! ...

 – Какого ещё внука? – будто не понимая его, спросил Боян.

 – Того, о котором нам только что рассказали твои односельчане, – ехидно улыбаясь, сказал янычар.

 – Он ещё вчера вместе с отцом ушёл в горы и до сих пор не вернулся, – попытался схитрить Боян.

 Янычар побагровел от злости, отпихнул старика от входа в хлев и через несколько минут вытолкнул оттуда бледного от испуга Божура. Из дома выбежала Гергана, схватила Божура и начала со слезами на глазах умолять янычара оставить сына в покое, не забирать его. Янычар грозно крикнул ей:

 – Прочь!... Иначе зарублю тебя!...

 Его глаза налились злостью. Для острастки он даже начал вынимать ятаган из ножен. В этот момент Гергана увидела на его левой щеке широкий багровый шрам.

 – Георгий! – закричала она во весь голос, – Это же твой племянник!...

 От неожиданности, будто поражённый громом, янычар остолбенел. В течение двадцати прошедших лет никто не разговаривал с ним по-болгарски. Память мгновенно вернула его в те далёкие годы, когда на щеке у него появился этот ужасный шрам.

 – Отец! – воскликнул он, бросившись к потрясённому Бояну.

 Они заключили друг друга в объятия. А Гергана схватила обомлевшего, ничего не понимающего Божура и потащила его в дом.

 Через день Георгий забрал Божура, чтобы он не стал жертвой какого-нибудь янычара, и вместе со своим сотоварищем, таким же, как он, болгарином, пятнадцать лет назад угнанным в Туретчину, ушёл в горы, где собрал дружину и много лет мстил чужеземным угнетателям, подобно прославленному в народных песнях Индже-воеводе.

 Младен закончил читать. Несколько минут в палате стояла мёртвая тишина. Все находившиеся там раненые были поражены красотой младенового слова и эпической силой сюжета рассказа.

 – Браво, Младен! – наконец сказал один из лежавших рядом с его кроватью раненый.

 – Ти си истински юнак!... И истински писател! (Ты — настоящий молодец! И настоящий писатель!) – похвалил другой.

 – Хубав рассказ! (Прекрасный рассказ!) – оценил третий.

 Тамара смотрела на него с изумлением. Она никогда не думала, что литературное слово может так сильно воздействовать на её чувства.

 В её глазах светилась гордость, что Младен так ярко продемонстрировал неизвестное ей до того качество своей души.

 – Конечно, Младен, тебе следует направить рассказ в литературный журнал, – радуясь за любимого, промолвила она.

 Он внял её совету. Вскоре от редактора журнала пришло письмо Младену, которой очень высоко отозвался о таланте автора. Он заверил, что в ближайшем номере рассказ будет напечатан и просил направлять другие произведения.

 Младен был на седьмом небе. Исполнялась его давняя мечта: связать свою судьбу с литературой. Он выздоравливал, но пока ещё находился в госпитале. Когда Тамара получила благословение от настоятельницы, они обвенчались в одной из церквей Пловдива. Этот город очень понравился Тамаре, и она поделилась с Младеном своим желанием остаться в нём. Ради любимой он решает поселиться здесь. Как герою войны и орденоносцу ему удаётся быстро и недорого обзавестись жильём. Двухэтажный домик в старом городе с небольшим двориком, усаженным самшитом, розами и виноградником, ласточкиными гнёздами под стрехами как будто специально был создан для счастливой семейной жизни и творческих занятий.

 Война заканчивалась. Русский госпиталь готовился к завершению своей миссии. Тамара переходит на работу в городскую больницу, где всё ещё было немало раненых. Она уже выучилась болгарскому языку. Её русский акцент напоминал пациентам говор, который они слышали от царицы Элеоноры. Появление Тамары в палатах вызывало у них приятные ощущения. Каждый из них с нетерпением поджидал, когда она одарит его своим вниманием. Её добрые глаза и улыбка пробуждали в больных волю к жизни и надежду на скорое выздоровление.

 

Перед тем, как русская санитарная миссия покинула Пловдив, Катя предпринимает поездку на Шипку. Сопровождали её чиновник кметства и младший офицер санитарной команды. Возницу экипажа, который ей был предоставлен пловдивским кметом, звали Любен. Это был пожилой человек с седыми волосами и грустными глазами. По пути Катя узнала причину его печали. Недавно он получил известие, что его единственный сын погиб на войне. Катя попросила Любена вначале заехать в село, носящее имя её отца.

 В середине апреля Фракийская долина пробуждалась от зимнего сна, расцветала и превращалась в волнующую симфонию ярких цветов и весёлого птичьего гомона. Небольшая живописная деревенька, раскинувшаяся в нескольких километрах от Пловдива, утопала в зелени садов и виноградников. Предупреждённые письмом Кати о её предстоящем посещении и его цели сельский староста (в Болгарии сельского старосту тоже называют кмет) и священник отец Неделю Неделев встретили её традиционным болгарским приветствием «Добре дошла, скыпа госпожа графиня Игнатьева!» (Добро пожаловать, дорогая госпожа графиня Игнатьева!). Кмет преподнёс Кате букет ярких весенних цветов и пригласил её и сопровождающих в дом, где жил отец Неделю. На веранде дома, закрытой распустившимися лозами, стоял стол с прохладительными напитками и фруктами. Сквозь резные листья виноградника проникала синева неба. Вокруг царил мягкий и нежный зеленоватый свет.

 Катя не говорила на болгарском языке, но в госпитале научилась понимать его. Священник был более словоохотлив, чем кмет, которого на первый взгляд можно было принять за человека тихого и даже немного застенчивого. Пожилая женщина в тёмных одеждах и тёмном платке на голове, вероятно, попадья, принесла горячий ароматный кофе. Отец Неделю взял на себя, как он выразился: «Приятную миссию рассказать её сиятельству о пребывании в этом селе чуть более десяти лет назад её батюшки — дорогого для каждого болгарина генерала графа Игнатьева, его супруги Екатерины Леонидовны и сына Леонида».

 Говорил он красивым баритоном. Кате показалось, что в компании, состоящей из шести человек, его речь звучала даже излишне патетически. Из его слов следовало, что всё село и крестьяне из окрестных деревень вышли встречать русскую делегацию во главе с генералом Игнатьевым и членами его семьи, когда они ехали в Пловдив после открытия на Шипке русского храма-памятника. Встреча была очень торжественной. Именно тогда жители обратились к его сиятельству с просьбой дать согласие на то, чтобы его именем было названо это село.

 – С тех пор, – сделал он ударение на последних словах, как бы намекая Кате, что немалая заслуга в этом принадлежит и лично ему, – имя графа Игнатьева увековечено на нашей земле.

 Катя поблагодарила кмета и священника, а также всех жителей села за то, что хранят память о её отце. Она сказала, что хотела бы в дар местной церкви подарить два подсвечника, которые изготовлены мастерами города Самокова.

 Церковь находилась рядом с домом отца Неделю. Священник попросил Катю пройти в храм. Любен взял лежавшие в коляске подсвечники и поставил их перед алтарём. Катя привлекла внимание кмета и отца Недею к надписи, сделанной на подсвечниках: «В память раба Божьего графа Николая Павловича Игнатьева».

 Священник поблагодарил Катю за этот ценный дар и заверил, что его будут бережно хранить все последующие поколения жителей села.

 Затем Катя помолилась у иконы Святого Николая и передала священнику деньги на помин души раба Божьего Николая и раба Божьего Владимира, коротко рассказав о своём брате и его героической гибели. Когда они вышли из церкви, то, к удивлению Кати, почти все жители села, включая и малых детей, собрались, чтобы поприветствовать графиню Игнатьеву. Кмет села попросил Катю сфотографироваться со всеми в память о её посещении. На переднем плане разместилась детвора, нарядно одетая по такому необычному случаю, за нею седобородые старцы в папахах и круто закрученных усах, в центре вместе с гостями кмет и священник. А на заднем плане — селянки.

 Поскольку Кате предстояла в этот день дальняя дорога, она попрощалась с гостеприимными хозяевами и продолжила свой путь.

 Всё вокруг дышало благоуханием весны. Безоблачное небо над головой, залитая солнцем широкая долина, уходящая в белесую даль к горам цвета лазури, и ласковое дуновение ветра располагали к размышлениям.

 «Сколько страданий приходится претерпеть человеку, чтобы начал распускаться цветок его счастья и благополучия? – думала Катя. – Какие испытания встретились Тамаре на её жизненном пути до появления настоящей любви и обретения безмятежного женского счастья? И так почти во всём ... Какие неимоверные усилия, нервные расстройства и смертельные угрозы пришлось преодолеть папеньке, чтобы защитить интересы своей страны и добиться освобождения болгар. Но только к концу жизни он ощутил плоды своих деяний и благодарность со стороны многострадального болгарского народа ... Весь наш госпиталь работал, как говорят сами болгары, «всеотдайно» (самоотверженно). Те, кого мы лечили, никогда не забудут, что русские врачи и сестры милосердия спасли их от неминуемой гибели. А что может быть благороднее этого? ... Как помнят болгары баронессу Вревскую, так, надеюсь, они будут помнить и нас ...»

 Справедливости ради следует сказать, что и в судьбе самой Кати Игнатьевой отразилась эта истина: ведь за возвышенной красотой её внутреннего мира скрывалось нечто драматическое. Через какие душевные страдания ей довелось пройти, чтобы найти, наконец, успокоение и то дело, которому она была готова служить до последнего дыхания? Если она и не испытала радости материнства и блаженства семейного счастья, зато скольких людей она спасла от смерти, а скольким страдальцам вернула полноценную жизнь и здоровье?

 Время работы в госпитале у Кати было наполнено заботами о больных. У неё не оставалось возможности наблюдать за стремительным шествием весны по болгарской земле. И сейчас, сидя в коляске, она открывала для себя удивительное очарование этой многоликой страны. С радостной силой она ощутила близкие черты красоты Фракийской долины с бесконечной ширью российских просторов. Так же, как весной в окрестностях родного села Круподеринцы, здесь то и дело её взору попадались домики, окружённые цветущими садами яблонь, напоминающими белые облака, сошедшие с небес, или нежно-розовые убранства невест, в которые нарядились абрикосы и персики. По закрайкам дороги цвели яркие маки, словно выступившая из земли кровь, пролитая здесь за многие столетия в жестоких баталиях против завоевателей, чьи орды стекались сюда из различных краёв. Роскошные медово-жёлтые соцветия медуницы своим тонким запахом привлекали тысячи пчёл и шмелей, спешащих собрать сладкий нектар. Над цветами порхали, переливаясь радугой, беззаботные бабочки. А воздух звенел от бесконечных песен цикад и кузнечиков.

 Миновав долину, дорога пошла в горы, поросшие густыми лесами и кустарниками. Со слов Любена Катя узнала, что эти горы укрывали бесчисленные отряды (Любен назвал их «четы») гайдуков, которые не хотели мириться с всевластию османов, совершая набеги на караваны султанов и всевозможных пашей. За горами следовала знаменитая Розовая долина. Катя знала о ней из рассказов отца и матери. По наполненному нежным розовым ароматом воздуху она поняла, где они находятся, хотя розы еще были в нераспустившихся бутонах. На плантациях работали только женщины и старики. Всех мужчин забрала война. От своих родителей Катя унаследовала счастливое качество души — радоваться мирному труду земледельцев, погожим летним дням, сулящим богатый урожай, который у людей, добрых душой и искренних сердцем, всегда ассоциируется с самым бесхитростным и мирным счастьем на земле.

 Вскоре показались золотые маковки церкви на изумрудном фоне освещённых полуденным солнцем гор.

 – Това е Шипка (это — Шипка), — пояснил Любен, хотя Катя сразу поняла это по характерной архитектуре видневшегося храма.

 Он напомнил ей многие церковные сооружения, которые она видела в Санкт-Петербурге и в Москве. Может быть, в этом и заключался особый архитектурный замысел его авторов.

 Знавший о том, когда прибудет дочь графа Игнатьева из её письма, настоятель храма Рождества Христова отец Ферапонт, встретил Катю со всем полагающимся случаю радушием. Священник своей внешностью внушал уважение всякому, кто его видел впервые. Он был высокого роста, плечистый, с широким крестьянским лицом. Кате показалось, что ему не более пятидесяти лет, хотя окладистая борода изрядно поседела. Его большие голубые глаза излучали доброту и почти детски-кроткое выражение. После осмотра храма, в ходе которого священник подробно рассказал ей о перипетиях строительства и заслугах Николая Павловича, а также матери генерала Скобелева Ольги Николаевны, благодаря которым этот храм-памятник появился у подножья легендарной Шипки, отец Ферапонт в присутствии Кати отслужил молитву. Катя вручила ему икону Святого Николая, переданную Екатериной Леонидовной в дар этому храму. Затем отец Ферапонт попросил Катю сделать запись в книге посетителей о своих впечатлениях.

 Это был для неё волнующий момент. Катя понимала, что оставленные ею слова прочтут многие. И каждый при этом будет вспоминать её отца. Она задумалась, припоминая, что рассказывали ей родители о Болгарии и эпических сражениях русских людей за эту землю. В это мгновение она словно увидела перед собой образ Николая Павловича. Он как бы говорил ей слова, которые она начала записывать красивым почерком.

 Закончив писать, она прочла текст отцу Ферапонту:

 «Неизгладимое, величественное и умилительное впечатление сделал на меня шипкинский храм с его золотыми главами среди Балкан, там, где пало столько славных мучеников-бойцов за высокую идею: освобождение от тяжёлого векового ига своих братьев болгар. Вечная память всем павшим героям, как тут, так и во всей долине, и во всей Болгарии! Пусть память о них служит нераздельными узами между нашими братскими народами. Пусть не умрёт и память о моём незабвенном отце — создателе этого храма-памятника! Спасибо отцу Ферапонту, сумевшему своей горячей русской душою украсить это святое для каждого русского место!

Гр. Екатерина Игнатьева, дочь гр. Николая Павловича. Шипка, 18 апр. 1913 г.»

Отец Ферапонт искренне расчувствовался и поблагодарил Катю за то, что «её сиятельство не забыла и его скромные труды».

 – Ваше сиятельство, – обратился он, глядя на неё своими добрыми глазами, – не откажите мне в любезности — быть моей дорогой гостьей и отужинать, чем Бог послал...

 За ужином он рассказывал ей и сопровождавшим Катю о многомесячном сражении за этот перевал, о богатырях генерала Скобелева, разгромивших укрепления турок у подножья Шипки, о трудностях при сооружении храма-памятника.

 Эту ночь Катя провела в селе Шипка, там, где несколько десятилетий назад разыгралась одна из самых страшных битв за свободу этой многострадальной земли.

 Вечером у неё защемило сердце от красоты южной Болгарии, над которой раскинулось вспыхнувшее алым пламенем небо, освещённое солнцем, опустившимся за противоположные вершины. Лиловая дымка быстро накрыла поля и предгорья. Во мраке замелькали огоньки деревень. Звенящую тишину разорвали пронзительные соловьиные трели. На горы и долину быстро, как это бывает в Полуденном мире, опустилась непроглядная ночная тьма, в которой необычайно яркие звезды своим мерцанием будили фантазию Кати, подсказывая ей сюжеты: один романтичнее другого. В этот момент графине показалось, что каждая звезда — это вознёсшаяся в небеса душа умершего и близкого ей человека. «Вон там, на самой яркой, – подумала она, – поселилась душа моего дорогого папеньки. А вон на той, которая рядом, находится душа нашего дорогого Володи». У неё выступили слёзы. Она начала молиться, продолжая глядеть на эти звезды:

 «Помяни, Господи, души усопших рабов Твоих, родителя моего Николая и брата моего Владимира и всех сродников по плоти; прости их вся согрешения вольная и невольная, даруя им Царствие и причастие вечных Твоих благих и Твоея безконечныя и блаженныя жизни наслаждение ...»

 После молитвы на сердце у неё сделалось легко и светло.

 На следующее утро Катя встала рано. Она решила немного побродить по селению, расположенному рядом с храмом, чтобы сохранить в памяти впечатления от этого места, удивительной красоты. Неожиданно для неё проходивший мимо подросток поприветствовал её по-русски.

 – Ты знаешь русский язык? – удивилась она.

 – Да, ваше сиятельство, – бойко ответил он.

 – А кто тебя научил?

 – Мой дедушка... он русский, – почти без акцента горделиво заявил мальчик.

 – А как его зовут? – всё больше удивляясь, спросила Катя.

 – Никифор Иванович Брюхнев.... Это он мне сказал, что к нам в село Шипка приехала графиня Игнатьева.

 – А тебя как зовут?

 – Тоже Никифор, – с достоинством ответил подросток.

 – Очень приятно, Никифор, познакомиться с тобой... И особенно мне приятно, что ты говоришь по-русски... А скажи мне, Никифор, как оказался твой дедушка здесь?...

 – Он был терским казаком и вместе с генералом Скобелевым воевал против турок... В боях на Шипке его тяжело ранило. Русские войска погнали турок к Одрину, а дед остался здесь. Его вылечила моя бабушка. После они поженились. Когда я был совсем маленьким, дед меня учил русскому языку и русским песням.

 – О! Ты даже русские песни знаешь? – улыбнулась Катя.

 Наверное, заметив её улыбку, Никифор решил, что графиня сомневается в его словах. В доказательство свое правоты он тут же запел:

 – Волга, Волга, мать родная.

 Волга, русская река,

 Не видала ты подарка

 От донского казака!

 Последние слова Никифор повторил дважды.

 Катя невольно зааплодировала и со словами: «Браво! Браво!» обняла симпатичного и приветливого мальчугана. Она поблагодарила его за песню и, прощаясь с ним, пожелала ему успехов в жизни и попросила передать приветы дедушке Никифору и бабушке, которая спасла жизнь русскому казаку.

 

Русские песни вновь зазвучат здесь спустя много лет.

 Пройдут два десятилетия. Отгремят орудия Балканских и Мировой войн, Гражданской войны в России.

 Непостижимые законы судьбы забросят сюда другого случайного знакомого графини Игнатьевой – артиллерийского офицера Виктора Александровича Простова. Позади у него – огненные годы сражений на Кавказском фронте, в русской Добровольческой бригаде, в армии генерала П.Н.Врангеля, трагическая эвакуация из Крыма, тяготы и лишения в Галлиполи. Он был уже в чине полковника, когда оказался вместе со своей семьёй (женой Марией Николаевной, урождённой Буниной, сыновьями Евгением и Борисом) в селе Шипка в Приюте Союза Русских Инвалидов в Болгарии. Через несколько лет сюда же после смерти мужа, скончавшегося в возрасте 79 лет, прибудет из Варшавы его тёща – Елена Ивановна Бунина, урождённая Гаевская. Её муж – Николай Николаевич Бунин участвовал в русско-турецкой войне 1877-1878 гг. и в русско-японской войне. Награждён за храбрость многими орденами. За четыре года до Великой войны произведён в полковники с увольнением от службы.

 Настоятель храма-памятника Рождества Христова отец Сергий рассказал полковнику Простову о том, благодаря чьим невероятным усилиям был создан этот величественный русский собор у подножия легендарной Шипки, а также то здание, в котором разместился дом инвалидов, и показал запись в Книге посетителей, оставленную графиней Екатериной Николаевной Игнатьевой. Виктор Александрович вспомнил свою встречу с графиней. Её образ, словно наяву, возник перед ним. Комок к горлу подступил у закалённого в боях офицера, когда он прочёл её проникновенные строки, обращённые к будущим поколениям русских и болгарских наследников сражений за освобождение страны, которая теперь дала приют беженцам из России. Не будь рядом отца Сергия, наверное, полковник не удержался бы от слёз. Он усилием воли подавил минутную слабость и, поблагодарив любезного священника, вышел из храма.

 Со стороны могло показаться, что этот высокий средних лет полковник с щеголеватой выправкой и тщательно выбритым мужественным аскетическим лицом, с поседевшим ёжиком русых волос и удивительно проницательным взглядом появился в этом тихом, удалённом от больших городов месте случайно. На самом деле у него была миссия: помогать в работе заведующему Домом инвалидов, в котором находились более ста обитателей. Среди них в прошлом – генералы, старшие и младшие офицеры, хорунжии и урядники, казаки и рядовые, один тайный советник, дипломат и член III Государственной думы. Некоторые были с жёнами и детьми. Многие имели прекрасное образование. Половина из находящихся здесь окончательно потеряли трудоспособность. Остальные – частично. Рядом с паралитиками лежали психически больные, а с дряхлыми стариками – относительно молодые люди, умирающие от туберкулёза. У некоторых ампутированы конечности.

 Тяжело было у Виктора Александровича на сердце.

 «Как могло случиться и по чьей вине это произошло, – задавался он вопросом, – что русские люди, в жестоких боях против турок обагрившие своей кровью вершину этой горы, а также их потомки сегодня находятся здесь на положении неприкаянных беженцев, орошая своими горькими слезами подножие этого святого для русского и болгарского народов места? Некоторые из инвалидов храбро сражались в боях. Получили высокие отличия императора. А сейчас влачат жалкое существование, доживая свои последние дни в голоде и нищете, в полном забвении на родине. Они словно выброшены жизнью на обочину истории. У них нет ни паспортов, ни гражданских прав в принявшем их государстве, ни позволения покинуть это место. Они живут только воспоминаниями о прошлой жизни, без возможных перемен к лучшему. Человек, оказавшийся в тюрьме или на поселении в ссылке, живёт надеждой на освобождение. А у нас нет и этого».

 Усилием воли и своей сохраняющейся аристократической воспитанностью большая часть инвалидов старалась не утерять своего достоинства, преодолевая старческую и болезненную немощь, из последних сил держать выправку настолько, насколько это позволяли физическое состояние и до крайней степени заношенная, но оберегаемая пуще глаза одежда. Их манеры начали перенимать жители селения, с которыми благодаря близости языков довольно быстро установилось дружеское общение.

 Заботливое, подлинно милосердное отношение к инвалидам медицинского персонала и руководителей Приюта, в том числе и Виктора Александровича, позволило продлить их дни, удержать от того, чтобы они не спились и не покончили с собой от безысходности, занять их, пусть самой элементарной, работой.

 Здесь не замирала духовная жизнь. Отец Сергий сумел создать из них церковный хор, который пел на балконе колокольни и который приходили слушать болгары из окрестных селений. Творческие натуры выражали себя в своих произведениях: стихах, песнях, повестях, рассказах и мемуарах – без надежды, что они когда-либо увидят свет. Были и мастера по изготовлению игрушек, были и художники. Всю свою саднящую душу тоску по родине, печаль и невыплаканную боль по близким, которых им не суждено было встретить вновь, передавали они в своём творчестве. Прошедший Мирровую войну и потерявший обе ноги во время Гражданской, прапорщик Александр Овсянников оставил великолепные картины, которые и сегодня хранятся в семьях тех, кому повезло их приобрести. На них он талантливо запечатлел трогательные своей изысканной простотой пейзажи российской природы, которые хранила его память. Все инвалиды грезили о родине. На протяжении оставшихся дней память возвращала их во снах то в беззаботные детские годы, то в минуты счастливой любви, то они видели грустные глаза родителей, когда покидали свой отчий дом, то взрывы и пожарища прошедших войн.

 Иногда Виктора Александровича Простова посещала мысль, что русский Дом инвалидов на Шипке похож на осколок гигантского айсберга, которым является Россия, плывущая в бесконечность в Мировом океане. Такие осколки рассеяны по всему миру. Они сияют хрустальными гранями талантов, отражающих богатство русской цивилизации. Течениями, омывающими айсберг, он всё более истончается, а с каждой новой эпохой количество таких осколков увеличивается.

 «Где начало и в чем причины этого? – спрашивал он себя. – Не в том ли расколе русской нации, который произошёл при Петре Великом? Не в тех ли центробежных силах, которые под предлогом осчастливить русский народ, стремились уничтожить самодержавие, а в результате уничтожили Российское государство?»

 Иногда у него возникало сомнение: «Неужели в характере русского человека есть какой-то червь противоречия, принуждающий его не к согласию со своими соотечественниками, а к раздору с ними. Ведь даже в таком малом сообществе, как наш Дом инвалидов, «кирилловцы» постоянно в контрах с «николаевцами», а «монархисты-легитимисты» спорят с «монархистами-конституционалистами», инвалиды, которые входят в Союз инвалидов, не могут найти общего языка с теми, кто в этот Союз не входит. Вражда между ними порой доходит до крайней формы: они месяцами и даже годами не разговаривают друг с другом. И это происходит с людьми, стоящими на пороге вечности. Найдётся ли в народе сила, способная прервать этот заколдованный круг? Или айсбергу-России уготована историей судьба в далёком будущем растаять так, как это происходит с теми гигантскими глыбами льда, которые попадают в тёплые течения Гольфстрима?»



Покидая Шипку, Катя любовалась картиной просыпающейся природы. Над её головой от одного края неба до другого будто проносились горящие стрелы, столь яркими бликами вспыхивали лучи восходящего солнца. С долины в ущелья, подобно клубам дыма, поднимался туман. На траве алмазными брызгами заблестели капли росы. Перед её взором открылась бесконечная вереница пропастей, обрывов, ущелий, лесов и хребтов горной цепи, носящей имя Средняя Гора. Вершина её вздымалась в самое поднебесье, к белым кучевым облакам. Красота природы обладает загадочной, священной магией, с неотразимой силой воздействующей на человека.

 Кто способен понимать эту красоту, восхищаться ею, тот делается сильнее, добрее и благороднее, созерцая гармонию природы. Поэты и писатели посвящают ей самые вдохновенные строки, а художники воспевают её прелести в проникновенных полотнах. Красота чудесным образом воздействует на чувства и настроение человека. Он начинает улыбаться, солнечным светом освещены его мысли и воспоминания. В этом сокрыта одна из величайших и вечных тайн мироздания. Люди пожилые молодеют душой, а юные становятся мудрее. В них просыпается желание добрых и благородных дел.

 С таким настроением и такими желаниями Катя возвращалась в Пловдив. А через несколько дней русский военно-полевой госпиталь покинул Болгарию.



 В конце мая государства Балканского союза подписали с Турцией Лондонский мирный протокол. Согласно ему Османская империя потеряла Македонию, а также значительные части Фракии и Албании, которая стала независимой. Но территориальный раздел, навязанный великими державами без учёта исторически сложившегося народонаселения, не устроил бывших союзников. Столкновения между болгарскими и греческими частями в Западной Македонии начались ещё в конце февраля, за три месяца до подписания Лондонского протокола.

 Понимая, что военные успехи Болгарии могут привести к политическому дисбалансу на Балканском полуострове, власти Греции и Сербии, заключившие между собой военно-политический союз против Софии, начинают переговоры с Румынией с целью создания тройственного антиболгарского союза. Бухарест предлагает заключить аналогичный союз Стамбулу.

 Обстановка на полуострове накалилась настолько, что вспыхнувший военный конфликт грозил втянуть в себя и великие державы. Российский император Николай II предостерёг Белград и Софию политическими санкциями против того, кто первым начнёт военные действия. Болгария настаивала перед Россией и другими великими странами провести арбитраж по македонскому вопросу, чтобы урегулировать сербско-болгарский территориальный спор.

 Но российская дипломатия, подобная Буриданову ослу, не отважилась предпринять конкретные действия, не желая сориться ни с той, ни с другой стороной. Болгарию такая позиция не устраивала. Фердинад выдвигает Петербургу ультимативное требование: в семидневный срок провести арбитраж. В противном случае он грозил начать войну против Сербии и Греции. Обострение на Балканах было на руку Австро-Венгрии, привыкшей чужими руками таскать каштаны из огня. 27 июня Румыния предупредила Софию, что выступление против Сербии будет означать румыно-болгарскую войну. Спустя два дня болгарская армия перешла в наступление в направлении Фессалоник.

 Царь и его окружение, опьянённые предыдущими победами, вместо того, чтобы поберечь свой народ, рассчитывали на то, что им удастся быстро справиться с греческими войсками, а затем всеми силами перейти в наступление против Сербии и разгромить её ещё до того, как Румыния проведёт мобилизацию своей армии. Вопреки мнению высшего военного руководства Фердинанд бросает войска на сербские и греческие позиции. Но суровая правда жизни спутала все карты болгарских стратегов. Последствия этого неразумного шага будут ужасными. Война оставит незаживающие раны в национальной психологии братских по существу народов, которые дают о себе знать и в нынешних поколениях.

 Мы не ставим целью подробно рассказать о событиях Балканских войн. Эта привилегия по праву принадлежит историкам.

 Словно по какому-то неведомому людям высшему умыслу подземные силы обрушили на центральную часть Северной Болгарии жестокое землетрясение, ставшее грозным предупреждением царскому правительству о грядущей национальной катастрофе.

 Царица Элеонора беды народа уже воспринимала как своё собственное несчастье. 28 июня, через час после землетрясения, она распорядилась опубликовать в софийских газетах призыв к гражданскому сочувствию к пострадавшим и сбору необходимых средств. В тот же день её величество в сопровождении фрейлины и адъютанта, к тому времени уже оправившегося от ранения, но с сильной хромотой, направляется в район бедствия. То, что им пришлось увидеть, превзошло все самые тягостные предчувствия. Древняя болгарская столица была в руинах. Из-под развалин слышались стоны и призывы о помощи. Обезумевшие от ужаса и мук женщины рвали на себе волосы и взывали к Всевышнему о помощи. Здание гимназии «Святого Кирилла», где находились раненые на фронтах, было разрушено до основания.

 Царица, бросившаяся помочь маленькой девочке, наполовину зажатой свалившейся на неё балкой, но всё ещё живой, была отстранена подоспевшим спасателем, который её не узнал и проворчал: «Идите, идите, госпожа, это работа не для вас...»

 После Тырнова Элеонора посетила Горна Оряховицу и Лясковец. Повсюду она поручала раздавать пострадавшим денежные суммы от её имени. Увиденные страдания и ужас разрушений потрясли её. Слёзы душили Элеонору. Но усилием воли она подавляла их, не желая показать слабость сопровождавшим её.

 На обратном пути в Софию у Элеоноры повторился болевой синдром. И вновь она отказалась от медицинской помощи, запретив, как это было близ Читалджанского фронта, упоминать когда-либо «о её временном недомогании».

 Принцесса Елизавета фон Ройс вспоминала, что вскоре после заключения перемирия, в конце ноября 1913 года, она встретилась с сестрой. Элеонора выглядела неважно, жаловалась на частые боли в животе. Врачи предполагали, что у неё гастрит. Однако она была убеждена, что боли — результат её переутомления.

 – Мне будет достаточно немного отдохнуть в любимом Эвксиновграде, – говорила царица, – чтобы восстановить свои силы.

 По неведомым законам бытия судьба почему-то оказывается несправедлива и жестока к людям сострадательным и милосердным.

 Для гордого характера Элеоноры было большим испытанием переживать обрушившиеся на Болгарию поражения на фронтах против сербов и турок, вступивших 12 июля в войну против болгар. А через два дня румынская армия вторглась в Северную Болгарию. Почти не встречая сопротивления, румыны двинулись в направлении Софии и Варны. Армия Порты к 23 июля освободила Восточную Фракию и овладела Эдирне.

 Понесённые ранее огромные жертвы за возврат исконных болгарских земель к югу от Родопских гор оказались напрасными. Бессмысленно и самоубийственно было продолжать войну. Болгарское правительство, как за последний шанс, хватается за предложение греческого короля Константина о перемирии, которое было заключено 30 июля в Бухаресте. А десять дней спустя здесь же, в румынской столице, был подписан мирный договор между Болгарией, Грецией, Румынией, Сербией и Черногорией. В результате большая часть Македонии отходит Греции и Сербии. Афины получают также часть Западной Фракии. Болгарии удалось сохранить за собой юго-восточный район Пиринской Македонии и часть Западной Фракии с портом Дедеагач на Эгейском море. Румыния получила болгарскую Южную Добруджу с городами Туртукай и Балчик.

 В самом конце сентября Болгария и Турция заключают Константинопольский мирный договор, согласно которому туркам отходит основная часть Восточной Фракии с городом Эдирне, а Болгария сохраняет за собой лишь небольшой район с пограничным городом Малко Тырново. Всё, что было завоёвано в боях, бездарно проиграно политиками. Розы былых вожделений болгарского царя и надежд его полководцев осыпались, словно их поразил внезапно ударивший мороз.

 Как известно, к лету 1914 года в Европе политическая обстановка накалилась до такой степени, что достаточно было одной искры, чтобы вспыхнуло всемирное пламя. И этой искрой стал террористический акт, совершённый в Сараево сербским националистом Гаврило Принципом против австро-венгерского наследного принца Франца Фердинанда. Босния и Герцеговина с 1908 года была аннексирована Австро-Венгрией. Но для императора Франца Иосифа этот теракт, хотя и произошедший не в Сербии, был достаточным поводом, чтобы объявить войну Белграду и таким образом реализовать свои давние планы территориальной экспансии побережья Адриатики. В военный конфликт быстро оказываются втянутыми Германия, Россия, Великобритания, Франция, Черногория и даже Япония. А через некоторое время не остаются в стороне и Османская империя, Италия и Португалия.

 Вкусившему сладость военных побед болгарскому царю Фердинанду хотелось вернуть утраченное. Поэтому он, несмотря на призывы прагматически мыслящей части общества сохранять нейтралитет, примыкает к германскому блоку в 1915 году, полагая, что пожар разгоравшейся Мировой войны обойдёт его стороной.



Царица Элеонора по велению своей души стремится быть вместе со своим народом в эти тяжёлые для него годы. Обществу Красного Креста она жертвует с 1914 по 1915 год около сорока тысяч левов. Элеонора убеждает депутатов Народного собрания проголосовать за выделение большой суммы на строительство и покупку необходимого оборудования нервно-психиатрической клиники при Александровской больнице. Царица не переставала поддерживать дарениями санатории, больницы и приюты для сирот. Организует бесплатные столовые для детей. При её непосредственном участии создаётся специализированный санаторий в Варне для больных туберкулёзом, интернат для слепых и глухонемых детей, которому она подарила тридцать тысяч левов. Вместо подарка к своему дню рождения она оказывает финансовую помощь болгарским инвалидам и жертвам войны. Денежные средства на благотворительность Элеонора получает за счёт реализации принадлежащих ей драгоценностей.

 В неприкосновенности остаются только несколько самых памятных для неё украшений, среди которых подаренное графом Оспени изумрудное ожерелье с его монограммой.

 Однажды вечером, прежде чем отойти ко сну, её величество достала свой сокровенный ларец и долго любовалась находящимися в нём драгоценностями. С каждым из них были связаны какие-то памятные моменты. В этом колье она была на балу во дворце Сан-Суси в Потсдаме. А эти жемчужные бусы украшали её во время приёма в Бельведерском дворце в австрийской столице. Элеонора полузакрыла глаза и задумалась. «Да мало ли в жизни было приятных и памятных мгновений, – сказала она себе. – Все они останутся в моём сердце. А если на вырученные за эти драгоценности деньги многие поправят своё здоровье, то и в их сердцах останется добрая память...»

 На следующее утро, после завтрака, царица пригласила фрейлину Жанну Антикар и флигель-адъютанта, произведённого уже в подполковники, и слегка дрогнувшим голосом приказала им отправиться к ювелиру Леону Майеру с очередной партией драгоценностей.

 – Деньги мне понадобятся для закупки в Финляндии медицинских тележек для вывоза раненых, – быстро овладев собой, пояснила она. – Поэтому деликатно дайте понять господину Майеру, чтобы он не очень скаредничал...

 Благотворительная деятельность раскрыла её блестящие дипломатические качества. Используя родственные и дружеские связи в правительственных и медицинских кругах Австро-Венгрии и Германии, Элеонора добивается создания ортопедического института в Болгарии, столь необходимого во время и после войны. Для его организации прибывают специальные австро-венгерская и германская медицинские миссии. При институте открывается профессиональное училище для инвалидов. В нём искалеченные войной люди получают возможность подготовиться к мирному труду и постепенно залечить свои физические и душевные травмы.

 Болгары оценили милосердие своей царицы. Они между собой с теплотой говорили о ней, называя её «Матерью фронтовиков». По инициативе Элеоноры проводятся акции в помощь бедным семьям фронтовиков и детям-сиротам. На собранные средства, а также на её личные сбережения в Австро-Венгрию и Германию бесплатно направляются на лечение военные инвалиды и слепые солдаты, и офицеры.

 Принцесса Елизавета с восхищением наблюдала за тем, как её царственная сестра всецело посвятила себя благотворительной деятельности. Принцессе тоже чем-то хотелось помочь сестре. Она испытала истинное удовольствие, когда Элеонора энергично поддержала её совет.

 – Милая Эли, – робко обратилась к ней Елизавета, не будучи уверенной, что сестра разделит её мнение, – ты в последнее время очень озабочена тем, как повысить профессиональный уровень врачей и медицинских сестёр.

 – Да, родная, – ещё не поняв, к чему клонит Елизавета, согласилась царица. – Наш медицинский персонал значительно отстаёт от европейских стандартов.

 – У тебя же установились хорошие дружеские связи с американским президентом Вудро Вильсоном, да и прежний президент Теодор Рузвельт благоволит к тебе, – она сделала паузу, наблюдая, как отреагирует Элеонора. И заметив, что её слова доставили сестре удовольствие, продолжила: – Почему бы тебе не обратиться к ним, чтобы они посодействовали через Американский Красный Крест о направлении специалистов в создаваемое тобой медицинское училище.

 Тень улыбки появилась у Элеоноры. Она с тем умилительно-ласкательным выражением на лице, какое бывает у матери, желающей поощрить своё дитя, тихо произнесла:

 – Замечательная идея, дорогая Зизи!... Благодарю тебя, – и, сделав небольшую паузу, добавила: – Сегодня же поручу от моего имени подготовить такое обращение.

 Через некоторое время в Болгарию прибыли из Америки сёстры милосердия Хелен Скотт и Рахиль Торес, которые по новой методике стали преподавать в училище медицинских сестёр.

 В частных беседах с ней американки намекнули её величеству, что младший медперсонал в Болгарии получает низкую зарплату. Элеонора сумела добиться увеличения оплаты болгарским медицинским сёстрам и введения более лёгкой и комфортной униформы для всего медицинского персонала.

 Бурная историческая судьба Болгарии оставила на её земле очень сложную ткань этносов и вероисповеданий. Бывая в военно-полевых госпиталях, встречаясь в городах и селениях с людьми разных социальных слоёв, Элеонора, благодаря своему глубокому интеллекту, поняла, насколько тонкую материю представляет собой этнорелигиозная специфика её новой родины. Эта специфика таила в себе немало противоречий, которые при определённых обстоятельствах могли обостряться до крайней степени. Тонкая интуиция и присущий её натуре внутренний такт позволяют ей с максимальной деликатностью балансировать между представителями разных этнических групп и вероисповеданий.

 Она поддержала инициативу Великотырновского митрополита Иосифа издавать теоретико-практический журнал «Вера и сила», который помогал творчески решать проблему вероисповедания и веротерпимости в болгарской армии. Этот опыт в ту эпоху был уникальным среди воюющих армий. Посещая лагеря военнопленных, её величество постоянно внушала их персоналу, что «пленные уже обезоружены и врагами не являются», поэтому требуют к себе гуманного отношения.

 По-своему красноречивым является факт награждения царицы вторым крестом за храбрость, который ей был вручён перед военным строем недалеко от города Кюстендил под овации фронтовиков. Звонким эхом разнеслись по окрестностям дружные возгласы военных в её честь. (Первым русским крестом она награждена за участие в русско-японской войне).

 Подвижничество Элеоноры получило признание не только в Болгарии, но и в других европейских странах. Во Франции демонстрировался документальный фильм о её участии в создании военно-полевых госпиталей и оказании помощи больным и раненым. По окончании фильма восхищённые зрители стоя аплодировали деяниям болгарской царицы.

 Самочувствие Элеоноры ухудшалось. Принцесса фон Ройс с болью в сердце наблюдала за тем, каких усилий стоит её сестре борьба с недугом. Она пытается уговорить Элеонору отказаться под благовидным предлогом от приглашения в Соединённые Штаты, опасаясь, что та не выдержит путешествия за океан. Во время их встречи в Вене, куда её величество прибыла по пути в Гамбург, откуда отправлялся корабль в Нью-Йорк, Елизавета обратила внимание на появившиеся тёмные круги под глазами Элеоноры. Это был знак её бессонных ночей, проводимых в физических страданиях.

 – Эла, может быть, ты откажешься от этой поездки? – робко вполголоса начала Елизавета.... – Всё-таки предстоит долгий путь. Морская болезнь... Другой климат... Тебе придётся преодолевать по Америке большие расстояния, – сказала она с чувством бесконечной жалости и замерла в ожидании ответа.

 – Знаю, дорогая, знаю, – с некоторой обречённостью промолвила Элеонора.

 – Неужели тебя туда влечёт слава? Ведь о тебе и твоих благодеяниях и так уже знает весь мир, – робко заметила сестра.

 – Пойми, милая, это важно не для меня... А для Болгарии...

 Наступило молчание.

 – Но эта поездка может стоить тебе жизни!... – умоляюще проговорила Елизавета.

 – Знаешь, родная, я много думала об этом... и пришла к убеждению, что жизнь — это единственное сокровище, которым стоит пожертвовать ради того, что переживёт самою жизнь... Извини, конечно, за патетику...

 Видя, что сестра была несколько обескуражена её словами, Элеонора продолжила:

 – Понимаешь, Лизхен,... человек ведь не может взять с собой свою жизнь на тот свет... Только совершённое им добро на этом свете, только благие дела во имя других,... только они будут сопутствовать ему в бесконечной ночи смерти...

 Она сделала паузу, понимая, что сказанное требует осмысления. Затем с тихой печалью в голосе проговорила:

 – А что ещё есть у меня, дорогая, кроме оставшихся малых сил?

 – Ну, а царь согласился с твоей поездкой? – поинтересовалась принцесса, начиная заражаться спокойствием, которое отражалось на лице её величества.

 – Да. Он меня благодарит. – Элеонора произнесла эти слова так хладнокровно, что незнающему её близко человеку могло бы показаться, что вся её жизнь не ведала ни одного потрясения и она не имела понятия о волнениях плоти и сердца.

 – Впервые за время нашей семейной жизни, – бесстрастно проговорила Элеонора, – он зашёл ко мне в спальню перед моим отъездом из Софии. Я уже была в постели. Он нежно взял меня за руку и неожиданно ласково для его холодной натуры проговорил с притворным сочувствием: «Лео, знаю, что ты болеешь... знаю, но всё же надеюсь, … надеюсь, что ты это сделаешь... Всю жизнь буду тебя благодарить... и я, и престол, и наследник, на которого оставлю Болгарию...»

 – Но, Эльхен, ведь это только слова! – вырвалось у Елизаветы. – И на его слова ты ставишь свою жизнь?...

 Её возглас прозвучал непринуждённо, но в то же время с оттенком некоторого возражения, хотя она и опасалась быть навязчивой в своих благопожеланиях сестре, стараясь не задевать её царское достоинство.

 Она сдержала себя, но с полным правом могла бы добавить: «Как он может жертвовать твоим здоровьем ради того, чтобы удовлетворить свои амбиции?! Впрочем, если ради них он принёс в жертву сотни тысяч своих подданных, прикрываясь якобы стремлением вернуть Болгарии её исконные земли, то пожертвовать ещё одним человеком, которого он вовсе и не ценил по достоинству, ему ничего не стоило».

 – Понимаешь, дорогая, это последнее, что я могу сделать для своей родины..., – чуть задумавшись, Элеонора добавила, – которая стала родиной моей души... Сейчас мы все переживаем очень важный момент. Настолько важный, что никакая жертва не может показаться чрезмерной... Болгарская дипломатия оказалась на перепутье... И царь не знает, какую политику проводить... Страна нуждается в мире, чтобы исцелить глубокие раны, оставленные войной...

 Элеонора помолчала, вероятно, вспоминая о чём-то или подбирая наиболее убедительные слова, затем заговорила вновь:

 – А с другой стороны, в Европе назревают такие события, которые не обойдут и Болгарию... Но именно сейчас мы стали объектом интереса со стороны самой молодой мировой державы. Болгарией заинтересовался американский капитал. Некоторые американские банкиры готовы открыть свои филиалы в Софии и Варне. Есть идеи связать Варну с прямой пароходной линией Гамбург — Америка — Гамбург. Царь недавно принимал дипломатического агента Соединённых Штатов Дикинсена, – пытаясь быть убедительной, продолжила Элеонора. – Он заверил, что государственный секретарь Джон Хей считает Болгарию своеобразным «ключом к балканскому ребусу», без которого не может быть решён ни один балканский вопрос… Не знаю, поймёшь ли ты меня, Зизи, что этот момент необходимо использовать во что бы то ни стало... и чего бы это мне не стоило!

 – Чего бы это не стоило тебе?! – почти в отчаянии воскликнула Елизавета. – Но ты же не думаешь о нас, кто тебя любит... – но, справившись с охватившим её волнением, она спросила спокойным голосом: – А как ты собираешься преодолеть океан?

 – С коробкой таблеток, – невозмутимо ответила царица. – С тем заветным ларцом, который я тебе когда-то показывала... Помнишь, в нём я держу дорогие для меня письма Марка и фотографию баронессы Юлии Вревской.

 – С какими ещё таблетками? – недоумевала сестра.

 – С обезболивающими, – с обезоруживающей прямотой заявила Элеонора. – Ведь мне придётся всего-навсего потерпеть каких-то два-три месяца... Не больше...

 Видя, что ей уже почти удалось убедить сестру и её тревога начала проходить, царица прибегла к последнему аргументу:

 – Лизхен, пойми, я должна это сделать для Болгарии... В эти дни по Америке гастролирует со скрипичными концертами девочка-болгарка. Её зовут Недялка Симеонова. Вырученные деньги за концерты она направляет в Болгарию в помощь бедствующим беженцам... Разве я могу оставить бедняжку одну в её усилиях быть полезной своей родине, которая стала и моей? Сейчас все отвернулись от Болгарии, считая её агрессором...

 Элеонора нежно взяла сестру за руку и, внимательно глядя ей в глаза, сказала:

 – Мы должны научить эту молодую нацию состраданию, сочувствию и благотворительности... И я это сделаю, – решительно заявила она.

 – А ты уверена, что кто-нибудь оценит твои усилия и жертвы?...

 – Я надеюсь на Бога и на будущее...

 Через несколько дней Элеонора в сопровождении сестры прибыла в Гамбург. Прежде чем покинуть отель и выехать в морской порт, Элеонора почувствовала невыносимую боль. Её доставили в больницу. Ни о каком путешествии не могло быть и речи.

 Элеоноре сделали операцию. Это была уже четвёртая операция за последние три года. Накануне операции, 7 февраля 1917 года, она пожелала составить завещание, согласно которому все имеющиеся у неё средства она передавала больницам, приютам, бедным и раненым на войне.

 Свой последний день рождения, 22 августа 1917 года, царица провела во дворце Эвксиновград. Она, собрав последние силы, обратилась к своей семье с просьбой всю сумму, предназначенную ей для подарка, направить сиротам подшефного ей двадцать четвёртого черноморского пехотного полка.

 Затем попросила оставить её наедине с принцессой Елизаветой.

 – Будь добра, дорогая, возьми тот ларец и открой его, – едва слышным голосом сказала Элеонора.

 Елизавета открыла ларец. Там лежало только одно изумрудное ожерелье изумительной красоты. Это был подарок графа Марка Оспени.

 – Ты знаешь, что надо с ним сделать, – прошептала Элеонора и закрыла глаза, чтобы скрыть выступившие слёзы.

 Вырученные деньги за это уникальное колье, когда-то принадлежавшее самой Екатерине Великой, придворный ювелир Леон Майер перевёл на банковский счёт Болгарского Красного Креста.

 В начале сентября Элеонора уже не могла принимать никакой пищи, даже куриный бульон.

 12 сентября она простилась с членами своей семьи, свитой и прислугой. Приняла причастие и скорее знаком, чем голосом, дала понять — оставить открытым окно в её комнате, чтобы она могла слышать шум моря.

 Под ритмичный шелест тихого морского прибоя перед ней воскресли счастливые моменты её жизни. То она видела себя маленькой девочкой на солнечной лужайке в саду дворца Ройс, то в памяти всплывали сцены пребывания у них в гостях графа Оспени и его волнующие признания ей в любви, то она видела себя кружащейся с ним на балу в вальсе. Её белые одежды развивались в вихре танца всё сильнее и сильнее, превращаясь в сказочные крылья, которые сначала оторвали их от земли, а затем понесли всё выше и выше к небесам.

 Болгария прощалась со своим «Ангелом милосердия», в ком воплотились все женские добродетели. Её деяния олицетворяли собой идеал христианской любви к ближним и самоотверженность.

 Военные инвалиды выразили к ней свою любовь, установив мраморную стелу с серебряным крестом. Под вензелем болгарской царицы написаны слова: «Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут».

 Через год после того, как царица Элеонора простилась с жизнью, Фердинанд отрёкся от престола. Это случилось после поражения Болгарии как участницы германского блока в Первой мировой войне. Его наследником на престоле стал сын Борис III. 3 ноября Фердинанд покидает Болгарию и удаляется в родовой Кобург. Судьба подарила ему долгую жизнь. Он пережил Бориса III, расстрел другого своего сына, Кирилла, и умер в сентябре 1948 года в возрасте восьмидесяти семи лет.



Поезд, на котором русская медицинская миссия покидала Болгарию, цветами и благодарственными речами провожали на каждой крупной станции. При этом все встречи носили столь сердечный и дружеский характер, что ни у кого из русских врачей, медицинских сестёр и санитаров не оставалось сомнений в искренности чувств, проявляемых населением этой страны.

 Графиня Игнатьева, сидя у окна вагона, с интересом наблюдала за пробегающими мимо живописными окрестностями. Затем она взяла книгу и стала читать. Это была повесть А.И.Куприна «Гранатовый браслет», появившаяся в продаже в Петербурге за пару лет перед её отъездом в Болгарию. Загруженность работой не позволила Кате ранее прочесть книгу. Она быстро одолела несколько страниц. Красивый и легкий слог, интригующий сюжет увлекли её. Время от времени взволнованная, она клала книгу на колени и устремляла свой взор к горизонту. В ущельях и впадинах проносившихся мимо гор виднелись облака, которые в тени окрашивались синевой, а на солнечной стороне редели, утончались, превращаясь в блестевшую золотом пыль. Высоким сводом над всем вокруг раскинулось бездонное в своей синеве небо. Отливавший золотом солнечный свет рассыпался сверкающими брызгами, насыщая воздух теплом и сиянием беззаботного и счастливого детства. Душа Кати наполнилась смешанными чувствами: тихой радостью от того, что вопреки разного рода трудностям ей удалось хорошо исполнить свой долг и многих людей спасти от неминуемой смерти, и одновременно грустью от расставания с милым другом Тамарой, полюбившейся красивой страной Болгарией и её добрыми людьми. Как это бывало у неё всегда во время дальних поездок, первые часы она мысленно была ещё на старом месте, к примеру, как сейчас — в Пловдиве, со своими больными и ранеными. Думала о том, все ли советы и пожелания успела сказать им, чтобы они не забывали принимать нужные лекарства и точно исполнять предписания врачей.

 В Русе в честь графини Игнатьевой кмет города Огнянов устроил приём по случаю её убытия из Болгарии. Катя, конечно, догадывалась, что это внимание к её персоне было обусловлено не только тем, что она дочь знаменитого во всей Болгарии графа Игнатьева, но и деликатным намёком городскому голове со стороны её величества Элеоноры.

 В ходе непринуждённого разговора кмет хотел узнать, какие впечатления остались у графини о болгарской действительности. Она, верная заветам своего отца, не скрыла своего огорчения тем, что некоторые силы в болгарском обществе проводят недружественную к России политику.

 – Я довольна своей миссией, – спокойно с сознанием хорошо исполненного долга сказала графиня, – но заметила в Болгарии ведущуюся против России агитацию.... Это меня печалит. И боюсь, что это явление повредит вашему отечеству...

 Уже на пароходе, возвращаясь мысленно к разговору с кметом, Катя подумала: «Вряд ли проявленный им интерес был спонтанным. Без сомнения, мой ответ доложат царице. Можно даже предположить, что, зная мою искреннюю любовь к Болгарии, её величество могла побудить кмета задать мне подобный вопрос. Ну что ж, теперь она будет знать, что я думаю на сей счёт. Хулители России стараются подыгрывать своему царю, сваливая его военно-политические просчёты с больной головы на здоровую. Как учил меня папенька, это обычный удел слабых духом людей, которые боятся признать свои ошибки. Они пытаются оправдать их виной других. Они всегда в своих провалах обвиняют кого-то другого, но не себя. Вряд ли такой приём пойдёт на пользу стране. Об этом узнает царица, когда получит донесение Огнянова. Своё отношение к Болгарии Россия доказала, принеся на алтарь её освобождения сотни тысяч своих сынов. И все наши медицинские миссии, добровольно прибывшие на помощь братскому народу, – это ли не очередное подтверждение такого отношения... Ведь без нашей помощи количество жертв войны увеличилось бы вдвое, а то и втрое...»

 На пути из Русе в Одессу Катя постепенно в своём воображении переносится на родину, в любимую Крупку, где её с нетерпением ожидали дорогие сердцу маменька и Мика. Перед её мысленным взором, как наяву, возник любимый с детства дом, овитый плющом, с его балконами, веерами и балюстрадами. Внутри его гостиная, коридор, столовая, детская и уютная девичья. Во дворе — кусты сирени, которые ко времени её приезда, распустятся пышными гроздями. Она с раннего детства обожала их нежное благоухание. Ей вспомнились прогулки верхом на лошадях вместе с Микой под луной, когда от соловьиных песен сжималось томлением и негой сердце и волновали душу грёзы о минувшей любви.

 Из писем Екатерины Леонидовны и Мики она знала о том, что недавно в Крупке побывала в гостях вдовствующая царица Мария Фёдоровна, у которой Катя служила фрейлиной. И, конечно, как всякой женщине, которая могла бы оказаться на её месте, ей не терпелось узнать о том, что поведала её величество о последних петербургских новостях.

 Предчувствие Катю не обмануло. Уже вскоре после того, как первые волны взаимной радости от встречи с близкими успокоились, Екатерина Леонидовна, которой тоже хотелось побыстрее поделиться новостями с дочерью, пригласила её на балкон. Был чудный вечер, всё вокруг золотило своим светом заходящее солнце, придавая такой же оттенок буйной зелени. Вокруг тишина.

 – А знаешь, дружочек, – ласково глядя на Катю, сказала Екатерина Леонидовна, – её царское величество Мария Фёдоровна, гостившая у нас несколько дней, рассказала нам много интересного...

 Она улыбнулась от сознания, что сейчас доставит дочери несколько приятных минут.

 – Очень любопытно, маменька, что же такого интересного могла она рассказать? – заинтриговано спросила Катя.

 – Она хорошо отзывалась о работе вашего госпиталя. С её слов, доктор Тилинский регулярно присылал ей отчёты, поскольку она патронирует Свято-Троицкую общину. В них он высоко отозвался о тебе. Писал о том, что царица Элеонора, а также представители болгарских властей оказали тебе повышенное внимание.

 На эти слова Катя спокойно, как будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся, заметила:

 – Ну, маменька, ты же понимаешь, что это внимание было не ко мне лично, а к папеньке... Я убедилась, что болгары его искренне любят и по достоинству ценят его заслуги перед болгарским народом.

 – Мария Фёдоровна говорила, – продолжила Екатерина Леонидовна, – что хорошо знает тебя. Много раз убеждалась, как ты умеешь расположить к себе больных и раненых. Поэтому и брала тебя с собой, направляясь в больницы и приюты.

 Катя всегда высоко ценила мнение её величества. Ей особенно приятно было, что по прошествии стольких лет Мария Фёдоровна помнила о своей фрейлине и её отношении к исполнению своего долга. Сейчас, слушая мать, Катя догадывалась, что самое интересное — впереди. И действительно, Екатерина Леонидовна взяла её руку в свои (так она обычно делала, когда хотела сообщить дочерям что-то сокровенное) и, глядя в глаза Кате, с лёгкой краской, показавшейся на её лице, проговорила:

 – Как-то за вечерним чаем она сказала мне: «Графиня, ты отомщена!» Меня это удивило. Я не успела спросить, что она имела в виду, как Мария Фёдоровна пояснила: «Когда Саша запретил Миш-Миш жениться на Кэт (именно так она тебя назвала), то он не мог предположить, что наш сын Михаил тоже влюбится в некоронованную особу. Ни мои уговоры, ни запрет Ники не помогли. Он тайно обвенчался в Вене с разведённой женщиной...»

 Екатерина Леонидовна внимательно посмотрела на дочь, пытаясь понять, какое впечатление на неё произвели слова вдовствующей императрицы. Но Катя, вопреки её ожиданию, была спокойна. Она совершенно отстранённо, как будто к сказанному не имела никакого отношения, подумала в этот момент: «Не зря говорят — не рой яму другому: сам в неё попадёшь!»

 После небольшой паузы Екатерина Леонидовна продолжила:

 – Кроме того, Мария Фёдоровна рассказала мне, что из императорской канцелярии просочились сведения, что Миш-Миш многократно пытался добиться английского титула для своей жены. Но король ему отказал. Наш петербургский свет потом долго ёрничал по этому поводу. А Миш-Миш, словно в отместку, выпустил в Лондоне книгу на английском языке, в которой критикует царя за то, что он не разрешил ему жениться на его любимой и что давно пора отказаться от правила, когда дети коронованных особ не могут жениться и выходить замуж по любви... Хотя книгу он посвятил своей жене, но все, кто её читал, поняли, кого в действительности он имел в виду. У нас, в России, эта книга запрещена к изданию.

 Екатерина Леонидовна секунду помолчала. Про себя она порадовалась спокойной реакции дочери на её слова и продолжила:

 – Тогда я сказала её величеству: «Что было — то давно прошло». Она мне ответила, что Миш-Миш оказался ветреным человеком и хорошо для Кэт, что тогда ваша свадьба не состоялась... А недавно Мика, разбирая бумаги папы, обнаружила не отправленное им письмо, которое он писал, как можно понять из его текста, в ответ на полученное приглашение Миш-Миш встретиться с ним. Это было во время пребывания папы на лечении в Висбадене почти четверть века назад. Я хочу, чтобы ты его прочитала.

 И она протянула исписанный знакомым Кате почерком листок.

 «Появление моё у вас могло бы возбудить сплетни в лабильном для семьи моей смысле. После всего происшедшего и высочайшего повеления, сообщённое нам для (далее одно слово Катя не разобрала) исполнения, не представляется ни возможности, ни пользы возвращаться к прошлому. Наша беседа не может привести ни к чему иному, как к горьким воспоминаниям, сердечному волнению и бесполезным сетованиям. Поэтому я не считаю (Катя с трудом прочитала следующие слова) нужным встретиться с вами».

 Катя отложила письмо и задумалась. Екатерина Леонидовна тоже молчала, выжидая, какое действие произведёт письмо отца на Катю. Распустившиеся вишни и яблони в саду испускали тонкое и сладостное благоухание. Несмело запел в кустах дрозд. Слабый ветерок шевелил мягкую зелень, в которую весеннее солнце одело тополя.

 Внезапный прилив нежности к матери ощутила Катя. Она улыбнулась каким-то своим мыслям и сказала:

 – Знаешь, маменька, мне в любви признавался один болгарский младший офицер, который лежал в нашем госпитале.... Очень милый человек. Ему около сорока.

 Екатерина Леонидовна с любопытством смотрела на дочь, ожидая, что она скажет далее.

 – Его зовут Ангел Стоянов. Он из города Стара Загора.... Звал меня поехать с ним в его родной город.... Я ему сказала, что не могу согласиться с его предложением. Он меня спросил: «Почему? Ведь Тамара согласилась выйти замуж за Младена». Я ему объяснила, что Тамара полюбила Младена, поэтому и согласилась связать с ним свою судьбу... Он понял, что я имела в виду... Но уже выписавшись, присылал мне из Стара Загоры очень тёплые письма...»

 Помолчав, она, словно спохватившись, продолжила с тем ласково-радостным выражением на лице, которое бывает у девочки, желающей сказать своей маме комплимент:

 – Да, чуть не забыла: её величество царица Элеонора просила передать тебе сердечный привет и пожелания доброго здоровья. Она сказала, что вся Болгария очень высоко ценит сделанное для её освобождения папенькой и тобой, и болгары этого никогда не забудут.... Тёплый привет тебе и Мике передавала Тамара. Она обещала, если вместе с Младеном они поедут в Петербург, то постараются заехать сюда и навестить вас.

 – Мне очень приятно внимание её величества Элеоноры, – сказала Екатерина Леонидовна.

 Она поняла, что Катя не хотела более говорить на тему своей прошлой любви. Спокойствие, с которым она отнеслась к рассказу, вызвало тихую материнскую гордость за дочь и понимание, что всё уже перегорело в Катином сердце и никогда уже былое не вызовет волнения её чувств.

 – А почему бы тебе не написать её величеству? – спросила Катя. – Я уверена, что царице Элеоноре было бы приятно получить письмо от графини Игнатьевой.

 – Я всё-таки не имела чести быть знакомой с ней лично, – рассуждала Екатерина Леонидовна. – Пожалуй, я сделаю по-другому.

 – Что ты имеешь в виду? – поинтересовалась Катя.

 – Когда буду писать госпоже Бурмовой в Софию, попрошу её передать мою благодарность её величеству Элеоноре. Супруге бывшего премьер-министра вполне удобно будет сделать это.

 Быстро пролетело несколько дней в родной Крупке, и Катя продолжила свой путь в Петербург. Завершая чтение «Гранатового браслета», Катя отложила книгу и задумалась. Ей показалась, что своим настроением эта грустная история о жертвенной любви, которая так мастерски изображена Куприным, чем-то напоминает произошедшее с ней самой. «Я, наверное, тоже могу повторить слова Желткова, – отстранённо подумала Катя, – что милостивый Бог наградил меня истинной любовью, которую я пережила... Но за все сильные чувства человеку всегда приходится платить, – мелькнула у неё мысль. – И чем сильнее чувство, тем дороже бывает расплата». Она помолчала, глядя в окно вагона, и, словно убеждая саму себя, сказала вслух: «А всё-таки по-настоящему счастлив тот, кому Бог посылает счастье такой любви...»

 Взоры Кати вновь и вновь возвращались к весеннему убору, сияющему на солнце нежными оттенками зелёного цвета лесов и полей, пробегающих за окном вагона. Безбрежные, как океан, просторы родной страны освящало солнце своими лучами, пробивающимися сквозь белые клубы облаков и рассыпающимися золотыми брызгами, наполняя пространство теплом и негой. Катя была не в силах, да ей и не хотелось отводить глаза от набиравшего силу величавого пробуждения природы, которое сулило новые и новые яркие проявления полноты жизни.



огда великий князь Михаил Михайлович задумал написать книгу, он не предполагал, что получится волнующая исповедь оскорблённой души. Он долго носил в своем сердце обиду на царя, приходившегося ему двоюродным братом, который, пользуясь властью, принял неоправданно жестокое решение: лишил его и родины, и возможности простого человеческого счастья — жениться на любимой девушке. Он досадовал на свою застенчивость, на неуверенность в себе, которые не позволили ему найти во время объяснения с царём подходящих и убедительных аргументов в защиту своего чувства и своей чести.

 Новую чашу оскорблённого достоинства пришлось испить ему, когда его жена София— графиня де Торби отказалась поехать вместе с ним в Россию на похороны отца — великого князя Михаила Николаевича, скончавшегося 18 декабря 1909 года в Каннах. София, ухаживая за больным свёкром, проявила столько нежности и тепла, что он не только смирился с непокорностью и своеволием сына при выборе невесты, но и полюбил её искренне и нежно за редкое сочетание красоты, ума и душевной щедрости. Свой отказ София мотивировала тем оскорблением, которое ей было нанесено много лет назад царским двором во время её замужества.

 В том же году Миш-Миш вместе с семьёй переезжает окончательно в Англию. Они поселяются в Хэмпстеде, где арендуют на длительный срок особняк в усадьбе графства Мэнсфилд с великолепным видом на британскую столицу. Довольно быстро его высочество становится здесь весьма популярной личностью. Его аристократизм, остроумие, открытость и общительность привлекают симпатии местной знати. Он избирается президентом главного госпиталя Хэмпстеда, которому за счёт своих средств дарит карету скорой помощи. Почитатели живописи и художественного творчества Хэмпстеда избирают его президентом местного общества любителей искусства. Вскоре российский император возвращает ему чин полковника и звание флигель-адъютанта.

 Семья великого князя не имела никаких трудностей, живя в великолепных условиях, наслаждаясь привилегиями высшего общества Великобритании. Король неизменно проявлял своё внимание к известному в Европе отпрыску династии Романовых и его очаровательной супруге, ежегодно приглашая эту семейную пару на официальные приёмы в Виндзорский дворец и на званые обеды в Сандрингеме.

 Ситуация изменилась после смерти Эдуарда VII. Взошедший на английский престол Геогрг V уже не испытывал к великому князю симпатий своего предшественника. Михаил Михайлович понял это, когда, уступая настоянию супруги, тщетно пытался добиться ей английского графского титула. Не раз он сокрушался, признаваясь супруге:

 – Знаешь, дорогая, напрасно я упустил время, всё откладывая на потом, и не воспользовался добрым отношением его величества Эдуарда ко мне и не запросил у него графского титула для тебя. Уверен, он бы не отказал. Он очень уважал тебя. А теперь приходится испытывать унижение.

 В 1912 году Георг V писал своему кузену Николаю II о том, что «этот дуралей Майкл, наверняка, наскучил и тебе своими многочисленными жалобами». В ответ русский император сообщал, что великий князь Михаил испрашивал у него позволения получить его супруге титул в Великобритании. Своё согласие царь дал, но при понимании, что это — прерогатива английского короля. Георг V не преминул ответить царю, подчеркнув, что он не имеет возможности присваивать английский дворянский титул иностранной персоне, «тем более, если речь идёт о случае, касающемся российского великого князя». Признавая с сожалением, что великий князь может возобновить свои формальные обращения по этому поводу, Георг V добавил, что «вряд ли мне доставит удовольствие получить его очередную просьбу, в отношении которой, боюсь, у меня не будет другой альтернативы, кроме отказа».

 Вполне возможно, желая хоть как-то минимизировать огорчения великого князя, Николай II разрешает ему прибыть в Россию для участия в юбилейных мероприятиях по случаю столетия Бородинской битвы и восстанавливает его в почётном звании полковника 49-го Брестского полка.



Ситуация для его высочества Михаила Михайловича в высшем обществе туманного Альбиона осложнилась, когда в Англии появился великий князь Михаил Александрович, младший брат Николая II. Это о нём вдовствующая императрица рассказывала Екатерине Николаевне. Он вместе с женой и сыном поселился в замке Небворт вблизи Лондона.

 История его женитьбы напоминала сюжет детективного романа. Среди великих князей дома Романовых он отличался скромным и покладистым характером, но, как оказалось, способным проявлять твёрдость и решительность, если дело касалось его чувств и нравственного долга. Современники отмечали его воспитанность и даже некоторую стеснительность своим высоким положением. Это не помешало ему стать блестящим офицером с внушительным послужным списком, включающим председательство многочисленными благотворительными, научными и просветительскими обществами и покровительство ими.

 После смерти от туберкулёза второго сына Александра III Георгия, согласно закону, Михаил Александрович стал наследником престола. Ему перешло также от Георгия значительное имущество, включая обширное имение Брасово. Михаил Александрович после рождения цесаревича Алексея стал носить звание «правителя государства».

 Согласно людской молве, он был самым богатым, но самым непритязательным из великих князей. На одном из полковых праздников в Гатчине великий князь познакомился с Натальей Сергеевной Вульферт – женой кирасирского офицера. Это была красивая и образованная женщина, происходившая из очень интеллигентной семьи известного адвоката С.Шереметьевского. Первым мужем Натальи Сергеевны был музыкант С.Мамонтов.

 Воспоминание о ней оставил французский посол Морис Палеолог, увидевший её случайно в антикварном магазине на Литейном, где он знакомился с новыми французскими изданиями. «В это время, – пишет он, – входит стройная дама лет тридцати и садится за столик, на который для неё кладут папку с гравюрами. Она прелестна. Её туалет свидетельствует о простом, индивидуальном и утончённом вкусе... Выражение лица гордое и чистое; черты прелестны; глаза бархатистые.... Малейшее её движение отдаёт медленной, волнистой, нежащей грацией...»

 Когда великий князь встретил её впервые, он подумал: «Какая прелесть! Никогда не видел более волнующей красоты!» Наталья Сергеевна своим видом излучала цветущее здоровье. На восторженный взгляд высокого щеголеватого офицера-гвардейца, ещё не ведая, что это великий князь, она ответила спокойной и ласковой улыбкой. Её пышные волнистые волосы, уложенные высокой причёской, на ярком весеннем солнце слегка отливали янтарём. Профиль этой незнакомки чистотой своих линий напомнил Михаилу Александровичу красавиц с полотен Константина Маковского. Её серые лучистые глаза светились умом и добротой. После первой встречи с Натальей Сергеевной великий князь почти каждую минуту думал о ней. Стоило ему закрыть глаза, он слышал её сочный и глубокий голос с чарующими проникновенными интонациями. Волнение его души становилось невыносимым. Ему захотелось во что бы то ни стало увидеть её вновь. И он добился такой встречи. Их случайное знакомство переросло в бурный роман, закончившийся отречением Михаила Александровича от всех присущих ему прав и морганатическим браком. Против него решительно возражали его мать Мария Фёдоровна и император. Николай II вызвал его, надеясь уговорить брата от этого, как он выразился, «рокового шага». Но все аргументы царя были напрасны.

 В раздражении он объявляет Михаилу Александровичу:

 – Я высылаю тебя из Петербурга в Орёл, куда ты должен отправиться немедленно в качестве командира Черниговского гусарского полка.

 Великий князь не сдаётся. Он добивается того, что муж Натальи Сергеевны соглашается на развод с женой, которая по настоянию Михаила Александровича уезжает в Европу, чтобы «быть подальше от скандала и сплетен». Влюбленные ежедневно, иногда по нескольку раз, обменивались телеграммами, поскольку у них не хватало терпения дождаться друг от друга писем. «Не печалься, – писал он, – с Божьей помощью мы опять встретимся. Пожалуйста, верь всегда моим словам и моей нежной любви к тебе, к моей самой дорогой и блестящей звезде, которую я никогда, никогда не оставлю и не покину».

 Через год Наталья Сергеевна родила великому князю сына. Михаил Александрович в память об умершем брате называет сына Георгием и добивается у императора специального указа, согласно которому Георгий был возведён «в потомственное дворянское Российской империи достоинство, с предоставлением ему фамилии Брасов и отчества Михайлович».

 Великий князь не мог поступиться долгом чести. Вопреки воле царя он в 1912 году вместе с возлюбленной уезжает в Вену с намерением там совершить обряд венчания. Тайные службы сообщили об этом императору. Николай II повелевает установить за великим князем строжайший надзор, чтобы воспрепятствовать церковному браку. За границу командируется генерал корпуса жандармов, а российским заграничным учреждениям предписывается оказывать ему содействие, включая «арест лиц» по его указанию. Михаил Александрович понимал, что акт венчания в русской церкви может аннулировать Святейший синод. Поэтому он через доверенных лиц находит сербского священника православного храма и договаривается с ним о тайном венчании.

 Кто знает, возможно, пример его тёзки и двоюродного дяди Михаила Михайловича прибавлял уверенности великому князю.

 Николай II, узнав о нарушении его воли и российских законов великим князем, лишает его звания «правителя государства», передаёт в опеку всё имущество Михаила Александровича и запрещает ему въезд в Россию. Вот тогда-то молодая счастливая семья и принимает решение поселиться в Англии, где благополучно проживал другой опальный великий князь.

 Сандро писал Михаилу Михайловичу из Петербурга о любовной интриге, связанной с братом императора. Эта история обогатила Михаила Михайловича новыми идеями при написании задуманной книги. Он живо представил, что приходилось переживать влюблённым. Какие преграды им нужно было преодолевать, чтобы, подобно Анне Карениной и Вронскому, ловить минуты счастья. Эгоизм петербургского высшего общества, маскируемый под светской любезностью и кокетливо-утончённым лицемерием, преследовал их на каждом шагу. Им нужно было обладать изощрённой изобретательностью, чтобы не давать поводов для любителей сплетен. Делясь своими мыслями с Софией Николаевной, Миш-Миш говорил:

 – Нисколько не сомневаюсь, что гвардейские офицеры, настроенные романтически, — на стороне великого князя Михаила. Может быть, даже некоторые из них завидуют ему, если действительно, как пишет мне Сандро, Натали Вульферт — чертовски обаятельная.

 София Николаевна встретила его слова тонкой улыбкой, которая не позволяла прочесть её истинные мысли. Ей показалось, что муж представил себя на месте великого князя. Она не сомневалась, что и он в схожей ситуации не устоял бы перед очарованием молодой и красивой дамы. У неё было немало поводов ревновать Михаила, который частенько увлекался хорошенькими женщинами, рисуясь перед ними и расточая им порой откровенно завышенные комплименты. Обращённые к ней комплименты других мужчин она воспринимала как вполне обоснованные, считая, что и своей внешней красотой, и блестящей образованностью мало кто из её окружения мог бы сравниться с ней.

 Сюжет задуманной им книги невольно возвращал Михаила Михайловича к пережитым мгновениям любовных томлений в те далёкие годы, когда он всем сердцем желал неразлучно быть с Катюшей. Сейчас к этим воспоминаниям примешивалось чувство жалости к ней и одновременно пробуждающееся понимание своей вины за то, что он изменил своим клятвам и стал причиной её душевных страданий. Твёрдость, с которой Михаил Александрович боролся за своё счастье, оказавшись в схожей с ним ситуации, была для него живым укором недостатка его воли и мужской порядочности. В такие минуты он утрачивал своё обычное спокойствие. Его волнение выражалось в том, что его бросало в жар, он физически ощущал прилив крови к голове. Сердце начинало учащённо биться, лицо покрывалось красными пятнами. В сознании проносился бурный поток мыслей и ощущений, не позволяющих ему сосредоточиться на какой-то одной мысли. Он откладывал перо и выходил в сад, окружавший их дворец. Там у него было заветное место под раскидистым вязом, где стояла скамейка, затенённая зелёным покровом ветвей. Сидя в тени вяза, он устремлял свой взор на весёлую, аккуратно подстриженную лужайку, на которой клумбы расцвели яркими геранями, левкоями и фиалками. Восхитительная мягкость окружающего пейзажа и аромат цветов вызывали в памяти картины гатчинских встреч с Катей, упоительных и пылких, которые свойственны только горячим молодым сердцам. В ту пору он был по-настоящему счастлив. Вместе с любимой они строили захватывающие планы совместной семейной жизни. И вдруг всё рухнуло в одночасье по чужой воле.

 Прошедшее время и произошедшие события позволили великому князю многое переоценить. Здесь, в Великобритании, он мог свободно, не оглядываясь на возможные политические и общественные последствия, выразить своё недовольство существовавшим в России порядком, который определял принципы бракосочетания великокняжеских персон. София Николаевна воспринимала его книгу на основе личных переживаний. Ей и в голову не могла прийти мысль, что сюжет этого произведения заключал в себе значительно большие обобщения, нежели только их с мужем опыт. Книга вышла в 1908 году на английском языке под названием «Never Say Die» («Не унывай»). В Англии она быстро стала бестселлером. Из Лондона в Петербург полетели депеши царских дипломатов, рекомендовавшие категорически не допускать её появления на российском книжном рынке. Но как справедливо говорят: нет ничего тайного, что не стало бы явным. Содержание книги довольно скоро передавалось из уст в уста в петербургском высшем обществе. Особенно часто цитировались слова автора в предисловии книги о том, что, «принадлежа по крови к императорской фамилии и будучи членом одного из богатейших правящих домов, я хотел бы свидетельствовать перед всем миром, что ошибочно думать, как считает большинство человечества, будто бы мы самые счастливые существа на земле. Нет никаких сомнений в том, что мы хорошо обеспечены. Но разве богатство — это единственное счастье на земле?»

 С публикацией книги Михаил Михайлович испытал не только авторское удовлетворение. Постепенно уходил душевный дискомфорт, мучивший его на протяжении долгих лет. Ему казалось, что груз, давивший на его сознание и совесть, был сброшен и он частично искупил вину перед своей первой настоящей любовью. Он с нескрываемой гордостью вручил книгу, как свою сокровенную исповедь, великому князю Михаилу Александровичу, когда тот вместе с супругой впервые посетил Хэмпстед. Наталья Сергеевна с восторгом встретила книгу. В ней она находила отзвук её собственных мыслей и чувств. Конечно, всех побудительных мотивов, заставивших автора написать это сочинение, она не могла знать. Она была убеждена, что Михаил Михайлович сумел отразить и те испытания, которые пережила она вместе с её любимым Мишенькой. Ведь так похожа была история её любви с изображённой в книге. Она переживала от того, что чопорный английский свет холодно отнёсся к их появлению в Лондоне. Михаил Александрович понимал, что построенные на банальном расчёте отношения в высшем английском обществе чужды пониманию глубоких страстей человеческих сердец. Он не исключал также опасений королевского и царского дворов, что пример двух опальных великих князей Романовых может оказаться заразительным и для других монархических отпрысков.

 Неизвестно, сколь долго продолжалась бы их уединённая жизнь в Англии, если бы Николай II под влиянием матери не сменил гнев на милость и не позволил родному брату вернуться в Россию, когда загремели пушки на фронтах мировой войны, названной нашим народом Великой.

 Накануне своего отъезда из Лондона великий князь Михаил Александрович, согласно предварительной договорённости, посетил Хэмпстед. Когда он вошёл в прихожую, дворецкий сообщил ему, что «его высочество уже ждут». Михаил Александрович отдал ему шляпу и трость и прошёл в столовую. Хозяин дома с радостной улыбкой поднялся ему навстречу. Они обнялись. Михаил Михайлович пригласил его сесть рядом с хозяйкой дома. Гость элегантно поцеловал руку Софии Николаевны и занял указанное место. Завязался оживлённый разговор.

 – Мы как раз говорили о вас, ваше высочество, – одарив его милой улыбкой, произнесла София Николаевна, – удалось ли вам получить согласие императора на возвращение домой?

 – Да, ваше сиятельство, – не скрывая радости, ответил он. – Именно это я и пришёл вам сообщить... Для нас с Наташей было большой неожиданностью, что император снял опеку с моего имущества и пожаловал Наталье Сергеевне титул графини Брасовой...

 – Прими, дорогой Михаил, наши поздравления... Это настолько же неожиданно, насколько и приятно, – улыбнулся хозяин.

 – Искренне благодарю... Откровенно говоря, мы такого великодушия со стороны его императорского величества после всего, что было, уже не ожидали, – с ироничной улыбкой отозвался князь.

 – Мне же, к сожалению, он отказал в просьбе вернуться в Россию с тем, чтобы участвовать, как велит мне долг, в защите отечества, – с оттенком грусти в голосе проговорил Михаил Михайлович.

Его лицо выражало глубокое разочарование. София Николаевна, разделяя чувства мужа, ободряюще напомнила ему:

 – Миша, но ты же сумел найти правильный выход из создавшегося положения...

 – Как сказала София, я действительно всё-таки нашёл выход, – категорично заявил Михаил Михайлович и, упреждая вопрос гостя, пояснил: – У меня есть договорённость о сотрудничестве с генералом Ермоловым из российского посольства, и я буду также заниматься обеспечением военных российских заказов...

 – Очень правильно, Михаил! – Порывисто одобрил его решение гость. – Я не понимаю нашего императора, – глаза Михаила Александровича выражали недоумение, – как он может принимать на русскую службу иностранцев, а члена императорского дома лишать этой привилегии?

Замечание великого князя хозяева тактично, чтобы не бросать тени на российского монарха, оставили без комментариев.

 – А когда вы намерены выехать? – поинтересовалась София Николаевна.

 – Ближайшим пароходом, – ответил князь, поймав на себе внимательный взгляд хозяйки. – Мы отплываем через два дня...

 Ещё долго говорили они о предстоящем отъезде, о том, что ждёт семью Михаила Александровича на родине, о его новом назначении в действующую армию и возможной скорой победе России в этой войне.


Великий князь по прибытии в Петербург без промедления отправляется на фронт в звании генерал-майора, командующего «Дикой дивизией». Это было уникальное воинское соединение, состоявшее из Дагестанского, Ингушского, Кабардинского, Татарского, Чеченского и Черкесского полков. Они своим появлением на позициях наводили ужас на врагов. Их называли рыцарями чести и долга. Каждый второй воин дивизии был удостоен Георгиевского креста за мужество и отвагу. Эту высокую награду за храбрость и умелое командование дивизией заслужил и Михаил Александрович.

 Революционный смерч, охвативший Россию, втянул в себя и великого князя. Он был сильной личностью, не раз доказывал свою отвагу на поле брани. Но не был лидером, способным возглавить широкое движение общенационального масштаба.

 Некоторая часть политической элиты, обвинявшая царя и его военно-политическое окружение в поражениях на фронте и видя неспособность правительства справиться с растущим социальным напряжением в стране, попыталась сделать ставку на великого князя Михаила Александровича. Проведав об этом, вся аристократическая челядь, стоявшая у трона, особенно её женская половина, стала распускать сплетни о графине Брасовой. Будто бы она, как натура волевая и властная, подталкивает своего супруга согласиться на регентство при малолетнем цесаревиче Алексее, в пользу которого отречётся император. Фрейлины судачили между собой, что в ложе графини стали собираться великие князья. Они-де сговорятся вместе с императрицей-матерью составить заговор и вовлечь в него «бедного Мишу». Сплетни при царском дворе, как бы далеки они ни были от истины, всегда играли большую, а чаще всего зловещую, роль.

 Председатель Государственной Думы Михаил Владимирович Родзянко — лидер оппозиционного большинства в Думе, вёл по телефону переговоры с царём, находившимся в Ставке Главнокомандующего. Он пытался убедить монарха отречься от престола и создать Временное правительство. Царь уступил нажиму политиков и некоторой части высшего офицерства и 2 марта подписал указ об отречении в пользу брата – великого князя Михаила Александровича. Волна революционных событий захлестнула Петроград. 3 марта, оценив ситуацию в стране, Михаил Александрович подписал акт о своём отречении от престола до Учредительного собрания, которое должно было принять решение о форме правления страной.

 Через два дня он обратился во Временное правительство с письмом принять необходимые меры для обеспечения безопасности членов царской фамилии. Правительство приняло решение «об охране лиц императорского дома».

 С весны 1917 года Михаил Александрович находился вместе с семьёй на даче недалеко от Гатчины, не принимая участия в политической жизни. Ему даже разрешили проститься с братом, которого высылали в Тобольск. Очевидцы свидетельствуют, что сцена была тягостной: их глаза, наполненные слезами, встретились. Они несколько секунд сосредоточенно смотрели друг на друга, не в состоянии выговорить ни слова. В комнате находились посторонние: Керенский и начальник караульной службы, при которых августейшие братья полагали неудобным говорить.

 В конце лета того же года Временное правительство, опасаясь контрреволюционного заговора, арестовало некоторых великих князей. На дачу, где проживал Михаил Александрович, прибыл Керенский в сопровождении двух военных. Он объявил о домашнем аресте великого князя и его супруги.

 После Октябрьского переворота великий князь подал прошение в Совнарком о перемене его фамилии на фамилию его жены с тем, чтобы перейти на положение гражданина Советской республики. Известно, как ответил на это Ленин. Он заявил, что этим заниматься не будет. В феврале 1918 года Совнарком принял постановление, подписанное Лениным, о высылке «бывшего великого князя в Пермскую губернию».

 Наталья Сергеевна настаивала на поездке вместе с мужем. Но он был непреклонен, убедив её остаться в Гатчине и ждать до выяснения всех обстоятельств. В Перми, живя под надзором местного ЧК, Михаил Александрович имел возможность скрыться в неизвестном направлении. Но забота о ближних остановила его от этого шага.

 В стране разгоралась Гражданская война.

 В ночь с 12 на 13 июня Михаил Александрович и его секретарь — англичанин Николай Джонсон, по собственной воле последовавший за ним в ссылку, были арестованы по решению местной ЧК и горкома партии большевиков, вывезены в лес и расстреляны. Так достойный сын отечества — герой войны стал очередной жертвой одного из бесчисленных террористических актов, совершённых под знаменем революции.

 Судьба продолжала испытывать графиню Н.С.Брасову. Ей удаётся с сыном и дочерью в 1926 году перебраться в Париж. Эмигрантская среда недружественно и отчуждённо встретила Наталью Сергеевну. Вскоре её дочь Тата наперекор воле матери вышла замуж за бедного англичанина и разорвала с ней всякие отношения. Сына Георгия она сумела определить в закрытую школу Харроу для отпрысков английской элиты. В 1928 году на своей родине, в Дании, умирает бывшая русская царица Мария Фёдоровна, которая завещала своему внуку Георгию незначительную сумму денег.

 Великие князья с начала мировой войны, следуя примеру царя, перевели почти все свои сбережения, хранившиеся в иностранных банках, в Россию. Что стало с этими средствами при советской власти, говорить не приходится.

 Георгий, в то время уже учившийся в Сорбонне, получает согласие матери на завещанные деньги реализовать свою мечту — купить спортивный автомобиль «Крайслер» последней модели. Летом 1931 года после выпускных экзаменов он отправляется на автомобиле с приятелем в Канн, пообещав матери вернуться через две недели к своему дню рождения (ему исполнялся 21 год). Но спустя несколько часов телефонный звонок известил графиню о трагедии, произошедшей у города Санс: автомобиль на бешеной скорости врезался в дерево. Приятель погиб, а Георгий в безнадёжном состоянии был доставлен в больницу. Графиня к полуночи прибыла в больницу, где сын, не приходя в сознание, скончался у неё на руках. Словно злой рок висел над детьми Романовых, носивших имя Георгий.

 На похороны сына Наталья Сергеевна истратила все остававшиеся у неё сбережения. Поэтому она была вынуждена снимать убогую квартиру и жить почти впроголодь. В конце 1951 года хозяйка квартиры, узнав о её заболевании раком груди, выгнала её. Бездомную старуху поместили в лечебницу, где, спустя пару месяцев, она скончалась.

 В последние два десятилетия беспросветной нищенской жизни Наталье Сергеевне часто приходила в голову мысль: «Господи! Почему Ты обрушил на нашу родину и на нас с Михаилом искушения, подобные тому, какие происходят с городами, подвергшимися катастрофическим землетрясениям?... Почему именно нас Ты выбрал для этого? Чем именно Россия и моя семья провинились перед Тобой?... Почему, повинуясь чужой воле, мы с моим самым дорогим и любимым человеком должны были покинуть свою родину, а вернувшись, стать жертвой прихоти человеческого зла и коварства?... Наверное, судьба наделила мою жизнь всеми кипящими в мире радостями и печалями, а теперь посылает жестокие испытания и горечь потерь самых дорогих сердцу людей как расплату за безмерное счастье взаимной любви... Значит, не только в произведениях искусства, но и в жизни такая любовь всегда нераздельна с трагедией...»



Как только запылал пожар мировой войны, великий князь Михаил Михайлович подал прошение на имя царя вернуться на родину и продолжить службу в вооружённых силах. Но на просьбу царь не ответил. Тем не менее, верный патриотическому долгу, великий князь возглавил комиссию, которая обеспечивала выполнение российских военных заказов в Великобритании и Франции. В этот период он тесно сотрудничает с российским военным атташе Николаем Ермоловым. Когда для положительного решения конкретного вопроса необходимо было вмешательство короля, он добивался встречи с Георгом V. После одной из таких встреч в середине ноября 1916 года великий князь личным письмом, написанном по-французски, предостерёг Николая Второго: «Я только что вернулся из Букингемского Дворца. Жоржи (Георг) очень огорчён политическим положением в России. Агенты Интеллидженс сервис обычно очень хорошо осведомлённые, предсказывают в ближайшем будущем в России революцию. Я искренне надеюсь, Никки, что ты найдёшь возможным удовлетворить справедливые требования народа, пока ещё не поздно».

 Увы, это столь очевидное предупреждение, сделанное за два месяца до революции, как и многие другие предостережения, не было учтено царём.

 Гениально сказал поэт: «Нам не дано предугадать, как слово наше отзовётся....» Но в ещё меньшей степени человек может знать, какими последствиями в его судьбе чреват тот или иной поступок. Великий князь переживал и огорчался, что император не разрешил ему с семьёй вернуться в Россию. Но благодаря такой позиции царя он и его семья избежали участи других членов царской фамилии. Провидение оказалось на стороне Михаила Михайловича. Известие о расправе в Советской России с его близкими родственниками потрясло великого князя. Его терзали противоречивые чувства. Гневный голос у него внутри проклинал пришедших к власти на его родине большевиков и всех творивших там варварские бесчинства. Об этом, не жалея самых мрачных красок, писала английская пресса. Другой голос говорил ему, что он трус, потому что ему как представителю царской семьи не удаётся ничего сделать, чтобы прекратить кровавую вакханалию на родине. Он не знал, что в его положении можно было предпринять, и от того впадал в бессильное отчаяние, которое трепетало в нём, подобно птице, бьющейся в клетке, стремясь вырваться на свободу. «Неужели нельзя ничего сделать?...» – мучила его одна и та же мысль.

 Он в возбуждённом состоянии выходил в сад, долго бродил по его аллеям. Однако скоро ему вместе с семьёй пришлось оставить уютный Хэмпстед и переехать в скромный дом на Кембридж-гейт. Причина банальна: революция лишила его состояния. Его мозг горел от возмущения. Часто он был в состоянии мрачной беспомощности. Над ним сжалился король Георг V, который оказал ему единовременную помощь, выделив 10 тысяч фунтов стерлингов. Единственным утешением его и Софии Николаевны было удачное замужество дочерей.

 В 1916 году младшая дочь Надежда (в семье её ласково называли Надой) вышла замуж за принца Джоржа Баттенберга, старшего сына принца Луи и внучки королевы Виктории, принцессы Гессен-Дармштадтской. Он был также потомком брата жены Александра II. Через год после их свадьбы Джорж отказывается от княжеского титула и принимает титул графа (лорда) с фамилией Маунтбаттен. Супруга Джоржа становится графиней Мединой. Однако в свете она остаётся известной как Нада де Торби.

 Старшая дочь великого князя и графини де Торби Анастасия (Зия) вскоре тоже удачно выходит замуж. Она стала счастливой избранницей промышленника Гарольда Вернера, сына известного алмазного и промышленного магната Юлиуса Вернера. Специальным указом Георг V одарил её поистине королевским подарком, приравняв леди Зию во всех правах с отпрысками английских пэров.

 Огорчения Михаилу Михайловичу и Софии Николаевне доставлял сын Майкл. Он потерял работу, переехав жить к родителям. Проявив некоторые дарования художника, он занялся живописью. Но часто им овладевала депрессия, осложнявшая жизнь ему и родителям. Сознание бесперспективности своего существования, финансовой несамостоятельности наполняло его существо желчью негодования.

 4 сентября 1927 года в возрасте пятидесяти девяти лет умирает София Николаевна. Английский король направил великому князю по этому поводу письмо соболезнования, а принц Уэльский почтил её память своим присутствием на похоронах. Она была погребена на викторианском кладбище в западном Хэмпстеде.

 После смерти жены великий князь был на содержании леди Зии. Поведение Михаила Михайловича сделалось настолько невыносимым, что зять в разговорах со своими приятелями и знакомыми называл его «outofmaind» (совершенно сумасшедшим). Бродя в одиночестве по аллеям парка, великий князь в своём воображении часто возвращался в годы своей молодости. Смутное томление душило его чувством вины, за которую ему как православному человеку придётся держать ответ перед Высшим Судом. Мысли навязчиво кружились в голове вокруг проявленных им в прошлом трусости и предательства, как осы около упавшего яблока, источающего сладкий аромат. В его мозгу горела ненависть к самому себе за малодушие, заставившее много лет назад страдать близкого и любимого человека. Она дурманила мозг удушливыми парами, порождала в его воображении чудовищные кошмары. Внезапный ужас холодил его сердце, превращая его в кусок льда. Ему казалось, прикоснись он сейчас рукой к ветке дерева или цветку, они обледенеют и распадутся на мелкие осколки. Ему хотелось плакать, но не было слёз. Ненависть на самого себя он переносил на весь окружающий мир. Гармония парка уже не восторгала его, а раздражала. Тогда он садился на скамейку и, уставившись в одну точку, бессмысленно смотрел на неё. Жизнь превратилась для него в сплошную муку.

 На закате своих дней у человека бывают сокровенные минуты, когда он готов отдать все богатства на свете, чтобы вернуть молодость с одной лишь целью — избежать какой-то роковой ошибки, сделанной по неопытности, глупому упрямству или по другой причине. В этот момент он понимает, что трагедия жизни состоит не в том, что человек неминуемо стареет, а в том, что нет возможности исправить неверный шаг, круто изменивший весь его дальнейший путь. Это также невозможно сделать, как не в силах оживить цветущее, но срубленное дерево.

 Свою супругу великий князь пережил на два года. Заразившись гриппом, он умер в апреле 1929 года, когда ему было шестьдесят семь лет. На кладбище, похожем на парк, среди узких тропинок и тенистых аллей под сенью сосен в обвитом плющом склепе с небольшим крестом, где покоится внучка А.С. Пушкина, свой вечный покой нашёл и внук Николая I.

 Со смертью Майкла в 1959 году в Лондоне прервался род графов де Торби.

 Но по линии дочерей Михаила Михайловича и Софии Николаевны их английское потомство широко разрослось и заняло особое, привилегированное положение в Великобритании, породнившись чуть ли не со всеми монархическими дворами Европы, в первую очередь с королевским домом туманного Альбиона. Муж графини Медины Джорж был дядей греческого принца Филиппа, который принял английское подданство после свержения монархии в Греции, став мужем королевы Елизаветы II. Шафером на свадьбе их королевских высочеств был сын четы Маунтбаттенов Дэвид Майкл Маунтбаттен.

 Нада де Торби блистала в английском обществе. Ей, вероятно, передались некоторые качества её матери и гениального прадеда: она отличалась исключительным красноречием, прекрасной реакцией, остроумием и врождённым аристократизмом. Современники отмечали её необыкновенную обворожительность и спортивность: она умела хорошо играть в теннис, гольф и хоккей. Бабушка и родители передали ей любовь к русскому языку.

 Основательницей династии весьма богатых и влиятельных английских аристократов явилась леди Зия Вернер. Семья Вернеров жила в замке Лутон Ху, окружённом великолепным парком с озером. Не раз у них гостила королева Елизавета и члены венценосных фамилий европейских государств. После того, как в 1950 году Вернерам был завещан уникальный архив англичанина Гибза — последнего воспитателя цесаревича Алексея и великих княжон, замок превратился в роскошный музей, который открыли для посещения широкой публики. На видном месте в нём красовался портрет в полный рост прадеда хозяйки замка — императора Николая I. Это придавало залу с высокими мраморными панелями, светло-кремовым фризом, лепным потолком с красивой хрустальной люстрой торжественность. Пол был устлан мягким персидским ковром с длинной бахромой. В 1961 году леди Зия впервые посетила Россию. К её удивлению, особый почёт ей выказывали не как наследнице русского царя, а как правнучке нашего великого поэта. После этого памятного визита дочь Зии леди Кеннард заказала бюст А.С. Пушкина известному скульптору Михаилу Аникушину, автору замечательного памятника поэту, который стоит в центе Петербурга. Оставшись единоличной владелицей замка после смерти мужа в 1973 году, леди Зия создала в нём подобие русского музея в Великобритании. Там хранились копия пушкинской оды «Вольность», копия карандашного рисунка «Дети Пушкина», сделанная в 1841 году, золотые медали, отлитые в честь поэта в годы столетия его рождения и смерти. Особое внимание посетителей привлекали копии известных портретов А.С.Пушкина и Натальи Николаевны, фотографии их потомков, а также мраморный бюст графини Натальи Меренберг и другие ценные раритеты.

 В силу трагического стечения обстоятельств безвозвратно утеряны письма Натальи Николаевны, адресованные Александру Сергеевичу, а также ряд документов, которые проливали свет на отдельные детали, связанные с дуэлью и смертью поэта. Имеются сведения, что все они хранились у Софии Николаевны, графини де Торби. Петербургская академия обратилась к великому князю с просьбой направить их для публикации. Дело было во время войны. Михаил Михайлович воспользовался своими связями в армейских кругах, отправил документы в Россию пароходом. Но вмешался злой рок, который не хотел, чтобы мир узнал о сокровенной тайне нашего поэтического гения и первой красавицы России. Пароход был атакован немцами и унёс навечно эту тайну в морскую пучину.

 По воспоминаниям внучек леди Зии, бабушка говорила с русским акцентом. Это придавало ей особый шарм. Её отличали такие качества, как строгость и властность в семье. Установленный в доме порядок соблюдался неукоснительно. Чтобы никто и никогда не опаздывал на обеды и ужины, все часы в замке были подведены на пять минут вперёд по Гринвичу. И не дай Бог кому-то не прийти вовремя. Внучка леди Зии Наталья Эиша вышла замуж за шестого герцога Вестминстерского, получив титул герцогини. Вторым ребёнком у них родилась дочь, которую крестила леди Диана, принцесса Уэльская. О положении герцогини Вестминстерской в английском обществе красноречиво говорит тот факт, что она крестила внука королевы Елизаветы принца Уильяма.

 Другая внучка леди Зии Александра Гамильтон (Саша) стала герцогиней Абернкорнской. Она активно занимается общественной деятельностью и благотворительностью. В конце прошлого века леди Саша, помня о своих корнях, учредила в Северной Ирландии литературную премию «Пушкинский приз». Им награждаются юные литераторы за лучшие произведения в прозе и стихах.



Вернувшись из Болгарии в Петербург, графиня Екатерина Николаевна Игнатьева с головой уходит в заботы больницы Свято-Троицкой общины. Любимая и хлопотная работа старшей сестры милосердия доставляла ей счастливые минуты удовлетворения и чувства тихой радости.

 Приближалась осень. Зачастили дожди. По утрам от моря и Невы разливалась белая дымка тумана. Под этим зыбким покровом скрывались серые влажные каменные громады домов и покрытые золотом или патиной купола храмов с остроконечными шпилями колоколен. В конце октября лёг снег, задули северные и северо-западные ветры, пронизывающие до костей. К декабрю город заметно оживился. Люди начали заранее готовиться к Новому году и Рождеству. От реки, скованной льдом, по утрам поднимался сизый туман, быстро рассеивающийся под ярким солнцем, изливающим свои весёлые лучи на чистом прозрачном небе. Сиреневый иней в садах создавал иллюзию детских сказок. По Невскому проспекту спешили лихачи на высоких санках к Елисеву, чтобы запастись к праздникам деликатесами, вином и фруктами. Весёлые лица на улицах, музыка и смех, слышимые из ресторанов, общая приподнятость в настроении молодых и пожилых горожан свидетельствовали о том, что наступление нового 1914 года страна ожидала с большими надеждами на перемены к лучшему. В памяти у многих ещё сохранились воспоминания о блестящих торжествах по случаю трёхсотлетия царской династии Романовых, суливших ей незыблемость, а империи — процветание.

 Но ожиданиям этим не суждено было осуществиться. К середине года в Европе запахло порохом. Назревала буря, которая сметёт привычный уклад жизни. Изменит политический ландшафт Европы. Унесёт в небытие огромные массы людей. Посеет горе и страдания тем, кто останется в живых. Чтобы понять, как в природе зарождаются крупные катастрофы, нужны наблюдения за происходящими процессами не только на земле, но и в космосе. Точно также, чтобы разобраться с возникающими общественно-политическими катаклизмами, необходим масштабный подход и фундаментальное осмысление их причин на широком историческом пространстве.

 Берлинский конгресс по итогам русско-турецкой войны 1877-1878 гг. завершил процесс окончательного разложения «европейского концерта». Он наметил те линии, по которым уже в первом десятилетии двадцатого века произойдёт новый геополитический раскол, приведший к мировой войне. Подписанный на этом конгрессе договор не разрешил национального вопроса ни одной из балканских стран, создав новые узлы межнациональных и межгосударственных противоречий. Под властью Турции остались албанцы, значительная часть греческого, болгарского, сербского и черногорского населения. В границах Габсбургской империи продолжали оставаться румыны, сербы, хорваты и словенцы. Западноевропейские политики, стремясь в качестве преграды российскому проникновению к Проливам сохранить власть Турции в территориях с преобладающим христианским населением, тем самым заложили своими руками мину замедленного действия под мир на Балканах. Представители нескольких государств, обладавших силой и потому называвших себя великими, навязали такие условия в Берлинском договоре, которые не учитывали интересы малых народов. Эти государства присвоили себе право распоряжаться судьбами миллионов людей, не спрашивая их желания, право делить мир по своему усмотрению. К чему это привело, человечество довольно скоро узнало. По закону всемирной детерминации сложный узел противоречий таил в себе опасность будущих серьёзных конфликтов, обернувшихся вначале Балканскими войнами, а через год и мировой войной.

 За прошедшие десятилетия шло нарастание противоречий как внутри каждой из европейских держав, так и между ними. Это приводило к формированию внешнеполитических коалиций.

 Стремясь не допустить континентального союза Германии и России, британская верхушка посредством тайных наднациональных структур, порождённых финансовой англосаксонской олигархией и всецело зависевших от неё, вела дело к русско-германскому столкновению, устранению обеих стран как конкурентов и доминированию на континенте. Для того чтобы активно влиять на царскую администрацию, британские закрытые структуры сумели рекрутировать в свой круг часть российской политической, экономической, военной, дипломатической и интеллектуальной элиты. Британские интересы обслуживали бывший российский министр иностранных дел, ставший послом во Франции, А.П.Извольский, посол России в Сербии Н.Г.Хартвиг. Английские тайные службы нашли подходы к новому министру иностранных дел С.Д.Сазонову, к ближайшему окружению императора Николая II и высшему офицерству. Аналогичные позиции через масонские организации власть предержащим Альбиона удалось занять и в правящих кругах других великих держав. Это позволяло англосаксам активно вмешиваться в их политику, играть на противоречиях. Они умели действовать на перспективу. Используя влияние дома Ротшильдов и Римского понтифика, они склонили правящую верхушку Франции к союзу с Россией. А после русско-японской войны убедили Париж в слабости русских и необходимости англо-французского сближения.

 Политическая ситуация на континенте накалилась настолько, что достаточно было искры для всеевропейского пожара. И такой искрой стал террористический акт в Сараево, совершённый 28 июня 1914 года членом тайной организации сербских националистов «Чёрная рука» Гаврило Принципом. Историкам ещё до конца не известно, чьи интересы на самом деле обслуживала эта масонская организация. Российский учёный Андрей Фурсов указывает, что посол Н.Г.Хартвиг был связан с её руководителем полковником Драгутиным Дмитриевичем (Аписом), который контактировал также с разведкой Великобритании. Жертвой теракта стал сторонник мира с Россией австрийский эрцгерцог Франц-Фердинанд. Погибла и его жена.

 Полностью зависимая от Большого кошелька английская пресса повела линию на стравливание Берлина и Вены против Петербурга, готовя общественное мнение к новой европейской войне. В английских газетах появились статьи, в которых случившееся интерпретировалось как акт агрессии Сербии против Австро-Венгрии. Вена предъявляет крайне унизительный ультиматум Белграду, который принял все указанные в нём требования, за исключением одного — об участии австрийцев в расследовании убийства эрцгерцога, поскольку это противоречило конституции страны и затрагивало её суверенитет. Германская печать запестрела сообщениями о том, что «немецкий народ … приветствует решительность венского союзника и докажет свою верность в ближайшие дни». Кайзер заверил Вену, что она может рассчитывать на поддержку Германии даже в случае российского вмешательства. Тем временем Георг V и его министр иностранных дел Эдуард Грей (позднее получивший прозвище поджигателя войны) убедили Вильгельма II в британском нейтралитете.

 В Петербурге в этот период особую активность проявили посол Великобритании Джордж Бьюкенен и французский посол Морис Палеолог, добиваясь жёсткой реакции российского правительства на демарш Вены. Сэр Бьюкенен был известен как наиболее авторитетный представитель дипломатического корпуса. Своей приятной внешностью, элегантностью, изящными манерами он внушал уважение в петербургском свете как истинный английский аристократ. Ему не без оснований приписывали большое влияние на государя и российские дела в целом. Его неизменным доверием пользовались кадеты. Часто у него бывали известные российские политики: Милюков, Маклаков и подобные им. Представителям туманного Альбиона далеко не случайно в отечественной исторической литературе отводится коварная роль, которую они сыграли в последующих трагических событиях в России.

 В отличие от британца Морис Палеолог использовал другие методы влияния на российский истеблишмент в интересах Франции. Будучи человеком живым и весёлым, он – старый холостяк и любитель прекрасного пола – сближался с теми людьми в окружении царя, которые разделяли его предпочтения. А таких было немало. Хотя не на прямую, но косвенно он сумел-таки содействовать тому, что в канун войны наибольшую задолженность Россия имела перед французским финансовым капиталом. В конечном счёте это не могло не отразиться на монополии поставок вооружений для русской армии со стороны западноевропейских концернов и на создании препятствий для развития мощной российской национальной военной промышленности.

 28 июля австрийцы, уверенные в поддержке Германии и европейского общественного мнения, объявили войну Сербии. Российский император направляет своему кузену Вильгельму II телеграмму с просьбой «во имя старой дружбы помешать союзнику зайти слишком далеко в неблагородной войне, объявленной слабой стране». «Брат Вилли» ответил, что «виновники подлого убийства» должны понести заслуженное наказание.

 После длительного колебания Николай II, движимый союзническими обязательствами с Сербией, объявил мобилизацию. Царь не услышал пророческого предупреждения бывшего министра внутренних дел, лидера правой группы Государственного Совета Петра Николаевича Дурново, сделанного им в феврале 1914 года в поданной на высочайшее имя аналитической записке о том, что России уготована «роль тарана, пробивающего брешь в толще немецкой обороны». Он реально оценил политику Владычицы морей, которая «не в состоянии внести существенный вклад в войну на континенте», а Франция из-за нехватки живой силы «будет придерживаться сугубо оборонительной тактики». «Россия – подчёркивал Дурново – не сможет обеспечить себе какие-либо стратегически важные территориальные приобретения постоянного характера», ради которых стоит приносить жертвы, воюя на стороне своего давнего геополитического противника Великобритании.

 И подобно снежному кому с горы, покатилось: Берлин в ультимативной форме потребовал от России прекратить мобилизацию к 1 августа. Поскольку Петербург проигнорировал требования Германии, германский посол Фридрих фон Пурталес вручил 1 августа министру Сазонову ноту об объявлении войны России. Через два дня кайзер объявляет войну Франции, а 4 августа против Германии в войну вступает Великобритания, вызвав крайнее недоумение Вилли и его канцлера Бетмана-Гольвега, который, по его собственному выражению, дрожащими руками строил «карточный домик» европейского равновесия. 6 августа Австро-Венгрия начинает войну с Россией.

 Ситуация в Европе напоминала кипящий котёл, под крышкой которого создалось огромное давление. В этот момент злонамеренная британская рука подбросила в горящий огонь новую порцию взрывного материала.

 Занялся общеевропейский пожар невиданной ранее силы и жестокости. В него оказались втянутыми тридцать три государства: Австро-Венгрия, Германия и их союзники — Османская империя и давно оказавшаяся в орбите австро-германского влияния Болгария — с одной стороны, а с другой — страны Антанты и их союзники.

 Как и предвидел П.Н. Дурново, Франция была не в состоянии оказать серьёзного сопротивления стремительному прорыву пяти германских армий через Бельгию, нацелившихся на Париж. Западный фронт растянулся на четыреста километров. Немцы быстро разбили бельгийцев, без боя взяли Брюссель и устремились к французской столице.

 В Петербург полетели панические депеши, взывающие о союзнической помощи. Морис Палеолог умоляет его величество Николая II незамедлительно отдать приказ своим войскам начать наступление, в противном случае французская армия потерпит сокрушительное поражение под ужасным ударом немецких корпусов. И это случилось бы... Уже в самом начале августа французы были бы раздавлены, не прикажи русский император великому князю Николаю Николаевичу, назначенному главнокомандующим, «возможно скорее и во что бы то ни стало открыть путь на Берлин».


С первых дней войны Россию охватил невиданный ранее народный подъём. Газеты были полны крикливых публикаций, зовущих «на подвиг великий русский народ»… «спасти несчастную Сербию»... «встать на защиту славянства во имя мира и светлого будущего всего человечества». В один день прекратились все забастовки. К Зимнему дворцу стекались стотысячные колонны с хоругвями, иконами и портретами царя. Перед дворцом люди, при появлении императора на балконе, опустились на колени, склонив национальные флаги, запели «Боже, царя храни!». Великий князь Александр Михайлович (Сандро) напишет: «Наверное, за все двадцать лет своего царствования он не слыхал столько искренних криков «ура», как в эти дни».

 В Государственной Думе прошло торжественное заседание. Выступавшие на нём представители разных политических партий и этнических групп в один голос говорили о готовности к любым жертвам «ради чести и достоинства единого Российского государства... Вся Родина сплотилась вокруг своего Царя... Все как один человек идём на эту войну как на священную... Мы вместе с нашим Самодержцем... Руки прочь от Святой Руси!...»

 Царь с высочайшим визитом посещает Первопрестольную. В Большом Кремлёвском дворце перед представителями различных сословий города он произносит торжественную речь. Затем в сопровождении высшего духовенства и отцов города входит в часовню Иверской Божией Матери. Десятки тысяч манифестантов мимо дома градоначальника шли к Красной площади.

 По городам и весям необъятной страны загудели колокола, в церквах зазвучали молитвы. На призывные пункты потянулись резервисты и новобранцы. Как никогда было много вольноопределяющихся. Выпускники военных учебных заведений грезили о подвигах, втайне мечтая о быстром возвышении в чинах. У всех была уверенность, что война продлится не более нескольких месяцев. Даже такой опытный и заслуженный полководец, как генерал Владимир Драгомиров, когда его спросили, сколько продлится война, ответил: «Четыре месяца». Крестьяне, конечно, сожалели, что не успели управиться с урожаем. Но надеялись, что, вернувшись вскорости с «Георгиями» на груди, быстро, с утроенной энергией, наведут порядок в своих хозяйствах.

 В народе быстро распространились антигерманские настроения. В столице радикально настроенные люди разгромили немецкое посольство. Запылали представительства немецких фирм. Вскоре Санкт-Петербург переименовали в Петроград.

 Не успев завершить мобилизацию и обеспечить необходимую подготовку к военным действиям: создать соответствующую инфраструктуру, снабдить части продовольствием, фуражом, боеприпасами, провести разведывательные мероприятия, обучить солдат, русское командование развернуло наступление в Восточной Пруссии. Прошедшие русско-японскую войну командиры про себя пеняли главнокомандующему, что он больше думает не о своих армиях, а о том, чтобы потрафить французам.

 Опасаясь прорыва русских к Берлину, германское командование срочно перебрасывает два корпуса на Восточный фронт. Благодаря этому французы получили возможность перегруппироваться и в дальнейшем нанести поражение немцам на реке Марне. «План Шлиффена» был сорван. Наступление, которое, по замыслу немецких стратегов, должно было решить исход войны, захлебнулось. На этом фронте война перешла в стадию позиционной.

 Весьма красноречиво оценил действия России маршал Жозеф Жоффр, написав, «поскольку русские ещё далеко не закончили сосредоточение своих сил, армия царя и великий князь Николай заслужили признательность Франции». Ещё более откровенно выразился маршал Фердинанд Фош: «Если Франция не была стёрта с лица Европы, то этим прежде всего мы обязаны России».

 Но помнит ли Франция эти слова своих маршалов сегодня?

 На Восточном фронте дела обстояли из рук вон плохо. В первые дни войны проявились язвы российского разгильдяйства и шапкозакидательства. В Восточную Пруссию были брошены две армии под командованием генерала Александра Самсонова и генерала Павла фон Ренненкампфа. Действия армий были не согласованы, снабжение отвратительное. Многие части почему-то выгружались из вагонов вдалеке от линии фронта. Солдаты вынуждены были пешком по бездорожью преодолевать сотни километров. В пути не было горячей пищи, возможности отдохнуть. Артиллерия и обозы, увязая в грязи, отставали от своих частей. Разведка отсутствовала. У командиров не было карт местности. Связь между частями велась по не кодированным каналам. Немецкая авиация безнаказанно господствовала в воздухе, уточняя данные своей разведки, что давало возможность противнику составить полную картину передвижения русских.

 7 августа армия Ренненкампфа нанесла поражение немцам. Но вместо того, чтобы идти на соединение к Самсонову и зажать немцев в кольце, он продержал своих солдат два дня без движения, а затем двинул их в противоположную сторону, к Кенигсбергу.

 В своих воспоминаниях немецкий генерал Людендорф писал: «Мощная армия генерала Ренненкампфа угрожающей грозовой тучей стояла на северо-востоке. Ей стоило только нажать на нас, и мы были бы разбиты...»

 Немцы воспользовались такой несогласованностью (а, может быть, и амбициозностью русских генералов), бросили почти все свои силы на армию Самсонова, загнали её в болота и разгромили, несмотря на героическое сопротивление гвардейских полков. Самсонов, чтобы не попасть в плен, застрелился.



Известие о начале войны вызвало у Кати грустные воспоминания. Её память выхватывала отдельные эпизоды хмурого холодного утра под Мукденом: мрачные лица измученных пожилых солдат и жалких своей беспомощностью молодых ребят, изувеченных тяжёлыми ранениями и ставших жертвами бестолковости своих командиров. Она будто слышала их простуженные голоса и проклятья, изрекаемые то ли в адрес «коварных япошек», то ли по поводу «предателей-генштабистов», отдававших несуразные команды.

 На творившееся в городе всеобщее возбуждение она смотрела с тягостным чувством сожаления, ибо по своему опыту знала, что это возбуждение людей скоро пройдёт, а страна погрузится в очередное грозное испытание, неминуемо связанное с гибелью множества здоровых и сильных людей и ещё большего числа раненых и искалеченных.

 Верная своему чувству долга, она в числе первых подала прошение настоятельнице Свято-Троицкой общины направить её сестрой милосердия в действующую армию.

 После посещения Николаем II с семьёй 16 августа Марфо-Мариинской обители в Москве, которую основала великая княгиня Елизавета Фёдоровна и куда начали поступать первые раненые, царица провела совещание с участием вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны, великих княгинь и ряда сановных дам. На совещании было принято решение сформировать несколько военно-полевых госпиталей и в ближайшее время направить их на фронт. Под лазареты были отданы помещения дворцов в Царском Селе, Петергофе, Павловске и других местах. Многие лазареты создавались на личные средства царицы и великих княгинь.



 Наступил дождливый сентябрь. Санитарный поезд Свято-Троицкой общины закончил формирование. Катя, захватив свою циновку, много раз выручавшую её в Маньчжурии, направляется на этом поезде в качестве старшей сестры милосердия в Польшу. Петроградская газета «Вечернее время» поместила заметку об отъезде графини Екатерины Николаевны Игнатьевой на германский фронт, сообщая, что «графиня Игнатьева считается одной из наиболее опытных сестёр милосердия, стаж благородной деятельности которой составлял более двадцати лет. В качестве сестры милосердия графиня находилась в Китае во время крестьянского восстания 1898-1901 гг., а затем в Маньчжурии, помогая раненым в русско-японской войне».

 Почему-то её участие в русской санитарной миссии в Болгарии автор заметки не указал. По всей вероятности, он счёл эту информацию неуместной, поскольку Болгария оказалась на стороне Германии.

 Поезд мчался к закату, постукивая колёсами. Мимо проносились затерянные в пространстве леса и перелески. Верхушки деревьев забагрянились в лучах заходящего солнца. К вечеру, когда за окном вагона начинала проглядывать синева сумерек, настроение Кати окрасилось в пастельно-блеклые тона тревожного ожидания чего-то таинственного и неизбежного. Душа наполнилась минорной мелодией грусти от смутного предчувствия приближающегося увядания природы и постепенного угасания того огня, той смелости и того задора, которые были украшением в её молодые годы.

 На некоторых полустанках поезд замедлял ход, раздавался предупреждающий кого-то гудок паровоза. Затем поезд останавливался ненадолго на запасном пути, пропуская встречный состав, спешащий с ранеными в Москву или Петроград.

 О поражении русских в Восточной Пруссии всем уже было хорошо известно. Катю преследовала мысль, что горе-командиры так ничему и не научились после тяжёлых уроков, которые им преподали японские генералы.

 Предчувствие её не обмануло. По прибытии на место дислокации санитарного поезда недалеко от линии фронта Катя довольно быстро убедилась в том, что русскую армию преследовали прежние недуги. Ошибки командования и небережение солдат компенсировались отвагой младших командиров и рядовых. Это вело к большим потерям убитыми и ранеными. В течение нескольких часов вагоны прибывшего поезда были заполнены ранеными под завязку для отправки их в больницы Варшавы, которая находилась в десятках километрах от фронта. Катя осталась в полевом госпитале, развёрнутом на скорую руку в палатках прямо в поле. В течение двух недель погода стояла солнечная. Но к концу сентября зачастили дожди. По вечерам ветер — предвестник близких холодов – пробирал до костей здорового человека. А что уж говорить о раненых? Серое свинцовое небо было под стать сумрачному настроению, царившему у всех вокруг.

 Недалеко от палаток госпиталя находился двухэтажный кирпичный особняк, в котором размещался штаб фронта. К нему то и дело подскакивали вестовые. Они быстро вбегали по высокой лестнице, скрывались ненадолго внутри здания и довольно скоро появлялись вновь, чтобы стремительно умчаться прочь. По этому оживлению Катя сделала предположение, что готовится какое-то крупное сражение. На всякий случай она распорядилась, чтобы санитары и сёстры милосердия были готовы к тому, что к утру прибавится работы.

 С наступлением темноты участилась артиллерийская канонада. Где-то вдали громыхали пушечные раскаты. Если бы не война, то могло показаться, будто там, за десятки километров от военного лагеря, разбушевалось море, с гневом обрушивая волны на каменистый берег. Перед рассветом подошли первые обозы с ранеными. Дежурный доктор Никита Минаев быстро осматривал их, коротко отдавая команды санитарам, кого отправить сразу же на операцию, а кого в соответствующую палату. Катя вела запись в журнале.

 – Проклятый немец, – ворчал раненый в плечо солдат. – Бьёт и бьёт без передышки... Как будто у него немерено снарядов.

 – А что же наши батареи? – поинтересовался у него доктор.

 – Да наши только на девятый или десятый немецкий выстрел отвечают.

 – А тебя-то как угораздило? – спросил Минаев.

 – Дэк... это, ваше бродие, я по окопу пробирался во вторую роту с донесением нашего поручика, а невдалеке кааак бааабахнет... вот меня и зацепил осколок... Это, ваше бродие, я ещё хорошо отделался... Несколько солдатушек так и остались там навечно...

 Доктор распорядился направить раненого на операцию. Осмотрев перевязанное на скорую руку полевыми санитарами плечо, он решил, что только срочная операция может спасти руку и жизнь пострадавшего.

 Повозки всё прибывали и прибывали. Раненый в ногу младший офицер, парнишка, у которого только начала пробивать щетина на подбородке, рассказал, что пока ведётся артиллерийская дуэль с неприятелем. Но наши командиры и рядовой состав ждут не дождутся, когда мы начнём наступление, чтобы взять у германцев реванш за армию Самсонова.

 Днём артиллерийская канонада усилилась. В поступившей новой партии раненых был ротмистр Илья Дёмин. Осколок задел его ногу. Ротмистр потерял много крови. Об этом свидетельствовала бледность его молодого мужественного лица. Время от времени он жалобно стонал и всеми силами пытался сдерживать себя, чтобы не закричать от боли. Его рану разрывали тысячи когтей невидимых злых чудовищ. Доктор успокоил его, сказав, что, к счастью, кость не задета. От боли Илья говорил с трудом. После осмотра он попросил воды. Катя напоила его и успокоила:

 – Господин ротмистр, сейчас вам обработают рану и сделают перевязку... Через два дня, не больше, вы почувствуете себя значительно лучше... Только не спешите подниматься, чтобы не возобновилось кровотечение... А через пару недель вы уже будете проситься на передовую.

 Ласковый голос медицинской сестры и та уверенность, с которой она говорила о его скором выздоровлении, вызвали в нём волну благодарности к ней. Ему хотелось сказать ей что-нибудь приятное. Но то ли от физической слабости, то ли от боли или смущения он не нашёл подходящих слов. Ротмистр улыбнулся и с усилием произнёс:

 – Как я могу обращаться к вам?

 – Екатерина Николаевна, – тоже с улыбкой ответила она, понимая его состояние.

 – Благодарю вас сердечно, Екатерина Николаевна, – не без труда проговорил он.

 К вечеру Катя во время осмотра зашла в офицерскую палатку, где поместили Дёмина. В слабом свете керосинового фонаря кто-то из пациентов спал, а кто-то тихо разговаривал с соседом. Обходя раненых, Катя справлялась об их самочувствии, делая пометки в своей тетради, кого из них следует очередным поездом отправить в тыл на стационарное лечение, а кому назначить дополнительные препараты. Дёмин, видимо, недавно проснулся. По блеску его карих глаз и появившейся на устах улыбке Катя поняла, что чувствует он себя лучше. Обработка раны и обезболивающие лекарства сделали своё дело.

 – Ещё раз, Екатерина Николаевна, разрешите выразить вам благодарность, – уже без усилий и чётко произнёс он.

 Катя поинтересовалась, при каких обстоятельствах он получил ранение. Ротмистр начал рассказывать. Его речь свидетельствовала о нём как о человеке интеллигентном и весьма осведомлённом.

 – Наконец-то мы начали наступление, – сказал он. – Наш второй Сибирский корпус располагается под Гройцами. Это примерно в тридцати километрах от Варшавы. Против нас стоит немецкая ударная группа генерала Макензена. Немцы бросили на нас свои отборные силы, желая прорваться к польской столице. Им удалось потеснить нас. Но положение спасла подошедшая вторая Сибирская дивизия. Мы перешли в контрнаступление, и немцы побежали. Вот в погоне за ними меня и ранило... Потери у нас, к сожалению, большие... Наверное, немало покалеченных ещё доставят сюда.

 Ротмистр оказался прав. Всю ночь к полевому госпиталю подходили всё новые и новые повозки с ранеными. Под утро в лазарет вошёл казак с раненым на спине. Переведя дух, он проговорил:

 – Ну, слава Богу!.. Успел донести его живого... Доктор, помогите!.. Во время атаки немецкая пуля пробила ему лёгкое. Когда я его нашёл, он потерял уже много крови. Хорошо, что подоспел санитарный обоз...

 Доктор быстро осмотрел рану.

 – Его надо немедленно оперировать, – скомандовал он.

 Пока шла подготовка к операции, бравый казак, доставивший раненого, рассказывал:

 – Это мой двоюродный брат. Мы вместе служим в одном батальоне.

 Услышав, что родом он из Иркутска, Катя сказала:

 – На японской я знала одного иркутянина, его звали Егоров Михаил. Он был ранен в ногу, и нам с доктором Силиным удалось спасти его, хотя осколок японского снаряда превратил ногу в кровавое месиво.

 Казак от удивления вначале потерял дар речи. Потом, опомнившись, взволнованно спросил:

 – Так… это вы — графиня Екатерина Николаевна Игнатьевна?!

 – Да, – ответила она, немало, удивившись. Но тут же сообразила, что, наверное, Михаил Егоров рассказывал о ней своим близким и друзьям.

 – Знаете, ваше сиятельство, Михаил Егоров — наш сосед и друг нашей семьи. Провожая меня на войну, он наказывал: «Будь очень внимателен к сёстрам милосердия. Они – святые. Благодаря доктору Силину и сестре милосердия графине Екатерине Николаевне Игнатьевой я не стал калекой».

 – А как вас зовут? – поинтересовалась Катя.

 – Меня зовут Сергей. А фамилия моя Баснин.

 И он поведал Кате семейную историю.

 Вернувшись с русско-японской войны, Михаил Егоров женился на красивой девушке Анне, с которой они договорились повенчаться после возвращения Михаила с войны. Удачно проведённая операция и заботливый уход Кати позволили ему быстро поправиться. Михаил и Анна поженились.

 Анна была родом из города Иваново. В Иркутск её сослали на поселение после каких-то революционных событий. Её красота, необычный романтический флёр модной в ту пору революционности увлекли Михаила.

 Молодая семейная пара решила удочерить воспитанницу дома сирот, шестилетнюю Лизоньку. Её небесной синевы глаза и кучерявые волосы каждую ночь снились Анне в течение недели после того, как она впервые её увидела. Девочка, окружённая любовью и заботой, была послушной и прилежной. Быстро пролетело время. Лиза превратилась в привлекательную девушку, о которой тайно вздыхал не один молодой иркутянин.

 Она отдала своё сердце соседу – высокому и стройному Сергею Баснину, который оказался родственником известного в городе купца Баснина, построившего и содержавшего тот дом сирот, из которого Лизу взяли родители.

 – Когда меня призвали в армию, мы с Лизой договорились, если Бог даст и я вернусь с войны живой, что мы поженимся, – продолжил свой рассказ Сергей. – Теперь почти каждый день пишу ей письма.

 – За двоюродного брата вы не беспокойтесь. Мы его постараемся вылечить, – заверила его Катя. – А будете писать своей невесте, обязательно передавайте от меня большой привет ей, Михаилу Егорову, его жене и всем вашим близким... Берегите себя… и дай Бог, чтобы исполнились все ваши планы.

 Когда Сергей ушёл, Катя, поражённая случившимся, подумала: «Вот она война... Загадочное дело... На войне бывают такие встречи, которые в мирной жизни произойти не могут... Разве могла я предположить там, в Маньчжурии, что через десять лет познакомлюсь с человеком, которого никогда не видела, но который знает обо мне. И знает он благодаря тому, что я спасла жизнь его соседу и будущему тестю... Если этот казак и дочь Михаила Егорова поженятся, то, возможно, их дети тоже будут вспоминать обо мне с благодарностью... Это ли не утешение мне за физические и душевные страдания?.. У других женщин бывают другие утешения... У некоторых даже греховные... А моё утешение — в помощи страждущим... Ведь не всем Господь поручает это дело... Вот и великая княгиня Елизавета Фёдоровна взяла на себя такой обет».

 Сергей Баснин покинул госпиталь и направился в свою часть. Он полной грудью вдыхал свежий морозный воздух, ощущая подъём чувств. Выражение огромной усталости, с которым он появился в госпитале, исчезло, как исчезает утренний туман от жарких лучей солнца. Сергея радовало, что удалось вовремя доставить брата в госпиталь, где его непременно спасут, поскольку там он встретил ту самую графиню Игнатьеву, о которой много раз слышал от дяди Миши Егорова. Ему хотелось как можно скорее попасть в свою часть, чтобы рассказать обо всём своим боевым товарищам. Но самое главное – сразу же написать любимой Лизоньке письмо и сообщить о приключившейся с ним необычной истории. Ему казалось, что прежние опасения, возникавшие время от времени в его душе из-за непредсказуемости судьбы солдата на войне, особенно при виде падающих под вражескими пулями твоих сослуживцев, куда-то отступили. В его воображении постоянно всплывал образ любимой, он беззвучно повторял её имя, а в сердце его слышался отзвук её милого и мелодичного голоса.



Сергей служил в первой Сибирской стрелковой дивизии, которая в критический момент переломила ход сражения. Немцы были на грани поражения. Фельдмаршал Гинденбург отдал приказ об отступлении. Этим были спутаны карты немецкого командования, которое планировало отбросить русских за Вислу, чтобы отвести угрозу оккупации восточных районов Германии.

 В этих боях отличился штабс-ротмистр Александр Геништа, который первым ворвался со своим эскадроном на позиции неприятеля и тем самым вызвал полное замешательство немцев, побросавших оружие и сдававшихся в плен. Штабс-ротмистр был сыном полковника Владимира Ивановича Геништы, тяжело раненного в Маньчжурии, которого Катя спасла от неминуемой смерти. После возвращения в Петербург Владимир Иванович был произведён в генерал-майоры и назначен на ответственную должность в Генеральном штабе. Он занимался военно-научной деятельностью, написал «Историю 30-го Драгунского Ингерманландского полка». Но коварное ранение сказалось через год. От кровоизлияния в мозг он скоропостижно скончался.

 Его сын Александр своей колоритной внешностью и характером походил на отца. Летом 1915 года в боях с немцами у деревни Нерадово во время конной атаки был убит командир его эскадрона. Штабс-ротмистр Геништа взял на себя командование. Своей храбростью, стремительностью и личным примером он увлёк бойцов, поведя их на цепи противника. Но был сражён встречным огнём. Немцы, не выдержав напора русского эскадрона, в панике бежали.

 Беззаветная храбрость бойцов и младших командиров не могли обеспечить общего стратегического успеха русской армии. Вина лежала на бездарном верховном командовании. После того как Гинденбург приказал своим войскам отступать, русские армии не смогли осуществить энергичного и эффективного преследования. К дальнейшему наступлению оказались неготовыми, прежде всего, тыловые службы. Немцы уничтожали при отступлении пути сообщений: дороги, мосты, электрическую и телефонную связь. Русские армии в осеннюю распутицу теряли обозы с артиллерией, боеприпасами, продовольствием и фуражом. Тыловые службы отстали от фронтовой линии более чем на полторы сотни километров. Это позволило неприятелю избежать поражения и отступить на заранее подготовленные позиции. Воспользовавшись ситуацией, немцы смогли перебросить с Западного фронта дополнительные войска. Бои возобновились с новой силой.

 

В конце октября, ближе к вечеру, в госпитале появился кавалерийский полковник, который сказал дежурному врачу, что хотел бы увидеть графиню Екатерину Николаевну Игнатьеву.

 – Сию минуту, ваше превосходительство, – живо ответил врач, – я направлю сестру, чтобы её пригласили. Екатерина Николаевна выдаёт медикаменты и перевязочные материалы для вновь поступивших раненых.

 Катя появилась минут через десять. Каково же было её удивление, когда в полковнике она узнала князя Тимури Багратиони. Она тут же вспомнила свою мысль, что «на войне случаются поразительные встречи». Катя с радушной улыбкой подошла к нежданному гостю и, протягивая ему руку, приветливо сказала:

 – Ваше сиятельство, какая приятная неожиданность! Я очень рада вас видеть...

 Князь поцеловал её руку и, улыбаясь, тихо произнёс:

 – А для меня большая награда — после долгих лет разлуки вновь встретить вас, ваше сиятельство.

 И чтобы у Кати не сложилось превратного представления о его появлении здесь, он поспешил пояснить:

 – Я был в штабе с докладом. И случайно узнал, что вы в этом госпитале... Поэтому решил незамедлительно вас увидеть... Надеюсь, вы меня за это не осудите? – Он произнёс последнюю фразу с такой непосредственной кротостью, что Катя со свойственной ей откровенностью промолвила:

 – Ну, что вы, ваше превосходительство?! Если бы вы знали, как я этому рада...

 Она, понимая, что их беседа может помешать работе её коллег (которые оставили свои дела и с большим любопытством наблюдали за ними), пригласила неожиданного гостя прогуляться около лазарета и поговорить.

 Катя и Тимури медленно шли в сторону штаба. Могло показаться, что встретились старые добрые друзья: столь непринуждённой, простой и радушной была их беседа. Наверное, так бывает только на войне или во время каких-то природных катаклизмов. В людях, которые прежде не были особенно близки или давно не встречались, просыпается взаимное чувство быть рядом, готовность помочь друг другу. Князь под тихий звон шпор на сапогах с высокими щегольскими голенищами стал рассказывать, что он служит в Кавказской дивизии. Его пригласил в свой штаб великий князь Михаил Александрович сразу же после того, как получил назначение от его императорского величества возглавить эту дивизию.

 – Мы знаем друг друга ещё с академии, – пояснил он. – Наша дивизия два дня назад нанесла ощутимое поражение немцам, – с очевидной гордостью сказал князь. – Они накануне отступили на противоположный берег притока Вислы. Их командиры, видимо, решили, что надёжно укрылись от нас... Нам бы артиллерию, чтобы плотным огнём не дать им там окопаться. Но наши артиллерийские части безнадёжно отстали. Да и снарядов у них постоянно не хватает... Вот тогда мы в штабе дивизии и решили предпринять неожиданный манёвр... Под покровом ночи и дождя наша дивизия начала форсировать вплавь верхом на лошадях реку. Я тоже принимал в этом участие...

 Чтобы Катя воочию представила себе эту операцию, князь уточнил:

 – Авангард нашей конницы, а вслед за ним и основная часть дивизии стали переправляться через реку в местах, где не было водоворотов. Вода доходила лошадям по груди. Лошади, подняв головы, осторожно ступали по неровному дну. Я заметил, как делают опытные седоки: подобрал ноги и на вытянутых руках держал саблю и револьвер, – он невольным жестом показал, как это было на переправе. – Когда большая часть дивизии оказалась на противоположном берегу, то с отчаянными криками и беспорядочными выстрелами мы бросились на ничего не подозревавших германцев. Не случайно нашу дивизию называют «дикой». Немцев охватила паника. Они были разбиты подобно римлянам при Тразименском озере. Лишь немногим удалось избежать жалкой участи. А в нашей дивизии не было потерь... Нам бы продолжать наступление. Но при отсутствии тыловой и артиллерийской поддержки мы могли бы оказаться в положении армии Ганнибалла, окружённого войсками Фабия, – продолжал свой рассказ Багратиони, демонстрируя хорошие знания античной военной истории, полученные им в академии.

 Катя с интересом слушала его. «Всё-таки военные, даже если они уже далеко не юного возраста, всё равно остаются в душе мальчишками-романтиками, – думала она. – Сколько же лет сейчас князю?... Наверное, уже под шестьдесят... Выглядит он ещё не старым. Правда, сильно поседевшим, пополневшим и много морщин появилось вокруг тёмных бархатистых глаз. Но былой живости и элегантности он не потерял...»

 – Его высочество (полковник Багратиони имел в виду командира дивизии великого князя Михаила Александровича) поручил мне прибыть в штаб армии с докладом об обстановке на нашем участке фронта и во что бы то ни стало добиться срочного направления нам артиллерийского обеспечения, – князь задумался, словно соображая, надо ли говорить далее подробно. Но, не сумев побороть своего возмущения, уточнил:

 – Однако генерал Рузский сослался на отсутствие резервов и отказал...

 В голосе полковника послышалось раздражение, присущее ему как человеку пылкого южного темперамента. У него была потребность высказаться после того, что пришлось ему выслушать в штабе армии.

 – Ну разве можно было так готовиться к войне?! В нашем штабе давно говорят, что во всём виноват военный министр Сухомлинов... – князь помолчал, потом, словно спохватившись, сказал:

 – Да что я вас занимаю этими проблемами?...

 Но Катя, взяв князя под руку, развернула его в направлении госпиталя, спокойным голосом сказала:

 – Я, ваше превосходительство, хорошо вас понимаю... Мы в госпитале тоже страдаем от того беспорядка, который обнаружился с началом военных действий... У нас постоянно не хватает медикаментов, перевязочных материалов... Интендантские службы ссылаются на нехватку транспорта, загруженность железных дорог... Повторяется всё то, что мне пришлось увидеть на войне с японцами...

 – Вы — героическая женщина, Екатерина Николаевна, – не сдержал своего восхищения князь. – А знаете, ваша светлость, я всякий раз, когда бываю в родном Телави, обязательно посещаю могилу барона Вревского...

 – Спасибо вам, князь, за верность вашему слову, – глядя ему в глаза, со значительностью произнесла Катя. – Когда-нибудь и героям этой войны потомки через много лет тоже будут отдавать почести...

 – Для вас, Екатерина Николаевна, наверное, будет сюрпризом, если я скажу, что моей женой стала княгиня Орбелиани?...

 – Да?... Говоря откровенно, это для меня неожиданность, – но тут же добавила с очаровательной улыбкой:

 – Хотя, впрочем, почему?... Княгиня замечательная партия. Я очень её уважала... И не сомневаюсь, что она стала вам прекрасной женой... Я вас искренне поздравляю!...

 – Я в ней не ошибся, – довольный собой, сказал князь. – У нас две взрослые дочери... После войны они готовятся выйти замуж...

 – Ещё раз примите мои поздравления, князь... И непременно передайте княгине Софии мои сердечные приветы и самые добрые пожелания...

 Они подошли к госпиталю. Катя поблагодарила князя за внимание, которое он ей оказал, и пожелала ему удачи на войне.

 – Вы тоже берегите себя, Екатерина Николаевна... Вы так много делаете людям добра, спасая их от гибели... Своим бескорыстным служением раненым вы похожи на баронессу Вревскую, о которой когда-то мне рассказывали... Я этого не забыл. Как не забыл ничего, о чём мы с вами давным-давно во время наших танцев говорили... Когда я увидел вас в этом одеянии сестры милосердия, я подумал, что вы – настоящий Ангел Спасения...

 Князь Багратиони тепло распрощался с Катей и направился в свою дивизию. «Какая славная женщина, – думал он под впечатлением встречи. – Сколько в ней доброты... Я сразу это заметил во время нашего знакомства...»

 Он не столько осознал, сколько почувствовал, что в Кате присутствует неизвестный ему загадочный мир, исполненный высоких и светлых начал. Этот мир доступен не каждому, но каждому в нём есть своё место и каждый может получить там свою долю тепла и света.


Соображения, которые князь высказал Кате о непорядках в армии, разделяли многие офицеры, имевшие за плечами опыт русско-японской войны. Но сколь ни верны были их рассуждения, ход военных действий зависел от таких людей, как Верховный главнокомандующий — великий князь Николай Николаевич и командующий войсками Северо-Западного фронта генерал Яков Жилинский.

 Николай Николаевич был сыном великого князя Николая Николаевича (Старшего), который командовал русскими войсками в русско-турецкую войну на европейском театре. Возможно, император при назначении своего августейшего дяди на этот пост в глубине души надеялся на мистическое повторение успехов, достигнутых русской армией в той войне, а также на авторитет этого имени среди славян. Хотя до начала военных действий Николай Николаевич (Младший) особых полководческих талантов не проявил, но в их самооценке он, вероятно, исходил из заметного превосходства своего роста над всеми остальными высшими офицерами. Внешностью он обладал действительно выдающейся. Горделиво посаженная голова князя на тонкой стройной фигуре всегда возвышалась над любой группой людей, окружавших его. Будучи по характеру человеком вспыльчивым, резким и нервным, способным даже по незначительному поводу устроить «разнос» подчинённым, он не обладал совокупностью тех качеств, которые были необходимы для стратегического планирования и тактического управления пятимиллионной армией, фронт которой был растянут на тысячи километров. Не сумел он подобрать и талантливых армейских командиров, которые соответствовали бы масштабу возложенных на них обязанностей. В ведомстве Сухомлинова, осуществлявшем подготовку к войне, таких людей также не было, ибо министр окружил себя карьеристами и льстецами, угодными ему и императору из соображений личной симпатии, но не способными к многотрудной организационной работе мобилизационного, военно-стратегического, боевого, материально-технического и транспортно-железнодорожного обеспечения.

 В опубликованных позже воспоминаниях Сухомлинова содержится упоминание о том, что штаб Верховного главнокомандующего по настоянию Николая II был сформирован и оставлен в неизменном виде на случай, если командование действующей армией возьмёт на себя император.

 Стремление Ставки выполнить союзнические обязательства и спасти от поражения французов обернулось поражением на своём фронте. Расплатой стали огромные потери собственных солдат и офицеров, которых можно было избежать.

 Главным виновником провала Восточно-Прусской операции стал генерал Жилинский. Он являл собой пример типичного чинодрала, трусливого и лживого, постоянно меняющего свою точку зрения и всегда готового свалить свою вину на другого. Его противоречивые приказы, летевшие один за другим генералам Самсонову и Ренненкампфу, окончательно их запутали. Подобно льдинам в весенний ледоход, армии и корпуса, несвязанные друг с другом, плыли сами по себе навстречу неминуемой беде. Единая армейская операция развалилась. Каждый из командиров не знал общего плана, не ведал, что делает сосед, поэтому вёл свою отдельную войну. Результат такого бездарного командования — катастрофическое поражение русских войск. Потери в живой силе превысили 250 тысяч человек, в том числе пленными 135 тысяч солдат и офицеров. Это слишком высокая цена для того, чтобы Верховный главнокомандующий понял абсолютную непригодность командующего войсками фронта. В телеграмме императору он написал: «Генерал Жилинский потерял голову и вообще не способен руководить». Как это было во время войны с Японией, в армии вновь задавались вопросом: «Что это — безумие или предательство?!»

 Общее неблагоприятное стечение обстоятельств для русских войск усугубилось затяжными осенними дождями. Дороги размокли. Обозы застревали в слякоти. Мосты, перекинутые через реки, овраги и ручьи, были снесены поднявшейся водой. Люди вязли в грязи выше колен. Для артиллерии необходимы были дополнительные обозы, чтобы вытягивать застрявшие орудия и повозки с боеприпасами. Всё это требовало неимоверных усилий от солдат и младших офицеров, которые несли на себе всю тяжесть этих испытаний.

 Тем не менее, хотя и с чудовищным перенапряжением сил, русские войска с честью преодолевали возникающие перед ними препятствия, успели занять среднее течение реки Вислы и предотвратить наступление германо-австрийцев. Однако вновь злой рок подвёл русское командование. Вероятно, в стремлении взять над немцами реванш за «Самсоновскую трагедию» командовавший операцией генерал Иванов не дождался концентрации у Варшавы второй армии, которой командовал генерал Рузский, и поспешил начать наступление, потерпевшее неудачу. В результате в трудном положении оказался соседний корпус. Сражения на средней Висле продолжались до 8 ноября. Они выявили все вопиющие «болезни» русской армии, её практическую неподготовленность к войне: нехватку артиллерии, особенно современных тяжёлых орудий, снарядов, патронов, пулемётов и винтовок, а также продовольствия и фуража, тёплого обмундирования и адекватных времени и обстоятельствам средств связи. Недостаточное обеспечение железнодорожным и гужевым транспортом не позволяло своевременно обеспечивать воинские части всем необходимым. Вина за это, прежде всего, лежала на военном ведомстве, возглавляемом генералом Сухомлиновым, и на генеральном штабе.

 Некодированная связь позволяла немцам перехватывать радиограммы. Они успешно использовали авиацию в разведывательных целях и разветвлённую агентурную сеть в русском тылу. Это давало им возможность иметь необходимые данные о группировке противника.

 Несостоятельность проявила и Ставка. Верховный главнокомандующий терялся в сложных ситуациях. Он не сумел подавить своеволие командующих армиями, не отправил в отставку тех генералов, которые проявляли нерешительность, таких, как генерал Рузский, известный этими качествами ещё с русско-японской войны.

 Немцы, столкнувшись с превосходящими силами противника под Варшавой, не стали испытывать судьбу путём неравного боя, начали маневрировать с тем, чтобы выйти из боестолкновения. Генерал Рузский отдаёт приказ об отступлении в тот момент, когда группировка немецкого генерала Шефер-Боаделя попала в окружение. Неумение русского военоначальника правильно оценить сложившуюся обстановку, отсутствие у него тонкого военного чутья позволило немцам избежать полного поражения. Оставляя занятые районы, они беспощадно уничтожали мосты и шоссейные дороги, взрывали железнодорожные сооружения, затрудняя тем самым возможность продвижения русских войск. Немцы сумели перебросить с Западного фронта дополнительные дивизии, сосредоточив их между Вислой и Вартой. Генерал Макензен 11 ноября внезапно ударил против правого фланга русских войск, оказавшегося наиболее уязвимым. Германцы имели значительный успех. Но он был временным. Армия генерала Макензена вынуждена была отступить. Начавшаяся зима принудила воюющие стороны прекратить широкие маневры. На фронте наступило относительное затишье.



Кровопролитные бои и резкое ухудшение погоды (проливные дожди и слякоть сменились сильными морозами и пронизывающими холодными ветрами) переполнили госпитали и полевые лазареты ранеными и больными. Палатки госпиталя, в котором служила Катя, были заполнены до предела. Вновь поступавших вынуждены были размещать на земле. Счастливчикам подстилали ветви деревьев и солому. Но и соломы уже не хватало. В воздухе стояла нестерпимая вонь от лекарств, крови и гноя. Отовсюду слышались стоны, жалобы и проклятья. Постоянно опаздывал железнодорожный состав, увозивший раненых в Варшаву, Киев, Минск и другие города. А раненые и покалеченные думали: «Выживу или нет?...Спасут ли руку или ногу?... Отправят или нет на родину?...»

 Уже никто не помнил эрцгерцога Фердинанда. Не вспоминал, что послужило поводом к этой войне и стоило ли из-за гибели эрцгерцога и его супруги от рук безумного убийцы обрекать на смерть и увечья миллионы ни в чём не повинных людей. Подвергать огню и разрушениям почти весь процветающий континент.

 Вся война с её операциями, засадами и наступлениями, все прежние заботы и переживания, все громкие слова о царе и отечестве, о святом солдатском или офицерском долге и ненависти к врагу теперь отступали прочь, казались мелкими и никчёмными, какими-то ничтожными, искусственными и ненужными.

 Иным в отчаянии приходили мысли, чтобы на их месте оказались те, по чьей вине и по чьему желанию разразилась эта чудовищная бойня, в которой гибнет цвет наций, прежде не испытывавших друг к другу звериной ненависти. На эту бессмысленную войну согнали миллионы людей с разных мест, согнали насильно, бросили их против неизвестных им, таких же несчастных. И кто убьёт больше себе подобных с противоположной стороны — тот и герой. А всё искусство полководцев заключается в том, чтобы своими боевыми операциями и хитроумными манёврами нанести противнику как можно больше потерь в живой силе, иначе говоря, убить и покалечить как можно больше людей. При этом никого не мучила совесть. Никто из властителей мира не задумывался над тем, что ни им и никому другому не дано право лишать жизни или увечить подобных тебе. Тем более что ни они тебе, ни ты им накануне смертельной схватки не сделали никакого зла.

 Во время этой войны разрушаются, предаются огню созданные за столетия предыдущими поколениями материальные ценности. Всё это происходит не в мрачное Средневековье, а в период расцвета в так называемых цивилизованных странах, в самом центре Европы. Эти страны, напрягая все силы народа, расточая огромные ресурсы, годами состязаются в том, чтобы добиться превосходства перед другими великими державами в создании всё более совершенного оружия, готовясь к новой, ещё более жестокой, ещё более истребительной войне...

 Ради чего всё это делается?... Может ли кто-то дать вразумительный ответ?... И есть ли в мире силы, способные положить конец этому?...

 Вопросы оставались без ответа. А война продолжалась, набирала ускорение, пожирая всё новые и новые жертвы. Не было в мире силы, способной унять эту неуправляемую стихию, хотя и порождённую самими людьми. Как не может человек прекратить землетрясение или извержение вулкана.

 Катя и её коллеги не задумывались над такими вопросами. Им не было времени думать о чём-нибудь другом, кроме как о том, чтобы справиться с поступающим непрерывным потоком раненых.



С первых дней войны Россию охватил невиданный ранее народный подъём. Газеты были полны крикливых публикаций, зовущих «на подвиг великий русский народ»… «спасти несчастную Сербию»... «встать на защиту славянства во имя мира и светлого будущего всего человечества». В один день прекратились все забастовки. К Зимнему дворцу стекались стотысячные колонны с хоругвями, иконами и портретами царя. Перед дворцом люди, при появлении императора на балконе, опустились на колени, склонив национальные флаги, запели «Боже, царя храни!». Великий князь Александр Михайлович (Сандро) напишет: «Наверное, за все двадцать лет своего царствования он не слыхал столько искренних криков «ура», как в эти дни».

 В Государственной Думе прошло торжественное заседание. Выступавшие на нём представители разных политических партий и этнических групп в один голос говорили о готовности к любым жертвам «ради чести и достоинства единого Российского государства... Вся Родина сплотилась вокруг своего Царя... Все как один человек идём на эту войну как на священную... Мы вместе с нашим Самодержцем... Руки прочь от Святой Руси!...»

 Царь с высочайшим визитом посещает Первопрестольную. В Большом Кремлёвском дворце перед представителями различных сословий города он произносит торжественную речь. Затем в сопровождении высшего духовенства и отцов города входит в часовню Иверской Божией Матери. Десятки тысяч манифестантов мимо дома градоначальника шли к Красной площади.

 По городам и весям необъятной страны загудели колокола, в церквах зазвучали молитвы. На призывные пункты потянулись резервисты и новобранцы. Как никогда было много вольноопределяющихся. Выпускники военных учебных заведений грезили о подвигах, втайне мечтая о быстром возвышении в чинах. У всех была уверенность, что война продлится не более нескольких месяцев. Даже такой опытный и заслуженный полководец, как генерал Владимир Драгомиров, когда его спросили, сколько продлится война, ответил: «Четыре месяца». Крестьяне, конечно, сожалели, что не успели управиться с урожаем. Но надеялись, что, вернувшись вскорости с «Георгиями» на груди, быстро, с утроенной энергией, наведут порядок в своих хозяйствах.

 В народе быстро распространились антигерманские настроения. В столице радикально настроенные люди разгромили немецкое посольство. Запылали представительства немецких фирм. Вскоре Санкт-Петербург переименовали в Петроград.

 Не успев завершить мобилизацию и обеспечить необходимую подготовку к военным действиям: создать соответствующую инфраструктуру, снабдить части продовольствием, фуражом, боеприпасами, провести разведывательные мероприятия, обучить солдат, русское командование развернуло наступление в Восточной Пруссии. Прошедшие русско-японскую войну командиры про себя пеняли главнокомандующему, что он больше думает не о своих армиях, а о том, чтобы потрафить французам.

 Опасаясь прорыва русских к Берлину, германское командование срочно перебрасывает два корпуса на Восточный фронт. Благодаря этому французы получили возможность перегруппироваться и в дальнейшем нанести поражение немцам на реке Марне. «План Шлиффена» был сорван. Наступление, которое, по замыслу немецких стратегов, должно было решить исход войны, захлебнулось. На этом фронте война перешла в стадию позиционной.

 Весьма красноречиво оценил действия России маршал Жозеф Жоффр, написав, «поскольку русские ещё далеко не закончили сосредоточение своих сил, армия царя и великий князь Николай заслужили признательность Франции». Ещё более откровенно выразился маршал Фердинанд Фош: «Если Франция не была стёрта с лица Европы, то этим прежде всего мы обязаны России».

 Но помнит ли Франция эти слова своих маршалов сегодня?

 На Восточном фронте дела обстояли из рук вон плохо. В первые дни войны проявились язвы российского разгильдяйства и шапкозакидательства. В Восточную Пруссию были брошены две армии под командованием генерала Александра Самсонова и генерала Павла фон Ренненкампфа. Действия армий были не согласованы, снабжение отвратительное. Многие части почему-то выгружались из вагонов вдалеке от линии фронта. Солдаты вынуждены были пешком по бездорожью преодолевать сотни километров. В пути не было горячей пищи, возможности отдохнуть. Артиллерия и обозы, увязая в грязи, отставали от своих частей. Разведка отсутствовала. У командиров не было карт местности. Связь между частями велась по не кодированным каналам. Немецкая авиация безнаказанно господствовала в воздухе, уточняя данные своей разведки, что давало возможность противнику составить полную картину передвижения русских.

 7 августа армия Ренненкампфа нанесла поражение немцам. Но вместо того, чтобы идти на соединение к Самсонову и зажать немцев в кольце, он продержал своих солдат два дня без движения, а затем двинул их в противоположную сторону, к Кенигсбергу.

 В своих воспоминаниях немецкий генерал Людендорф писал: «Мощная армия генерала Ренненкампфа угрожающей грозовой тучей стояла на северо-востоке. Ей стоило только нажать на нас, и мы были бы разбиты...»

 Немцы воспользовались такой несогласованностью (а, может быть, и амбициозностью русских генералов), бросили почти все свои силы на армию Самсонова, загнали её в болота и разгромили, несмотря на героическое сопротивление гвардейских полков. Самсонов, чтобы не попасть в плен, застрелился.



Уже четвёртые сутки весь персонал госпиталя работал в крайнем напряжении своих сил. Ни врачи, ни медицинские сёстры не смыкали глаз. Подобно конвейеру хирурги и их ассистенты производили операции. Сестры едва успевали обрабатывать и перевязывать раны. Специальное подразделение санитаров рыло могилы и закапывало умерших. А полковой священник совершал над несчастными обряд отпевания. Страшны были эти братские могилы, в которых хоронили трупы с оторванными конечностями, с изувеченными телами, а также руки и ноги, отрезанные накануне в операционных палатках. Повсюду кровь — кровь и кровь...

 Катя помогала хирургу делать операцию раненому подпоручику, которому пуля угодила в левую руку, ниже локтя. Перевязанная кое-как на поле боя рука сильно распухла. Бедняга дрожал всем телом не столько от холода, сколько от боязни за свою жизнь. Раненый под влиянием хлороформа бесчувственно заснул. Хирург долго возился, чтобы найти застрявшую пулю. Затем он сделал два разреза: ниже входного отверстия и с противоположной стороны. Запустив пальцы в рану, хирург пытался нащупать пулю. Но и на этот раз ничего не получилось. Катя не успевала менять тампоны, намокавшие кровью. Хирург вынимал один осколок за другим. Вытащив раздробленный конец кости, он, наконец, обнаружил застрявшую пулю. После частичной резекции и наложения гипса подпоручика вынесли из операционной и положили на его шинели прямо на обледеневшую землю, слегка застеленную соломой. Катя, склонившись над несчастным на коленях на своей циновке, которая была с ней неразлучно, привела его в чувство. От потерянной крови он был очень бледен и едва мог говорить. Катя напоила его тёплым чаем с несколькими каплями вина. На вопрос, как он себя чувствует, подпоручик тихо промолвил:

 – Ничего... только рукой не могу пошевелить... Вы не могли бы меня прикрыть... холодно мне...

 – Не расстраивайтесь, – успокоила его Катя, прикрывая раненого краем шинели, – вашу руку удалось спасти... Очередным поездом вас отправят в госпиталь в Варшаву, где вы пробудете недельки две-три и окончательно поправитесь.

 Пожелав ему скорейшего выздоровления, Катя поспешила на очередную операцию. После операции она вместе с другими сёстрами делала перевязки раненым.

 Прилегающая к палаткам лазарета местность представляла собой страшную картину, неописуемую никакими словами. Повсюду лежали на ледяной земле похожие на трупы изувеченные люди. У одних были оторваны ноги, у других руки. Многие были полностью покрыты окровавленными бинтами. Стоны и проклятья раздавались то тут, то там. Видеть этих страдальцев, слышать их вопли и мольбы было выше человеческих сил. Для врачей и сестёр милосердия это была такая душевная пытка, такое терзание сердца.

 К рассвету Катя, потеряв от изнеможения всякую способность о чём-либо думать, едва доплелась до своей палатки, где тут же заснула. Сказались бессонные четвёртые сутки и физическое перенапряжение. Ей не удалось поспать более двух часов. Лидия по поручению хирурга пришла, чтобы позвать её на очередную операцию. С трудом поднимаясь с кровати, Катя почувствовала резкую боль в коленях.

 – Что с вашими коленями, Екатерина Николаевна?! – испуганно спросила Лидия, заметив запёкшуюся кровь на её чулках.

 – Ой! Лидочка… если бы ты знала, как мне больно!.. Я бесчувственно свалилась, когда мне удалось добраться сюда... Перевязывая раненых, стоя на моей циновке, я и не заметила, что в кровь стёрла колени. Мне бы сразу обработать раны. Но от усталости я этого сделать не смогла...

 Она вымученно улыбнулась и сказала:

 – Сейчас я исправлю свою ошибку и приду...

 – Давайте, я вам помогу, Екатерина Николаевна, – попросила Лидия.

 Но, увы, время было безвозвратно упущено. Лидия, время от времени бросая беспокойный взгляд на Катю, занятую уходом за ранеными, начала понимать, что с ней происходит что-то неприятное. Под воздействием нахлынувших на неё чувств Лидия вдруг вспомнила картину, свидетелем которой была в Саксонии.

 Вместе с матерью она любовалась кружившим в лазурном небе белым-белым голубем. Ничто не предвещало трагедии. Вдруг непонятно откуда появился ястреб, который пулей налетел на прекрасную птицу и камнем устремился вниз. Лишь белые перья ещё долго кружили в вышине.

 «Вот точно так же, – мелькнула у неё в голове, – это мерзкий хищник Гюнтер налетел на меня, исковеркав всю мою жизнь, лишил меня смысла жить дальше... И на бедную Екатерину Николаевну зловещим Крылатым Аспидом налетел какой-то недуг...»

 Лидия попыталась деликатно обратить внимание Кати на замеченные ею перемены. Однако беда настигла Катю молниеносно. Уже на третий день у неё резко поднялась температура, её колени распухли, появились судороги. Она начала бредить, потом лишилась чувств.

 Осмотрев её, главный врач госпиталя потерянным голосом произнёс:

 – Надо срочно направить графиню в стационарный госпиталь в Варшаву, – с трудом сдерживая слёзы, он добавил: – Может быть, там ей помогут... В наших условиях мы ничего сделать не сможем...

 Катю в тот же день отправили в Варшаву. А главный врач написал трогательное письмо Екатерине Леонидовне, в котором с большой похвалой оценил деятельность «её замечательной дочери» и просил прощения, что не смог уберечь её от ужасного инфекционного заболевания крови. Он возлагал надежду на спасение «беззаветной дочери нашего Отечества на Всевышнего» и просил направить в Варшаву кого-нибудь из ближайших родственников, чтобы забрать её домой.

 Было хмурое утро середины ноября. Прощаясь с лежавшей в носилках Катей, которую отправляли в госпиталь, находящийся в предместье Варшавы, Лидия нежно поправила её поседевшую прядь. Осунувшееся лицо Кати напоминало белоснежную лилию. Бездвижно лежали её изящные руки, словно выточенные из слоновой кости. Она была без сознания. «Бедная-бедная Екатерина Николаевна, – думала Лидия, – за что такое наказание?... Сможет ли она справиться с этим страшным недугом?... Дай Бог ей силы преодолеть это испытание...»

 Письмо, а следом за ним телеграмма, извещавшая о кончине Кати, потрясли Екатерину Леонидовну и Марию. Екатерина Леонидовна слегла. Марии и врачу, который находился при их домашнем лазарете, открытом через три недели после начала войны, немалых усилий стоило вернуть её к жизни. Более всего Мария боялась, как бы не случился с матерью апоплексический удар. К счастью, этого не произошло. Как только Екатерина Леонидовна смогла говорить, она попросила дочь телеграфировать Павлу Николаевичу в Санкт-Петербург, где он возглавлял департамент в правительстве, с просьбой съездить в Варшаву за Катей.

 – Маменька, дорогая, я это уже сделала, – едва сдерживая себя, чтобы не разрыдаться, сказала Мария. – Он прислал ответ, что уже находится на пути в Варшаву.

 Известие о смерти любимой сестры Мария переживала как самое страшное несчастье, худшее из того, что довелось ей когда-либо переживать до сих пор. Несчастье — необратимое в своей непостижимой жестокости для человека, который до самозабвения любил навсегда ушедшего из этой жизни. Для неё Катя всегда была существом высшего порядка во всех своих проявлениях. Теперь с её смертью в Марии как будто что-то оборвалось. Многое, что вчера ещё она считала важным, стало для неё безразличным и никчёмным. Ей казалось, что даже зрение её ослабло. Всё вокруг виделось ей в какой-то дымке или флёре. Притупилась её реакция: обращения к ней других людей она воспринимала не сразу, а через небольшую паузу. Возможно, Екатерина Леонидовна заметила бы эти перемены в ней. Но её собственное самочувствие после потрясения было настолько немощным, что Мария не на шутку беспокоилась, не случится ли непоправимое с матерью и сумеет ли она дождаться приезда Павла Николаевича с телом Кати.

 (Читателю, возможно, будет интересно узнать, что именно в тот военный госпиталь, из которого Павел забрал Катю, пытался поступить на службу в качестве санитара Осип Мандельштам, ставший позже известным поэтом и погибший в сталинском лагере).

 Мария известила о случившемся с Катей и других своих братьев: Леонида Николаевича — генерал-майора, находившегося в распоряжении военного министерства; Николая Николаевича, командовавшего лейб-гвардии Преображенским полком, который незадолго до этого блестяще сражался в ходе Люблинской операции, и младшего брата Алексея Николаевича, являвшегося Подольским губернатором.

 Все они прибыли в Круподеринцы, чтобы навсегда проститься с дорогой сестрой. Екатерина Леонидовна распорядилась, чтобы приготовили место погребения Кати в усыпальнице церкви, рядом с отцом.

 – Мы с Колей договорились, что я буду лежать с ним рядом, – грустно произнесла она. – Но места и мне хватит... Сделаем так: справа будет лежать Катенька, – договорив с трудом эту фразу, она заплакала. – А слева положите меня, – далее говорить она была не в состоянии.

 Горе матери, пережившей свою дочь, не поддаётся описанию. Это незаживающая рана на её сердце. Только опыт, приобретённый Марией по уходу за ранеными в их домашнем госпитале, помог ей спасти мать от безвременной кончины. Похоронив Катю, Екатерина Леонидовна потеряла всякий интерес к жизни. Она пережила дочь на два с половиной года. 7 мая 1917 года графиня ушла из жизни. Её похоронили, как она и завещала, в той же усыпальнице, слева от могилы мужа.

 Их дети разделили драматическую судьбу своего народа, пережившего мировую войну, революцию и Гражданскую войну. До экспроприации дома в Круподеринцах Мария выхаживала в лазарете несчастных, ставших жертвами кровожадного и ненасытного Молоха. Она не делила их на белых и красных. Все находили уход и заботу. После Мария переехала в Киев, дожив там до восьмидесяти семи лет, тихо уйдя из жизни в 1953 году.

 Сыновья вынуждены были покинуть Россию. Леонид Николаевич дослужился до чина генерал-майора. Командовал 8-м и 10-м Донским казачьим полком. После революции эмигрировал в Швейцарию. Умер в Монтрё в 1943 году.

 Павел Николаевич в 1915 году стал министром народного просвещения. Он унаследовал огромное состояние, которое прежде принадлежало его бабушке (мальцевские хрустальные и стекольные заводы). С 1920 года жил в Англии. Занимался обустройством школ русской эмиграции в странах Европы. В 1932 году переехал в Канаду, где прожил до своей смерти в 1945 году.

 Николай Николаевич также стал генерал-майором. За проявленный личный героизм удостоен многих наград, в том числе Георгиевского оружия. Примкнул к Белому движению. В 1919 году был начальником обороны Одесского района. Через год эмигрировал. Скитался по странам Европы. Некоторое время жил у старшего брата Павла в Лондоне. Болгарский посол пригласил его в Софию, где он проработал в Национальной библиотеке до своей смерти в 1966 году.

 Алексей Николаевич был последним Киевским губернатором. Он помогал Мике, направляя для созданного в Круподеринцах лазарета врачей, лекарство, перевязочные материалы, которые закупал на собственные деньги. Также участвовал в Белом движении в составе армии Юденича. Эмигрировал во Францию. В своём доме организовал русский культурный центр и православную церковь, прихожанами которой были эмигранты. Скончался в 1948 году.

 Сыновья Николая Павловича и Екатерины Леонидовны оставили многочисленное потомство. Их правнуки и праправнуки проживают ныне в России, в странах Европы и Северной Америке.


Война и бурные события в России и за её пределами давали Екатерине Леонидовне немало поводов для воспоминаний о тех записках мужа, которые под его диктовку она писала императору Александру III и его наследнику. В них предлагались неотложные меры, которые необходимо было принять для того, чтобы предупредить неблагоприятное развитие событий внутри страны, а также в её взаимоотношениях с другими государствами. Многие из них ей казались провидческими. Восприми власть своевременно эти советы, думала графиня, то удалось бы избежать той катастрофы, которая постигла Россию. Иногда графиня находила в себе силы, чтобы написать письма своим знакомым.

 В книге болгарской писательницы Калины Каневой о графе Н.П.Игнатьеве приводится письмо Екатерины Леонидовны, хранящееся в фондах Национальной библиотеки имени Святых Кирилла и Мефодия в Софии, которое она написала 16 марта 1915 года Марии Бурмовой. Сообщая в нём о смерти Кати, графиня пишет: «...Посылаю Вам последнюю фотографию моей дорогой покойной дочери, которая с такой радостью в 1912 г. приносила свои труды на облегчение Ваших доблестных раненых воинов.

 Она скончалась как воин на своём посту и до конца работала на санитарном поезде, в котором была старшей сестрой.

 Крепко верую, что настоящее недоразумение в политике Вашего правительства по отношению к Вашей Великой Освободительнице есть явление совсем преходящее, а не выражение народного чувства.

 У могилы верного друга Болгарии верю и надеюсь на лучшее будущее».

 Читателю судить — насколько пророческими явились эти слова графини Екатерины Леонидовны Игнатьевой.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Несколько лет назад автору этой книги представилась возможность посетить болгарский город Бяла. Скорбно стоял я перед памятником баронессе Юлии Петровне Вревской, установленном в центре этого небольшого, утопающем в зелени городка. Во время плевенской эпопеи в 1877 году здесь временно находилась Главная квартира императора Александра II, к которой был прикомандирован граф Николай Павлович Игнатьев.

 На невысоком гранитном постаменте в белом мраморе изображена молодая женщина в одеянии сестры милосердия в коленопреклоненной позе. Её левая рука покоится на колене, а правой она подпирает голову, словно печалится о человеке, покидающем этот мир. Вся композиция полна невыразимого горя и названа она здесь словами Виктора Гюго: «Памятник Русской розе». Великий француз был лично знаком с баронессой. Узнав об её трагической гибели, он написал: «Русская роза сорвана на болгарской земле сыпным тифом».

 Глядя на это тронутое временем изваяние, я подумал: «А ведь этот памятник посвящён и графине Екатерине Николаевне Игнатьевой и тысячам таких, как она, беззаветных и до последнего дыхания отдавших свои молодые жизни благороднейшему делу — спасению жизней раненых и больных, немощных и страждущих...»

 Героям различных войн посвящены бесчисленные романы и поэмы, изваяния из бронзы, гранита и мрамора, музыкальные и живописные творения. И редко, весьма редко можно встретить произведения, раскрывающие «тихий» подвиг героинь Милосердия. А ведь это, без всякого преувеличения, благороднейшее качество человека во все времена.

 Однако его так не хватает в современной жизни.

 Почему так случилось?... Почему сегодня в художественных произведениях, особенно в литературе и кинематографии, авторы скорее обращаются к антигероям?... Почему они чуть ли не смакуют злодеяния и мерзости жизни?... И почему-то нынешние творцы почти никогда не обращают свои взоры к возвышенному и прекрасному в человеке... Особенно к его милосердию... Слышат ли эти люди голос своего сердца?... И бьётся ли оно в унисон с запросом времени?... Может быть, на этот вопрос когда-нибудь смогут ответить писатели и учёные.

 Там, перед памятником «Русской розе», у меня появилась мысль собрать материалы и написать книгу о славной дочери нашего народа — графине Е.Н. Игнатьевой, по праву названной Ангелом Милосердия. Этой книгой мне хотелось возложить к её могиле скромный, хотя и запоздалый «Венок любви и признательности».

 Конечно, человеческая чёрствость, безразличие к людям всегда имели место. Но сегодня под влиянием очень многих обстоятельств с этим приходится сталкиваться чуть ли не на каждом шагу. Иногда отсутствие милосердия даже у медицинских работников оборачивается гибелью людей.

 Так преждевременно ушёл из жизни мой товарищ Игорь. У него было сложное заболевание сердца и кровеносных сосудов. Наслышанный о широко разрекламированном столичном кардиологическом центре, который возглавляет очень известный академик, всяческий лауреат и президент, Игорь за немалые деньги оказался его пациентом. Ему сделали операцию. В послеоперационный период он лежал в реанимации. Ночью с ним случил кризис. У страдающих кардиологическими недугами нередко ночью или под утро случаются приступы. Знаю это по собственному опыту. Не сомневаюсь, что об этом хорошо известно и в кардиологическом центре. Окажи дежурный врач и медицинская сестра Игорю срочную помощь, жизнь его, наверняка, была бы спасена. Но, видимо, у врача и медицинской сестры были другие заботы. А может быть, в этом центре не хватило милосердия к больному?...

 Увы, в последние годы Ангел Милосердия всё реже одаривает нас своим вниманием. Он появляется только там, где к нему расположены ум и душа человека. По большому счёту в этом находит своё проявление вечное противостояние Добра и Зла.

 Наблюдая за жизнью, невольно приходишь к убеждению, что с некоторых пор так же, как когда-то на Катю, на Землю налетел Крылатый Аспид и заразил людей ядом, от которого у них появилась ненасытная жажда наживы, жажда лихоимства, стремление к обогащению любой ценой. Она просачивается в их души, вытесняет добрые чувства. Этот яд проникает всюду. Заражённые этим ядом чиновники от образования и здравоохранения, вопреки наработанным веками нашим народом в этих сферах гуманистическим принципам, навязали пресловутую идею «услуг». Да разве будет тот, кто оказывает «услуги», испытывать благородное чувство милосердия?!... Конечно, нет... Он будет думать только о том, чтобы за свою «услугу» получить как можно больше «рублей» или, ещё лучше, «баксов».

 Несмотря на серьёзную эрозию общественной психологии, и сегодня всё ещё можно встретить случаи, когда проявляется чувство милосердия, поскольку оно присуще человеку изначально. Не задумываясь о возможных последствиях, иной человек бросается в огонь при пожаре, спасая оказавшихся в беде. Или другой, увидев тонущего, кинется в воду и вытащит почти уже захлебнувшегося. А сколько примеров самоотверженности и самопожертвования проявили наши люди, рискуя жизнями, помогая тем, кто борется за свою свободу и национальное достоинство на Донбассе и в Сирии?!

 Тысячи людей сохранят в своих сердцах добрую память о Докторе Лизе — современном Ангеле Милосердия.

 Когда писались эти строки, в новостях по радио сообщили, что минувшей ночью из тяжёлых орудий вновь обстреляли окрестности Донецка. Жертвой этого варварского налёта стал житель Ясиноватой, закрывший своим телом жену и маленькую дочь, которая была в этой семье приёмным ребёнком. Её родителей снаряды убили накануне.

 Разве те, кто стреляет в мирных жителей Донбасса, чем-то отличаются от фашистов, расстреливавших очередями из шмайссеров матерей с малыми детьми? Или тех, кто отрезает под фото-или кинокамеру головы несчастных, оказавшихся у них в плену?...

 Всё это — проявления звериной сущности в человеке, чьё сердце отравлено Крылатым Аспидом, чей мозг заражён злобой и ненавистью к другим людям.

 Мудро когда-то написал поэт Владимир Шлёнский: «Мы ищем братьев по разуму в Космосе, а братья по безумию — на Земле».

 Каждый век даёт всё новые и новые свидетельства того, что человек — не только чудо природы, но и её чудовище – самое жестокое, самое злобное, самое беспощадное и ненасытное в своём зверстве.

 Милосердие воспитывается сызмальства. Не случайно классики отечественной литературы своими гениальными произведениями будили в нежных детских сердцах трепетные чувства сострадания к боли других существ.

 Каждый, кто читал детям «Муму» Тургенева или «Серую шейку» Мамина-Сибиряка, «Котёнка» Толстого или «Каштанку» Чехова, «Слепого музыканта» Короленко или «Воробьишко» Горького не мог не заметить силы их воздействия на малышей. Впечатления от этих произведений остаются на всю жизнь.

 Вряд ли испытывает нынешняя детвора щемящее чувство сострадания при чтении книг о гарри поттерах или мрачных фэнтези (dark fantasy). Не могу поверить и в то, что у читателей всевозможных боевиков, из которых сочатся потоки крови, заходятся сердца от жалости и сострадания к их героям.

 Вся наша великая литература, в которой отразилась душа русского народа, поднимала голос за «униженных и оскорблённых». Лев Николаевич Толстой считал, что «нет в мире прекраснее чувства, чем ощущение, что ты сделал людям хоть каплю добра». Другой наш классик, Фёдор Михайлович Достоевский, когда-то сказал: «У нас всё от Пушкина». Этим признанием он выразил главную идею отечественной культуры и русской литературы — их всеотзывчивость и гуманизм. Афористично выразил Пушкин суть своего творчества: «И долго буду тем любезен я народу, Что чувства добрые я лирой пробуждал, Что в мой жестокий век восславил я свободу и милость к падшим призывал».

 Сильное впечатление на меня произвёл рассказ Евгения Евтушенко на творческом вечере в Варне летом 2009 года. Он вспомнил случай, произошедший с ним в 1941 году. Мать отправила его из Москвы поездом к бабушкам на станцию Зима Иркутской области. Поезд попадал под немецкие бомбёжки. Мальчишке приходилось даже выбираться из-под трупов после налётов фашистов на поезд. Денег у него не осталось. Он кормился лишь тем, что ему давали за исполнение жалостливых песенок в вагонах. В Свердловске он остановился перед пожилой женщиной. Она была очень бедно одета, выглядела измождённой. И, вероятно, в глазах мальчугана было столько голода и мольбы, что она достала из-за пазухи кусок чёрного и чёрствого хлеба (тогда пайки хлеба были по 200 граммов) и разломила его пополам. Тщательно слизав оставшиеся на руке крошки, она дала ему половину со словами:

 – На, сынок, поешь...

 Он тут же сжевал этот хлеб и вновь уставился на неё. На её глазах навернулись слёзы. Она достала свою половину, разломила её и протянула ему четвертинку:

 – Возьми ещё, милый....

 Концом своего платка она утирала слёзы, провожая застеснявшегося малыша взглядом, полным доброты и печали.

 Эта женщина, заключил свой рассказ Евгений Александрович, навсегда осталась в моей памяти воплощением России...

 Вещими оказались эти слова. И в них сокрыта какая-то тайна. Этот фрагмент был написан мной за день до того, как из-за океана пришла печальная весть о том, что Е.А. Евтушенко уже нет больше с нами.

 В одном из выступлений он замечательно сказал: «Милосердие справедливее самой справедливости...»

 Детские впечатления, как ожог души, не забываются никогда. Человек проносит их через всю свою жизнь.

 Когда мне было лет пять, зимним утром, переполненный чувством радости от того, что отец разрешил мне полежать с ним в кровати, я впервые заметил странные отверстия на его руке.

 – Папа, а почему у тебя дырявая рука? – с недоумением спросил я.

 Он улыбнулся и сказал:

 – Это привет от финского друга.

 – Какого ещё друга? – не понял я.

 – Ты его не знаешь.

 – Расскажи, расскажи, – начал я приставать.

 – Ну, слушай...

 Отец на секунду задумался, вероятно, соображая, с чего начать и чтобы подобрать такие слова, которые были бы понятны моему незрелому умишке.

 – Я воевал на финском фронте. Был такой же лютый мороз, как сегодня...

 Не отрывая глаз от его израненной руки, я с замиранием сердца слушал рассказ и представлял себе бросившихся в атаку на врага красноармейцев. От взрывов снарядов наземь валились огромные хвойные деревья. Визгливо свистели пули, летевшие навстречу нашим солдатам. Некоторые падали ниц. Лежавший рядом с ними снег тут же окрашивался алым цветом. Мне тогда казалось, что отец с криком «ура-а» бежит к какому-то финскому укреплению так же, как это делали мы с моим старшим братом, когда, размахивая деревянными ружьями, брали приступом снежную крепость своих соседских сверстников.

 – Вдруг мою левую руку чем-то обожгло, – сказал отец. – Винтовка тут же выпала из рук. Рукав шинели моментально намок кровью... Я понял, что ранен... Бежать дальше в атаку было бесполезно. Я сел прямо в снег и попытался снять шинель, чтобы остановить хлеставшую из раны кровь и перевязать руку. С большим трудом мне удалось высвободить её из рукава. В первый момент боль почти не ощущалась. Но довольно быстро она стала невыносимой. Кое-как я правой рукой разорвал рубаху и туго перетянул предплечье. Сильный мороз и большая потеря крови сделали своё дело. Я потерял сознание. Сколько лежал там, не знаю. Но, наверняка, замёрз бы в том лесу, если бы меня не заметила медицинская сестра. Очнулся я, лёжа на еловой лапе, которую сестра отломила от подкошенного снарядом дерева и каким-то образом взгромоздила меня на неё. Нести на себе она меня не могла. Слишком хрупкой её создала природа. От потери крови я был не в состоянии идти, часто терял сознание. С большими муками она всё-таки дотащила меня до медсанчасти. Врач, осмотрев рану, сразу направил меня на операцию.

 – Будем отрезать руку, – сделал он свой приговор.

 – Доктор, – обратился я к нему, – прошу вас, не отрезайте руку...

 – Наверное, в моих глазах было столько мольбы, – с улыбкой сказал отец, – что он заколебался... Ещё раз проверил моё раздробленное предплечье и с сомнением проговорил: – Понимаешь, боец, в тебя угодила разрывная финская пуля. Осталось много мелких осколков. Даже если я не буду делать тебе ампутацию до локтя, то все осколки вынуть не смогу. Это может привести к гангрене, от которой ты умрёшь».

 Эти слова вызвали во мне дрожь. Я лежал на правой руке отца. Он это почувствовал и, поцеловав меня в голову, произнёс:

 – Ну, что ты?... Не бойся!... Видишь, врач мне руку сохранил, и я не умер.

 Он вытер появившиеся у меня на глазах крупные слёзы и продолжил:

 – Я ещё раз попросил врача попытаться сохранить руку.

 – Ну, боец, крепись, – сказал врач. – Здесь у нас нет тех условий, которые есть в госпиталях. Поэтому придётся делать операцию без наркоза. Выпей стакан спирта и зажми зубами тампон из бинтов. Санитары будут тебя крепко держать, чтобы ты не дёргался и не мешал мне делать операцию.

 После этих слов отца я съёжился своим детским тельцем, как будто сейчас операцию будут делать мне. Отец погладил меня по голове и спросил:

 – Может быть, дорасскажу в другой раз... когда подрастёшь?

 – Нет, нет, папа, расскажи сейчас... я не буду трусить...

 И он продолжил:

 – Больно было жутко... Я собрал все свои силы, чтобы не кричать. Мне не хотелось показывать свою слабость врачу, двум медицинским сёстрам и санитарам, которые ему помогали... Я думал, что не выдержу боли и потеряю сознание. Однако выдержал... К концу операции врач сказал: «Молодец, боец... Ты — настоящий герой... Если тебе повезёт, и не будет заражения, то останешься с рукой».

 Отец помолчал. Затем вздохнул и грустно проговорил:

 – К сожалению, та медицинская сестра, которая меня спасла от неминуемой смерти, через два дня погибла...

 – Как? – почти вскричал я.

 – Её убил финский снайпер-кукушка.

 – Какая кукушка? – вытаращил я свои глаза на отца.

 Он рассказал мне, кто были эти снайперы и как умело они маскировались на деревьях.

 – Катюша, так звали сестру, – говорил отец, – вытаскивала по снегу, как и меня, на волокуше, сделанной из еловой лапы, раненного в голову бойца. Её заметил финский снайпер. Он, не считаясь с тем, что медицинских работников противника на войне убивать нельзя, выстрелил в неё. Выстрел оказался смертельным. Но тем самым финн выдал себя. Наши солдаты убили его.

 Отец о чём-то задумался и, ласково погладив меня по голове, сказал:

 – Вот так бывает на войне: Катюша меня спасла, а сама погибла...

 Через минуту он закончил свой рассказ.

 – Меня отправили в Ленинград. Там, в госпитале, мне снова оперировали эту руку. Только уже под наркозом. Ленинградский врач говорил, что мне повезло. От попадания разрывной пули редко остаётся рука. И видишь, – показал мне отец, – все пальцы шевелятся... Только рука стала на несколько сантиметров короче и на ней остались глубокие раны.

 Он взял мою руку за указательный палец и приложил к своей.

 – Потрогай... чувствуешь: там ещё остался маленький осколок...

 Действительно, палец упёрся в нечто, похожее на крошечный шарик. Ощущение, которое я тогда испытал, я помню до сих пор, будто это было только вчера.

 А сегодня я понимаю, что в имени «Катя» для меня есть что-то мистическое. Девушка с этим именем спасла жизнь моему отцу.

 Но ведь и я тоже обязан ей своей жизнью.