Я и ты одной крови... Часть 2. Глава 8

              ГЛАВА 8. CИНЕЗЁРЬЕ. ОКТЯБРЬ 2013 ГОДА




  Хмурое октябрьское утро не дарило никаких иллюзий. Солнца в этот субботний день опять не будет. Правда, если верить термометру, на улице всё же немного потеплело. Всю неделю температура не поднималась выше пяти градусов по Цельсию, к тому же дул пронзительный ветер. Сегодня термометр показывал уверенные десять градусов.

  Ирма прислушалась. Из комнаты слышались весёлые голоса. Хельга с Таточкой с утра забрались под одеяло и с упоением смотрели мультики. Гулять они сегодня явно не собирались, а ей дома не сиделось. В последнее время у Ирмы часто кружилась голова, видимо, сказывалось постоянное нервное напряжение.

 Но два дня назад, наконец, пришло подтверждение из клиники. Девочку там ждут. Правда, из-за занятости профессора Вейцера её приезд немного сдвинулся, но теперь уже утверждена окончательная дата, 11 ноября. А главное, что у них на всё это теперь есть деньги. Пусть совсем впритык, и потом долго придётся во многом себе отказывать, это неважно. Зато Татушка будет здорова!

  Женщина вновь пропустила в своих мыслях все события минувших месяцев. Она долго собиралась с духом, чтобы заняться продажей Дома, да, именно так, Дома с большой буквы, её доброго старого друга, её крепости.

 Нужно было съездить в Плёс, сделать фотографии, потом разместить их на сайтах продажи недвижимости вместе с объявлением. Потом предполагалось долго ждать покупателей,опять ездить в Плёс,теперь уже вместе с ними, чтобы показать, что называется, товар лицом. Или даже пока жить там, собрав в кулак израненную душу, жить тайным предателем, готовящимся нанести удар в спину.

 Кто знает, что будет с домом дальше. Он ведь такой старый, вросший в землю. Возможно, его просто снесут за ненадобностью, а потом на освободившимся пространстве воздвигнут нечто новое, современное, сияющее стеклом и свежим деревом. Напичкают по самую макушку новой бытовой техникой и заживут себе в радость.

  Дав себе слово не выглядеть слабачкой, Ирма не писала больше Эльзе о своих переживаниях. Лишь упомянула, что собирается в Плёс.

 – Зачем? – не поняла та.

 – Ну, фотографии сделать. Его же показать надо, – в свою очередь удивилась вопросу Ирма.

 – Это так, – согласилась эстонка, – Но, может быть, есть люди, которые ищут похожий дом? Обычно, когда я решаю что-то продать, я сначала смотрю, нет ли тех, кто ищет подобное. Проще предложить свой товар, чем ждать, что его кто-то сам заметит. Тогда можно определиться точнее, что нужно сфотографировать.

  И она, как обычно, оказалась права. Просматривая объявления желающих купить недвижимость, Княжич наткнулась на короткую фразу: «Куплю дом на Волге. Дорого. Преимущественно город Плёс. Рассмотрю Мышкин и Углич. Строго первая линия у реки.»

 У неё пересохло во рту. Объявление было датировано позавчерашним днём, скорее всего оно ещё актуально. Ирма торопливо набрала указанный телефонный номер.
 
  Почти сразу ей ответил приятный мужской голос. Да, это он дал объявление. Нет, фотографий внутри дома не требуется, достаточно фотографии фасада, можно даже не специально сделанного для продажи, а, например, из семейного альбома.

 Мужчина пояснил, что он – всего лишь доверенное лицо. На самом деле дом покупает состоятельный клиент, для которого важно, чтобы дом находился недалеко от реки и внешне сохранил традиции стиля, всё остальное не имеет значения. Из документов от владельцев требовалось только свидетельство собственности и кадастровый план участка.

  Ирма не верила своим ушам. Волнуясь, она задала главный вопрос, про цену дома, и приготовилась к долгому торгу. Но мужчина без колебаний предложил сумму, которая с лихвой покрывала расходы на клинику, да и не только.

  Сделка состоялась через десять дней. Они встретились в нотариальной конторе, Ирма и тот мужчина, назвавшийся доверенным лицом. Она почти не запомнила его, лишь модную четырёхдневную щетину на щеках, да очки с затемнёнными линзами в крупной дорогой оправе. Но всё это было уже не важно. Важно было теперь только то, что на её банковский счёт легла нужная сумма на лечение Таточки.

  Правда, через месяц после продажи, мысленно вздохнула женщина, эта сумма ощутимо съёжилась, уменьшившись на целую треть, ну да ладно. На клинику хватит, а там видно будет.

  Ирма прислушалась к себе. Голова не кружилась, и чувствовала она себя вполне здоровой и деятельной. Вдруг отчего-то вспомнилось, что сегодня был день рождения отца, и в душе шевельнулась совесть. Надо бы навестить… Вообще-то она не любила кладбище, предпочитая держать в голове образ папы таким, каким он был, когда всё было хорошо. Но иногда стоило бы себя пересилить. Ирма решительно сняла фартук и пошла одеваться.

   Аллеи обители печали выглядели сумрачными и пустынными в этот ненастный октябрьский день. Поёжившись от порыва пронзительного ветра, Ирма Княжич поплотнее закуталась в тёплый клетчатый палантин. Она уже пожалела о своём спонтанном решении. Было как-то не по себе от этого мрачного безмолвия, от воя ветра в ещё не полностью облетевшей листве.

 Тяжёлые тучи, казалось, давили сверху, пригибая к земле её одинокую фигуру. Обычно в литературе такие тучи называют свинцовыми, но свинец – мёртвый неподвижный металл, а тучи, тучи были живыми. Они бурлили где-то внутри себя, непрерывно меняя форму, наливались зловещей чернотой, будто грозя человечеству страшными карами. Нет, это был не свинец, а, скорее, злобный, мстительный эгрегор.

  Ирма зашагала быстрее, но с каждым шагом в душе неумолимо поднималась паника. «Господи, да что со мной?», – подумала она.

 Вот уже в конце аллеи показалась знакомая ограда, и женщина облегчённо вздохнула, мысленно обозвав себя трусихой и паникёршей, как вдруг заметила, что внутри ограды зашевелилось что-то большое, чёрное и начало неловко, страшно подниматься вверх.

  Ирма вскрикнула, развернулась и понеслась что есть сил обратно к выходу, чувствуя за спиной движение. Существо преследовало её, тяжело дыша и бормоча, но она бежала, не слушая, не оборачиваясь. Асфальт закончился, по мягкой земле бежать стало труднее. В какой-то момент Ирма споткнулась о выступающий корень дерева, упала лицом в мягкий ковёр из душистой хвои и на мгновение потеряла сознание.

 Придя в себя, она почувствовала, как кто-то вытирает ей лицо мягкой, нагретой человеческим теплом тканью, видимо, носовым платком, затем услышала басовитый возглас: «Во дела-то! Мара! Марка!» Женщина замерла. Маркой Ирму когда-то называл единственный человек в мире…



***



  Время, когда всё было хорошо, закончилось, когда маленькой Ирме было десять лет. Тогда её крохотный уютный мирок, в котором были весёлый любящий папа с его бесконечными затеями и заботливая тётя Марта, начал рушиться понемножку, по кирпичику.

 Папа легко и быстро делал карьеру в своём «почтовом ящике», став сначала главным конструктором, а потом прибавив к этому ещё и должность первого зама. Теперь он уезжал на работу рано, а возвращался порой, когда девочка уже видела третий сон.

 Однажды в новогоднюю ночь они с тётей Мартой гадали, успеет ли папа вернуться с испытаний таинственного, как это называлось, «изделия» до полуночи, или им придётся встречать новый год вдвоём. Походы по музеям и на природу тоже устраивались всё реже и реже. Постепенно обе женщины, взрослая и маленькая, смирились с таким положением вещей, а что делать?

  Но тут случилась неожиданность. Однажды папа пришёл домой не один. Рядом с ним стояла молодая особа, невысокая, рыхловатая, с заметно выпирающим под облегающим аляповато цветастым платьем животиком.
 
  «Знакомьтесь, это Галя, моя будущая жена. Сегодня мы подали заявление», – представил её папа.

 По лицу тёти Марты было заметно, что новость её ошеломила. Но тут же она справилась с собой, захлопотала вокруг гостьи, приглашая её в комнату. Ирма удивилась. Папа такой красивый, высокий, а женщина – коротышка, да ещё с таким нелепым животом. Разве они пара друг другу?

  Галя работала в секретариате того же «почтового ящика». Разносила по отделам почту, печатала документы, варила кофе и страстно, всеми фибрами души, ненавидела и эту работу, и собственную жизнь.

 Насмотревшись в своей родной глухой провинции на беспросветное, унылое существование, она сбежала от неё в Москву, мечтая стать вальяжной, сладостно-ленивой столичной дамой, упакованной в заграничные шмотки, с наманикюренными пальчиками, унизанными дорогущими перстнями. Галя видела подобные в журнале, а точнее, каталоге товаров, которые можно заказать прямо на борту международного рейса Аэрофлота. Сосед, пилот гражданской авиации, однажды подарил ей такой на Новый год.

 Это оказалось совсем не простым делом. Москвичи – народ недоверчивый, к провинциалам относятся прохладно, по сути, не всегда несправедливо видя в них охотников за столичной недвижимостью. Мужчины Гале улыбались и даже иногда преподносили цветы и конфеты, но вот замуж никто не звал.

 И вот, наконец, такая удача, с первого раза «залететь» от однажды потерявшего над собой контроль, интеллигентного и совсем ещё не старого, собственного начальника, да к тому же вдовца. А что? Квартира почти в центре, машина хорошая, зарабатывает неплохо.

 Все эти мысли умная Галя держала, конечно, при себе. Даже про беременность сразу говорить не стала. Лишь, когда уже обозначился животик, платья стала выбирать самые облегающие, чтобы позаметнее было, и, когда бумаги Гейцеву в кабинет приносила, старалась боком встать.

 И дождалась. Сначала дождалась прямого вопроса, на который, изо всех сил стараясь зардеться и опустив ресницы, ответила чуть слышно, но утвердительно. А потом, через неделю, дождалась и предложения узаконить отношения.

  И вот теперь Галя стала полноправной хозяйкой и квартиры, и машины, и, собственно, самого Гейцева. Тёте Марте поначалу она даже понравилась. «Не всё же нашему Вадиму бобылём-то жить, – говорила она Ирме, убирая распаренными от мытья посуды пальцами прядь волос со лба, – Пусть семьёй опять обзаводится. Да и тебе, моя дорогая, всё-таки мать нужна, пусть и неродная.»

  Ирма послушно кивала головкой, ничем не выказывая то отвращение, которое она испытывала к новой жене отца. От неё всегда резко пахло духами, пахло так, что начинало свербеть в носу. Она вообще напоминала девочке студень, рыхлый, бесформенный. Разве студень может стать мамой?

  Когда родился Славка, как-то само собой получилось, что стирка ползунков и пелёнок, походы на молочную кухню легли на тётю Марту.

 Гале было некогда. Она часами топталась во дворе с коляской, обсуждая с товарками неоспоримые преимущества детских финских комбинезонов или стоимость шубы из натурального меха да валялась на диване, рассматривая очередной журнал «Крестьянка».

 Постепенно тётя Марта так впряглась в заботы о малыше, что Ирма оказалась совсем брошенной. Тёте уже некогда было сводить девочку в театр на детский спектакль или провести вместе с ней воскресный день в зоопарке. Даже книжки вслух перед сном Ирма с тётей Мартой уже не читали.
 
  Несколько раз Марта пыталась поговорить с братом, советовалась, не найти ли помощницу по дому. Или, может быть, самой Гале всё-таки взять часть дел на себя. Ведь девочка растёт, ей тоже внимание нужно. Не дай бог, упустить что-нибудь в воспитании. Потом локти придётся кусать.

 Вадим только недовольно морщился и просил не впутывать его в их женские проблемы. Он их кормит, содержит, а они пусть между собой сами разбираются. Он тогда очень изменился, Гейцев-старший. Стал отстранённым, ушедшим в себя.

  Всё окончательно изменилось, когда Славке было уже два годика. Вадим Вадимович с супругой должны были присутствовать на официальном приёме, и Галя, как обычно, просто поставив Марту перед фактом, днём умчалась в парикмахерский салон наводить красоту. На беду, на кухне в это время прорвало под раковиной трубу, и пол начало заливать холодной водой.

 Пока Марта металась по квартире, перекрывая воду и вызывая сантехника, мальчик поскользнулся на мокром полу и ударился бровью об угол табурета. Крови было много, Марта бросилась с ним в травмпункт, где Славке наложили на рассечённую бровь несколько швов. А воду с пола озябшими руками собирала уже прибежавшая из школы Ирма.

  Вернувшаяся из парикмахерской Галя, увидев распухшую Славкину бровь, кричала на тётю Марту так, что слышно было, наверное, на соседней улице. Марта выслушала молча, кусая губы и прижимая к себе уткнувшегося носом ей в руку испуганного малыша. Выслушала и ушла к себе.

  Вечером, когда супруги Гейцевы отбыли на своё мероприятие, тётя Марта вдруг подошла к девочке, взяла в свои ладони её лицо и, глядя ей прямо в глаза, виновато сказала:
 – Прости меня, девочка. Я больше так не могу. Уеду обратно в Плёс. Хочешь, поговорю с папой, чтобы он отпустил тебя со мной?

  Ирма немного поколебалась. Она любила папу, и Славку она тоже любила. Он такой был маленький, беспомощный и, если плакал, то тихо, как котёнок. Но мысль о том, что она останется одна, без тёти, с мачехой, её пугала. И она молча утвердительно кивнула.

  Разговор с Вадимом был долгим и тяжёлым. Умница Марта ни словом не обмолвилась об истинных причинах своего решения. Она объяснила брату, что их старенькой маме в Плёсе уже тяжело одной управляться с домом, да и болезни её одолевают. Кто-то должен быть рядом, и кому же это быть, как не ей, Марте?

 – Если хочешь, – словчила она, – Я могу забрать в Плёс Ирму. Она ведь подросток, двенадцать лет, глаз да глаз нужен, а тебя ведь дома и до полуночи не бывает.

  Вадим сначала принял это решение почти в штыки. Привык уже за все эти годы опираться на такой надёжный тыл, как младшая сестра. Потом согласился. Да, маме сейчас поддержка важнее.

 Но дочь отпустить в Плёс категорически отказался.
 – Галя прекрасно справится с воспитанием Ирмы. Она ведь не работает. А столичная школа даст девочке намного больше полезных навыков, чем провинциальная.
 
 Марта лишь печально вздохнула, не став напоминать брату, что сам он вышел именно из этой самой провинциальной школы. И ничего, в столице живёт, и карьера движется, вон уже стал большим начальником в своём «почтовом ящике».

  После отъезда тёти Марты часть забот о маленьком брате легла на плечи Ирмы. Славка рос добрым и некапризным мальчуганом, но, вместе с тем, каким-то, совсем по-взрослому, одиноким. Он часто и подолгу болел, и сестре порой приходилось отказываться от кружков и факультативов, потому что папе с Галей необходимо было присутствовать на официальных мероприятиях, или они уезжали на выходные на дачу к друзьям, а Славик до обморока боялся оставаться в квартире один.

  Однажды перед новогодними праздниками десятиклассница Ирма Гейцева с воодушевлением выбирала платье для праздничной школьной дискотеки. Она так ждала этот вечер, так мечтала, как будет кружиться в танце с тем кареглазым парнем из параллельного класса, который всегда улыбается ей, когда они случайно сталкиваются в школьном коридоре. Девушка так увлеклась, что не слышала, как в комнату вплыла мачеха.

 –Ирма, куда это ты намылилась?

  Галя всегда в общении с падчерицей не особо стеснялась в выражениях.

 – У нас сегодня вечером в школе дискотека.

 – Обойдёшься, – обрезала мачеха, – У меня сейчас маникюр и парикмахерская, а вечером мы с папой приглашены в ресторан. Не пойти нельзя, там будут нужные люди. Посидишь со Славиком.

 – Может быть, я возьму его с собой? – взмолилась девушка, – Мы недолго, к девяти часам вернёмся.

 – У него ангина. Да и тебе нечего по танцулькам шляться. К выпускным лучше готовься, а то так и будешь сидеть на отцовской шее.
 
  Когда за мачехой закрылась входная дверь, Ирма в ярости швырнула на пол платье и, бессильно опустившись на диван, отчаянно зарыдала. Вот и всё. Конец всем надеждам. Весёлый кареглазый парень будет весь вечер кружиться с девушками в танцах, а она, она останется дома.

 Уйдя с головой в своё девичье горе, девушка не услышала, как тихонько скрипнула дверь и в дверном проёме показался худенький мальчик в трусах и тапочках, с толстым шерстяным шарфом, обмотанным вокруг шеи.

 – Мара, – сказал он хрипло, – Марка, ты иди. Ничего, я не забоюсь, иди.

 Он всегда называл сестру не Ирмой, а Марой. Непонятно, почему. Ирма сначала поправляла его, а потом привыкла. Мара так Мара.

  Она последний раз всхлипнула, вытерла слёзы рукавом, потом притянула к себе Славку, погладила по стриженой голове, твёрдо сказала:
 – Нет уж. Я тебя одного не брошу. Будем вместе телек смотреть.

  Братишка в ответ благодарно ей улыбнулся.

  Этот вечер почему-то навсегда остался в памяти у обоих. Прижавшись друг к другу, они сидели на диване, накрывшись одним большим тёплым пледом, смотрели по телевизору старый боевик, по очереди аккуратно извлекая из большого бумажного пакета невесомые, густо обсыпанные сахарной пудрой, кукурузные палочки, хрустели ими, облизывая сладкие липкие пальцы.



  Когда отца не стало, и мир разделился для Ирмы на «до» и «после», она некоторое время существовала в каком–то странном состоянии, как будто то ли сон смотрела и не могла проснуться, то ли фильм, который нельзя выключить. Не понимая, что произошло, слышала за своей спиной многозначительное перешёптывание, осуждающие или любопытные взгляды и недоумевала, какое всё это имеет отношение к ней, к Ирме.

 В один из таких дней она приплелась домой из университета. Славки не было, Галя отправила его к своим родственникам в деревню. Ирма разделась и ушла к себе в комнату, чувствуя себя усталой, больной и разбитой. Некоторое время спустя туда же вошла мачеха. Холодно глянув на девушку, она кинула на подоконник пухлый конверт.

 – Это твоя доля квартиры, – бросила она, – Неделя тебе на то, чтобы найти себе жильё, собрать манатки и выместись. Ты здесь больше не живёшь.

  Тётя Марта потом, когда узнала об этом, очень ругала девушку:
 – Ирма, как же так? Как ты могла так легко согласиться? Это же абсолютно противозаконно! Надо было мне позвонить, я бы хорошего юриста бы нашла.

  Но Ирме тогда было всё равно. Через несколько дней она собрала свои вещи, взяла конверт с деньгами и ушла. Денег хватило как раз на то, чтобы до защиты диплома снимать вместе с Ваней маленькую однушку на окраине города.

 Больше ничего она с тех пор до недавнего времени ни о Гале, ни о Славке, не знала.



***



 И вот надо же… Прошлое вдруг опять ожило и повернулось к женщине лицом. Что касается одной недавней встречи, то лучше бы оно, это самое прошлое, по-прежнему стояло к женщине тем, гм… чем стояло.

 Но Славка, Славка! Ирма Княжич с удивлением рассматривала невысокого коротко стриженного крепыша, заботливо стряхивающего с её рукава приставшие сосновые иголки. Почти ничего не напоминало в нём того хрупкого, вечно болеющего мотылька, до паники, до исступления, боящегося темноты и одиночества.

  Плотный, улыбчивый, уверенный в себе.  И только шрамик, пересекающий левую бровь, и какое-то неуловимое сходство с их отцом, говорило о том, перед ней стоял действительно он, Вячеслав Гейцев, её единокровный брат.

  Некоторое время спустя они уже сидели за столиком маленького кафе, пристроившегося на обочине. Ирма с удовольствием потягивала обжигающий кофе, отламывала ложечкой по кусочку вкуснейшее пирожное «картошку» и слушала, слушала, слушала…

 – Ты понимаешь, – с улыбкой гудел Слава, – Мать-то меня всё по спецшколам таскала, мечтала, я в вашу интеллигентскую породу пойду, наукой буду заниматься, полезными связями обрастать. Я и на фортепьяно играть пытался, и верховой езде учился. Да какое там, – он безнадёжно махнул рукой, – Я в её, материну, деревенскую родню вышел. Звёзд с неба не хватаю.
 
После школы в институт не поступил, на втором же экзамене жбан получил. Ну, пошёл в армию. Слава богу, миновали меня все горячие точки. Вернулся, чем-то заниматься нужно. Не сидеть же на материном горбу. У неё уже тогда сожитель появился.

 Заделался в челноки, как многие. Вроде дело неплохо пошло, даже однушку себе удалось купить. А только вдруг, знаешь, Мара, однажды жутко тоскливо стало.  Думаю, так и просижу свой век в этой палатке с бабскими шубами. Ни образования, ни специальности, вроде, совсем уже на помойке себя нашёл. И главное, даже не знаю, о чём мечтать. Кругозор был как у суслика.
 
 И вот я решил куда-нибудь уехать, попробовать начать жить по-новому. Наугад ткнул пальцем в карту, попал в Норвегию. Норвежцы тогда гастарбайтеров к себе легко пускали. А я, единственное, в чём более-менее в своей спецшколе поднаторел, так это в английском. Вот и подумал, на английском языке полмира говорит, как–нибудь и я не пропаду. Ну и рванул в эту самую загадочную страну Норвегию.

 Поначалу посуду в ресторане на кухне мыл, пиццу разносил. А потом, когда пообжился, решил как-то повышать свой культурно - образовательный уровень. Я тогда уже и по-норвежски немного лопотать научился.

 И вот однажды увидел в газете объявление о наборе рабочих на нефтяную платформу. У них там нефтянка – это самое главное, они ею все очень гордятся. Пошёл. Взяли сначала разнорабочим. Поработал, потом учиться отправили.

 Так моя нефтяная карьера и заструилась. Теперь уже мастером работаю. Думаю, дальше буду учиться. Иногда между вахтами в Москву приезжаю, чтобы, стало быть, не забывала родина своего ясного сокола. Ну, чего ты смеёшься?



  Глаза Ирмы действительно искрились смехом:
 – Славка, с твоей биографии можно писать пособие «Как я стал успешным человеком» и продавать дорого. Я очень рада за тебя! Семьёй тоже в Норвегии обзавёлся?

  Глаза брата посерьёзнели:
 – Не, с этим полнейший облом. Знаешь, Мар, работать-то там интересно, а вот семью заводить боязно. Непонятные они. Холодные. Это их странное отношение к детям. Чуть заплакало дитё, его ювенальная полиция сразу хвать – и в другую семью на воспитание. А в Россию я ненадолго прилетаю, некогда кралями обзаводиться.

 Так вот и живу бобылём, – он помолчал, – Ну а ты-то как, сеструха? Расскажешь о себе? Я ведь так ничего и не понял, куда ты тогда, после смерти отца, делась. Мать говорила, что ты не захотела с нами жить. Но, подозреваю, всё было не совсем так, правда ведь?


  Ирма поколебалась. Больно было вспоминать и переживать всё заново. Но, наверное, родного брата не стоит держать в неведении. И она начала рассказывать всё о своей жизни, стараясь не слишком растягивать подробности и тщательно обходя острые углы, когда дело касалось Галины.

  Слава слушал внимательно, сгибая и разгибая в руках бумажную салфетку.
 – Понятно, – проговорил он, когда сестра, наконец, замолчала, – Хоть ты и пропустила сцену твоего исхода из родного дома, но я всё же понял, что мать тебя попросту выгнала. Чёрт…

 – Ой, Славка, давай не будем об этом! Что было, то быльём поросло!

  Они оба помолчали, думая каждый о своём. Потом Слава спросил:
 – Слушай, сестричка, мать говорила, ты дом в Плёсе продала? Зачем? Ты же его так любила!

 – Деньги, Слав, срочно понадобились. Большие деньги. У меня внучка трёхлетняя.  Недавно врачи у неё обнаружили патологию, грозящую ей полной слепотой, если не сделать операцию. В России таких крох не оперируют, предлагают подождать лет эдак десять, а то и больше. А для Татушки каждое случайное падение может стать фатальным. Вот, нашли специалиста в Германии. Оперировать будет бесплатно, но обследование, реабилитация стоят баснословных денег.

 – Понятно…  – протянул брат, – Тогда объясни, зачем ты матери-то немалую долю отстегнула? Она каким боком к твоему дому?

  Ирма усмехнулась. Без щекотливых моментов всё же не обойтись.
 – Она, наверное, считает, что левым боком или правым. Вообще-то я её даже не видела. Просто вдруг получила повестку в суд, где узнала об иске по поводу части денег, вырученных за дом. Галя наняла юриста, он мне что-то долго объяснял по поводу родственных связей. Дескать, она тоже имеет право на свою долю, как жена и мать. Что-то вроде этого.

 – Марка, вот дурёха! – воскликнул брат, не обращая внимания на то, что на него уже начали оборачиваться посетители кафе, – Нет у неё никаких прав на этот дом!

 После смерти бабушки отец написал отказ от наследства, а значит, по закону, если не было других близких родственников, претендующих на недвижимость, дом отошёл к тёте Марте. Мы же с ней иногда созванивались, пока она не уехала со своим австралийским мачо. А она оформила дарственную именно на тебя!

 Мар, у тебя были все шансы выиграть это дело! А юриста она не наняла. Это её новый сожитель. Так что, действует, что называется, в собственных интересах.


 –  Да я догадываюсь, Слав, – с досадой проговорила Ирма, – Не надо считать меня уж совсем безнадёжной дурой! Если бы у меня было время, конечно, я бы поборолась! Но ты ведь знаешь, у нас суды неспешные. Эти решения с апелляциями растянутся на месяцы. Деньги всё это время находились бы на, так называемом, доверительном хранении. То есть, они у меня есть, а потратить даже рубль права не имею.

 А нас уже в клинике поставили в план на середину ноября. Мы с дочерью посоветовались и решили отдать эту сумму. Пусть Галя, – Ирма чуть не сказала «подавится», но вовремя взяла себя в руки, – Пользуется. На само пребывание в клинике денег всё равно хватит, а с реабилитацией разберёмся. В конце концов, кредит возьмём.

  Славик посмотрел на неё немного виновато и неловко накрыл своей широкой короткопалой ладонью её тонкую кисть:
 – Что-то я разошёлся… Прости.

  Ирма сделала жест рукой, означающий, видимо, «да ладно» и посмотрела на часы:
 – Поздно уже. Пора домой возвращаться.

  Слава поискал глазами официанта, попросил принести счёт. Проговорил:
 – Я тебя отвезу.

 – Ой, Слав, я же в области живу. Ты по пробкам обратно к утру вернёшься. Лучше проводи меня до электрички.

 – Я отвезу, – упрямо повторил брат.

  Славка отлично водил машину. Они быстро выбрались из города, легко пролетели по тёмному загородному шоссе. Мелькнул дорожный указатель «Синезёрье», и вскоре Слава уже притормозил у подъезда, где жили Княжичи.

 – Зайдешь? – спросила Ирма, – С девчонками познакомишься…

  Брат, о чём-то сосредоточенно думая, отрицательно мотнул головой:
 – Сегодня нет. Дела ещё есть. А вот завтра, если не возражаешь, заехал бы, – он смешливо фыркнул, – Познакомился бы с моим бабьим царством.

 – Тогда до завтра! – сестра неловко поцеловала его в висок и вышла из машины.

  Слава проследил глазами, пока за ней не закрылась тяжёлая дверь подъезда.


  Воскресный день начался энергичным хлопотанием на кухне, суровой борьбой с неистребимой пылью, до которой, надо признать, в обычное время руки, что у Хельги, что у Ирмы, доходили весьма нечасто, а потому на полированных поверхностях мебели порой вполне можно было тренироваться в изобразительных искусствах.

 Сегодня же этому безобразию был дан решительный бой. Даже малышка Тата поддержала движение, аккуратно сложив свои колготы и запихав их в кукольный домик.

  Хельга с открытым ртом слушала мамину повесть про младшего брата.
 – Ма, да ты у нас кладезь всяческих тайн! Но почему ты никогда ничего нам о нём не рассказывала?

 – Ну, как тебе сказать… Понимаешь, мы со Славиной мамой, то есть второй папиной женой, не очень ладили. Ну, ты сама это недавно поняла. И… долгая история, не очень хочется всё вспоминать… Словом, после того, как папы не стало, мне пришлось из нашей квартиры съехать. Славка тогда ещё маленький был. Как-то вот связь и оборвалась было. Но, видимо, есть всё-таки кто-то там, наверху, кто не даёт порваться ниточке, хотя и не всегда…

  Ирма замолчала, задумавшись.

  Звонок в дверь остановил броуновское движение. Увы, хаос так и не удалось до конца преобразовать в порядок, но это было уже неважно. Ирма пошла открывать, и через мгновение вернулась обратно. Геля с любопытством разглядывала вошедшего вслед за ней в комнату невысокого коренастого мужчину.
 
 В отличие от матери, довольно плотной, но тонкокостной обладательницы красивых узких запястий и аристократического профиля, её брат напоминал, скорее, молодого ещё, статного крестьянина. Широкоплечий, с сильными мозолистыми руками, грубоватым, обветренным лицом и чуть широковатым носом.

 На первый взгляд, между братом и сестрой абсолютно не было никакого сходства. Но Слава широко улыбнулся женщинам, и тут же всё стало понятно. Те же фамильные ямочки на щеках, что и у Ирмы, и у Хельги, доставшиеся им всем троим в наследство от Вадима Вадимовича Гейцева. Родная кровь…

  Компания расположилась на кухне за столом, на котором среди наскоро сооружённых салатов и крохотных бутербродиков красовался великолепный, с утра купленный в супермаркете, вишнёвый пай. Говорили вполголоса. Малышка Тата, устав от приготовлений, не выдержала и заснула прямо на полу, не дождавшись гостя. Геля перенесла её в кроватку, накрыла пледом.

  Говорили, смеялись, вспоминали отца. Вспомнили и тот эпизод.

 – Мара, помнишь, как ты однажды из-за меня на какую-то вечеринку не пошла? Сначала ревела, а потом мы с тобой лопали кукурузные палочки и смотрели фильмы до полуночи?

 – Конечно, помню, Слав, – улыбнулась сестра, – Родители тогда на торжественный приём уехали, а ты один дома оставаться боялся. И со мной тебе нельзя было, горло у тебя болело. Пришлось мне дома остаться. Сначала обидно было, я и разревелась. А потом наоборот, стало очень спокойно и уютно. Я этот вечер часто вспоминаю.

 – Воот, и я тоже! Иногда домой после вахты вернёшься, там пусто. Такая тоска накатывает, что волком вой. Так я тогда тот вечер вспоминаю. И тут же отпускает, приходит ощущение, что я не один, что меня кто-то где-то ждёт. Даже, если и не знает ещё, что ждёт. Есть всё же там, – Слава ткнул пальцем вверх, – То, что поддерживает нас, помогает и подсказывает, что делать, как жить. Надо только увидеть эти подсказки и поверить в них.

  Скрипнула половица. Все трое обернулись к дверному проёму. На пороге стоял заспанный белокурый эльф. Шелковистая косичка слегка растрепалась, щёчки ото сна розовели нежным румянцем, а прекрасные серые глаза, увеличенные толстыми линзами очков, смотрели на пришедшего со спокойным интересом. Через мгновение девочка протопала прямо к гостю и протянула ручки, чтобы обнять его за шею.

 – Вот это да! – ахнула Хельга, – Тата прямо с порога родственника признала!

 С каким-то детским интересом рассматривая внучатую племянницу, Слава осторожно, словно нежное хрупкое растение, поднял девочку и усадил к себе на колени. Она тут же поудобнее устроилась, прижавшись головкой к его широкой груди, а он еле слышно коснулся губами нежного завитка на её макушке и внимательно глянул в близорукие глаза.

 – Дом - цена вопроса? – произнёс, и женщины, не сговариваясь, кивнули.
 
  Слава помолчал, вдыхая едва ощутимый аромат детских волос. Потом встрепенулся:
 – Чёрт, чуть не забыл!

 И так же осторожно переместив Тату с колен на руки, вместе с ней вышел в прихожую и тут же вернулся, держа в свободной руке толстый бумажный конверт, который сразу же перекочевал на свободное от тарелок место.

 – Ты вот что, Марка, на мать зла не держи.  Она простая деревенская баба. Думала, замуж в городе выйдет, сразу столичной аристократкой заделается, а видишь, как всё обернулось. Не вышло из неё столбовой дворянки. Вот она на тебе зло и срывает.

 Ты-то вон у нас, как судьба не поворачивает, а держишься королевой. Так что бог ей судья, пусть твои деньги впрок пойдут, хотя она и без них не бедствует. Сожитель её неплохо зарабатывает и ей ни в чём не отказывает.

Значит, так. Кредитов не бери. Вот деньги, – он указал на конверт, – Я компенсирую. И не возражайте, – добавил строго, видя, что женщины сразу напряглись, приготовились отказываться.



  За всеобщим молчанием Геля двумя пальцами, как будто боясь обжечься, взяла конверт и заглянула внутрь. Лицо её вытянулось.

 – Здесь евро, – ошеломлённо сообщила она, потом добавила, – Дядь Слав, спасибо тебе огромное, но тут по толщине пачки видно, что это слишком много. Намного больше того, что мы отдали.

 – И хорошо, что много, – отрезал дядя, – Поедете все вместе, после реабилитации ещё поживёте где-нибудь в тихом загородном отеле, отдохнёте. Ещё и на жизнь останется. Кончатся, ещё пришлю. С этим теперь, слава богу, нет проблем.

 – Но, Слав, – начала было Ирма.

 – Всё, я сказал! – и тут же смягчился, – Марка, ну не заставляй меня вас уговаривать, честное слово! Пойми, я сейчас в нашем клане Гейцевых  единственный мужчина. Как я могу не позаботиться о моих родных девочках? Думаешь, папа поступил бы иначе? И потом, я ведь был один, девчонки мои, одиииин! Мне и тратить-то толком не на что. А теперь у меня есть вы, а у вас – я, это же счастье такое, так не мешайте мне вас баловать! Всё, закончили, причём без излишних соплей и благодарных слёз. И не забудьте потом писать мне из Европы и фоточки присылать.



ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...