В шхерах

В шхерах.


Я хотел идти в залив, но ветер не пустил – разогнал волну. Легкая "Пела" была загружена неравномерно – на волне нос опасно задирался вверх. Пришлось прятаться за берегом, но там было мелко, и, чтобы не повредить мотор, я пошёл дальше на вёслах.
 
Так я попал в другую протоку, и в ней было хорошее место для лагеря. Я  быстро поставил палатку, рассудив, что на сегодня с меня хватит, разжёг костер,и накипятил воды в закоптелом чайнике.Чашка кофею с булкой и паштетом из гусиной печёнки подчеркнули сделанную работу. За день я – на машине и в лодке – преодолел более двухсот километров и был теперь на месте,и радовался этому.

Заходящее солнце не жгло глаза: шарик розового мороженного опускался  в голубую муть. Костёр догорал – темнее в это время года уже не будет. Пора ставить сеть.
На воде прохладно, и как только сеть, – мощное устройство с тяжёлыми грузилами, её  не снесёт  на  течении, – соскальзывает с транца лодки, спешу к лагерю – скорее в меховой спальник.
 
Я засыпаю, вспоминая острова зимой. Однажды меня занесло сюда в конце ноября. Уже выпал снег. Было очень холодно, бело, и дул сильный ветер.

Рассвет помпезен, медлителен и неприязненно освещает  красным лучом землю и край длинного облака, занимающего половину неба. Снова журчит кипяток – теперь уже для чая. По утрам я не разжигаю костёр, а пользуюсь жужелкой – так жена называла бензиновую горелку.

В сети щурёнок и плотвичка. Этого – вместе с кашей – мне вполне хватит на день. Когда я один, то питаюсь на рыбалке несравненно скромно.

Пока я укладываюсь,  из лесу появляются два сонных типа, явно не опохмелённые, мрачные. Но настроены они  миролюбиво. У одного штанина разорвана от колена до ступни – эдакая экзотическая рвань. Разговор прост: дрова, рыба, грибы. Мне не нравятся  их косые взгляды на моё снаряжение.
 
Погода переменчивая, но сильного ветра и дождя не будет. Можно плыть дальше.
Складываю пожитки по-походному: не сдуваю матрац и не пакую палатку – так их скорее можно разобрать на следующей стоянке. Мотор заводится уверенно, и я разворачиваю лодку боком к заливу. Мужики машут мне на прощание руками.

С каждым годом моё оборудование становится всё более изношенным. Только японский спиннинг блестит лаком и никелем. Количество вещей неуклонно уменьшается. Постепенно я становлюсь по-настоящему лесным человеком и, через неделю буду выглядеть не лучше тех двоих, оставшихся  на берегу. Мне это нравится. Я стараюсь быть грубее и натуральнее, и беру на рыбалку только хозяйственное мыло. Прочие сорта, с неожиданными ароматами, в лесу мне кажутся неуместными.
            
Я умышленно не говорю о пейзаже. Хочу сухо передать само действие:  дошёл до стоянки, разбил лагерь, поставил сеть, уснул. Последнее – в блаженной истоме: уходит нервное напряжение, унося суету большого города.Места здесь особенные. Государь император отдыхал, где-то неподалёку, от трудов праведных. Между открытой водой и сушей – острова,  уютные заводи, и небольшие, закрытые от штормов, и потому безопасные для малого плавания, заливы.
 
Придирчивый глаз констатирует в этом некоторое однообразие. Нет ничего  величественного – никаких горных кряжей или обрывистых берегов с бушующими под ними валами. Всё здесь ровно и спокойно. Цвета использованы сдержанно:синяя или коричневая, а временами зеленовато серая вода;  голубое или серое небо; зелёные берега с кобальтом под деревьями; жёлтая линия тростника, окаймляет берег. В шхерах.


Я хотел идти в залив, но ветер не пустил – разогнал волну. Легкая "Пела" была загружена неравномерно – на волне нос опасно задирался вверх. Пришлось прятаться за берегом, но там было мелко, и, чтобы не повредить мотор, я пошёл дальше на вёслах.
Так я попал в другую протоку, и в ней было хорошее место для лагеря. Я  быстро поставил палатку, рассудив, что на сегодня с меня хватит. Разжёг костер, и накипятил воды в закоптелом чайнике.
Чашка кофею с булкой и паштетом из гусиной печёнки подчеркнули ощущение сделанной работы. За день я – на машине и в лодке – преодолел более двухсот километров. Теперь я был на месте и радовался этому.
 
Смотреть на заходящее солнце было не больно: шарик розового мороженного опускался  в голубую муть. Костёр догорал – темнее в это время года уже не будет. Пора ставить сеть.
На воде прохладно, и как только сеть, – мощное устройство с тяжёлыми грузилами, её  не снесёт  на  течении, – соскальзывает с транца лодки, спешу к лагерю – скорее в меховой спальник.
Я засыпаю, вспоминая острова зимой. Однажды меня занесло сюда в конце ноября. Уже выпал снег. Было очень холодно, бело, и дул сильный ветер.

Рассвет помпезен, медлителен и неприязненно освещает  красным лучом землю и край длинного облака, занимающего половину неба.
Снова журчит кипяток – теперь уже для чая. По утрам я не разжигаю костёр, а пользуюсь жужелкой – так жена называла бензиновую горелку.
В сети щурёнок и плотвичка. Этого – вместе с кашей – вполне хватит на день. Когда я один, то питаюсь на рыбалке несравненно скромнее.
Пока я укладываюсь,  из лесу появляются два сонных типа, явно не опохмелённые, мрачные. Но настроены они  миролюбиво. У одного штанина разорвана от колена до ступни – эдакая экзотическая рвань. Разговор прост: дрова, рыба, грибы. Мне не нравятся  их косые взгляды на моё снаряжение.
Погода переменчивая, но сильного ветра и дождя не будет. Можно плыть дальше.
Складываю пожитки по-походному: не сдуваю матрац и не пакую палатку – так их скорее можно разобрать на следующей стоянке. Мотор заводится уверенно, и я разворачиваю лодку боком к заливу. Мужики машут мне на прощание руками.
С каждым годом моё оборудование становится всё более изношенным. Только японский спиннинг блестит лаком и никелем. Количество вещей неуклонно уменьшается. Постепенно я становлюсь по-настоящему лесным человеком и, через неделю буду выглядеть не лучше тех двоих, оставшихся  на берегу. Не знаю, как другим, но мне это нравится. Я стараюсь быть грубее и натуральнее, и беру на рыбалку только хозяйственное мыло. Прочие сорта, с неожиданными ароматами, в лесу мне кажутся неуместными.
            
Я умышленно не говорю о пейзаже.
 Хочу сухо передать само действие:  дошёл до стоянки, разбил лагерь, поставил сеть, уснул. Последнее – в блаженной истоме, ощущая, как уходит нервное напряжение, унося суету большого города. 
Места здесь особенные. Государь император отдыхал, где-то неподалёку, от трудов праведных. Между открытой водой и сушей – острова,  уютные заводи, и небольшие, закрытые от штормов, и потому безопасные для малого плавания, заливы.
Придирчивый глаз  констатирует некоторое однообразие. Нет ничего  величественного – никаких горных кряжей или обрывистых берегов с бушующими под ними валами. Зато всё ровно и спокойно.

Цвета использованы сдержанно: синяя или коричневая, а временами зеленовато серая вода;  голубое или серое небо; зелёные берега с кобальтом под деревьями; жёлтая линия тростника, окаймляет берег. Металлическая вода – до следующего тёмно-зелёного острова. Блеск её бывает так силён, что слепит глаза.

Протоки раздваиваются. В памятную мокрую рыбалку мы стояли на этом месте. Семь дней лил дождь. Несколько шагов по траве и суши кроссовки. От постоянного холода в ногах легко было простудиться. В паузу между дождями,  я отправился в посёлок – купить себе резиновые сапоги.Ветер упёрся в поставленный парус и потянул за собой лодку. Она шла по воде, как утюжок  по мокрому белью. Только вода журчала за кормой.

Через полчаса я уже был в магазине, на мой взгляд, слишком шикарном для небольшого посёлка. Я купил себе прекрасные – зелёной резины – сапоги и тёплые носки. Нарядившись тут же у прилавка – ногам сухо, приятно – я засунул в картонную коробку  мокрые, со стоптанными задниками кроссовки и спросил:  где помойка? Продавщица улыбнулась понимающе: в такую погоду на островах сапоги  практичнее.

Обратно, против ветра мне пришлось грести: не удалось вывернуться под парусом -  в галфвинд моя лодчонка шла плохо. Денёк сделался сереньким и скучным – обыкновенная будничная жизнь со слабой искрой зажигания. Лишь редкие просветы появлялись в мареве облаков и плескали лимонным  соком. Солнце в тот день покидало землю скрытно. На западе нависла мрачная туча. Косые линейки дождя прочертились до земли. Ели хмурились по берегам, опустив намокшие ветви до самой земли, и готовы были окончательно раствориться в тумане. Сквозь это марево, пробился лишь один лучик. Он манил пройти туда, за последний остров, и выйти в залив, из него в синее море, и дальше в океан бескрайний, а там другие земли - узнать бы их твердь. Но лучик пропал в облачной вате, прихватив с собой желание странствий.
 
Уже видна была зелёная палатка с жёлтыми вставками и тонкий дымок от костра. Жена варила обед, а сына было не видно.

За этой протокой ещё одна - она тоже ведёт от посёлка к заливу. Выдаётся  мысок от острова, отгораживая  заросшее тростником озеро. Здесь мы обычно располагались:  удобно прятаться от ветра, в зависимости от его направления, с той или другой стороны мыска среди камней и мощных берёз, и елей,  набиравших соки из скудной почвы. Мы протоптали тропинку к очагу от места где ставили лодку.   
Белёсый мальчишка сосредоточенно следил за поплавком. Клюёт. Он легко поднимает удилище, вытягивает из воды небольшую рыбку. Она уже не летает вокруг него, как было в прошлом году, когда он дёргал удилище с большим энтузиазмом, и рыбёшка описывала круг в воздухе, прежде чем попасть в лодку. Теперь плотва точно попадает в его левую ладонь, а колючие окуньки падают на дно лодки. Обратная сторона мыска связана для меня  с закатными часами. Здесь я ставил сеть при западном ветре, и в тёплые дни мы ловили на удочку, стоя по щиколотку в  воде. За час набиралось на жирную уху. 

Другая протока уводит к заливу. В ней я обрёл свой тотем.
Мы тихо прокрались в заводь. Я уже собирался бросить блесну и отвёл душку катушки, когда почувствовал чьё-то присутствие. Из зелёной стены  выглядывали две головы – лосихи и лосёнка одна повыше другой. Четыре выпученные глаза внимательно следили за нами. В них не было неприязни – только интерес. В глазах лосихи скользнул испуг, но сменился доверием, когда я опустил руку со спиннингом. Мне тоже было неспокойно – заводь мелкая и лосиха копытами могла разнести мою лодчонку в мелкую щепу.
Лосёнок глянул на мать и прянул в заросли. Лосиха попрощалась со мной ещё одним долгим и влажным взглядом. Мы погребли на открытую воду.
Уже в лагере, мальчишка назвал меня Сохатым.   
- Как ты его назвал? – удивилась мать.
- Он сохатый.

Я хотел, чтобы сын поймал большую рыбу. По телевизору показывали львицу, обучающую детёнышей охоте на оленей. Я понимал беспокойство зверя о своём потомстве, но не был так кровожаден, как она. Сын таскал краснопёрок одну за другой и,  однажды, вытащил леща, почти со сковороду размером. Но всё это было не   в счёт. Его умения разбить лагерь, приготовить простую еду – этого было мало. Он должен был поймать рыбу – хищную и хитрую.
Всё произошло буднично. Мы пришли на остров. Я ставил палатку, а он бросал спиннинг с берега. Минуты через три раздался истошный вопль: "Рыба!". Я бросился к нему, на другую сторону нашего мыска. На мелководье, пытаясь освободиться от блесны, билась щука. Я крикнул ему, чтобы  тянул леску руками. Он начал перебирать леску и, когда рыба была уже у самого берега, поддёрнул её. Щука не сорвалась – она ухватила тройник обеими челюстями и не могла раскрыть пасть.
Я обрезал кусок лески. Мальчишка, подпрыгивая на ритуальный манер, устремился к костру – показать матери рыбу. День был жаркий – щука быстро уснула. Он подходил к ней и гладил ладошкой её зелёный бок с жёлтыми пятнышками.

Воспоминания помогают острее воспринимать настоящее. 
Это трудное чувство. Запах большого пространства неразличим вовсе. Даль пронзительно синей воды раскрывается неожиданно. Два, три движения диафрагмы и кровь несёт по жилам новые атомы. Свежесть морская похожа на близость женщины, будь то на южном берегу со стройными кипарисами или в нашем северном саду с хрусткой яблочной темнотой, когда её дыхание кружит тебе голову. Зачем я здесь? Ради того, чтобы во время среагировать на погружение поплавка и вытащить плотвичку с серебристыми боками? Цель моего путешествия не в этом.
 
Я засыпаю и остров подо мной то поднимается, то опускается вниз, покачиваясь в такт плещущейся о берег волне. Сон мешается с явью. Томятся суставы моего тела. Я раскидываю крестом руки и сеть продолжает их в чёрной воде. Так паук плетёт свою паутину. Щука бросается за добычей, но движение пресекает тонкая нить. Она дёргается и тем вернее запутывается в ячеях. Резко хлопает хвостом, переворачивается и оборачивает вокруг себя тонкие нити ещё раз – теперь она моя добыча.
 
Руки мои обнимают пространство. Во сне я царствую в нём.
.   
Утром я далеко ушёл на моторе вдоль острова и вышел к заливу. Впереди, за последней грядой камней – открытая вода. Остановился. Поблеснил немного, надеясь, больше на прожорливого окунька, чем на серьёзную рыбу. Ветер был не сильный и волна незначительная. Но лодку не удалось хорошо поставить на якорь – её сносило  к берегу. Занятие это мне скоро прискучило. Да и пора уже было думать об обеде.
Это место я хорошо знал, но мы здесь никогда не ночевали. Блеснили,  обедали, и уходили к лагерю. Лодка  тогда была другая – пластиковая, из двух частей, вставленных одна в другую. В полостях пенопласт и воздух. Вполне безопасная конструкция. К ней придавались вёсла, руль, мачта и парус. В простой лодке мальчишка мог непоседливо повести себя, а такая конструкция была на воде устойчива.

Потом я купил мотор, но так и научился им пользоваться. Мотор оказался не лучшего качества. Не знаю причины, но шпильки на винте часто ломались. Как я не старался продлить срок их службы, всё равно,  часто приходилось поднимать наплаву мотор и вставлять новые. Пару ходовых винтов я потерял. Но приспособился и теперь не беру с собой лодку. Вожу только мотор, а лодку арендую на  местной базе отдыха. Так удобнее.

Чтобы не беспокоиться о дровах, я вожу с собой несколько полешек. Сухие лучины разгораются быстро, но я успеваю разделать, пойманного утром, щурёнка и незначительную плотвичку. Мне никогда не приходилось разделывать мясную тушу. Я бы не справился с этим.  Рыбу же я разделываю умело. Внутренности и голову  выбрасываю далеко в море. Они не пропадут там – чайки широкими заходами планируют над тем местом, куда они упали, и ныряют за ними.
 
Птицы весомая составляющая очарования этих мест. Белые их пятна  хорошо видны на синей воде. Они так солидны и неприступны, когда отдыхают, покачиваясь на волне. Сколько достоинства! Как плавен их полёт и точна геометрия разворота! Вираж налево – вираж направо. Полный круг и у самой воды широко распахнутые крылья – перед тем как поставить лапки на камень.

Стоит  на граните – смотрит куда-то. И на меня смотрит - не бросит ли чего съестного? Взмывает вверх, как только услышит шлепок птичьих внутренностей о воду свечой устремляется вниз, но поздно: откуда-то сбоку валится конкурент и успевает ухватить её кусок. Но ей тоже достаётся: вон она  тяжело отворачивает в сторону с рыбьей головой в клюве. Пикируют и другие, хотя в воде уже нет ничего.
 
Они следят за мной – чувствую их взгляд. Они умеют постоять за себя.
Как-то мы проходили мимо островка, на котором было гнездо одной пары. Оба родителя пикировали на нас, издавая грозные звуки. Ещё немного и они вцепились бы нам в головы. Пришлось обогнуть островок широкой дугой.
Наблюдая за ними, я всегда ищу того, кто держится немного в стороне, выделывая разнообразные штуки. Я ищу Джонатана Левингстона и уже присмотрел  одного, который летает отчаяннее других.

В кустах прячутся и другие – певцы. Этих увидеть труднее. Бывает место вполне подходит для стоянки, но раздавалась тревожная трель, и место это оказывается  неудобным.Предупреждающую интонацию я умею различать. Сначала кажется, что где-то рядом гнездо и птица пытается отогнать меня. Но, такие предупреждения я получал и в конце лета, когда птенцы уже на крыле. Всё равно лучше было искать другое место. Что-нибудь всегда было плохо: то влажно, то комаров много, или другая какая являлась неприятность.

Водная гладь уходит к противоположным островам. Солнце где-то справа и уже нет навязчивого блеска. Знакомая заводь: узкая протока в сплошной стене тростника. Спиннинг  продолжение моей руки. Один бросок, второй – третий. И вот леска ушла в сторону. Кто-то сильно упирается под водой, не даёт смотать катушку.
На воде появляется серый бок с жёлтыми пятнами. Рыба делает небольшой круг по  поверхности - опять уходит на глубину. Это щука. Окунь просто упирается о воду – весь растопыривается и широко открывает рот.
 
Мои уже проснулись: мальчишка что-то кричит мне. Я показываю рыбу – жена  машет мне в ответ сковородкой. Пока я перебираю сеть, мальчишка гладит бок неподвижной уже щуки и этой он говорит что-то.

Дно лодки я стелил куском толстого брезента и садился в неё босиком.
Крепил руль, устанавливал парус, находил нужное положение между парусом и рулём – лодчонка двигалась вперёд, а я вёл блесну на дорожке. Так мне удалось поймать несколько серьёзных рыбин.

Ходить под парусом было удивительно приятно. Он как живой тянул верёвку из рук, и за кормой шелестела вода. По ветру лодчонка шла ладно, но в лавировке была тяжеловата. Это меня мало смущало. Всегда можно прикрыться  островком от встречного ветра  и пройти на вёслах.
Сковорода полна рыбой под пологом палатки. Ловить уже не имеет смысла. Грибами тоже не развлечёшься: капли воды с травы и веток промочат одежду. Осталось одно: пройти на лодке до какой-нибудь покинутой стоянки и набрать дров.
Лодка готова, все вещи разложены по местам. Мы уходим обследовать ещё одну протоку. Мальчишка в нетерпении – ему кажется, что лодка пойдёт быстрее, если он будет грести. Но он мал и быстро устаёт. Мы опять меняемся местами. Он  забрасывает блесну и тянет её за лодкой. Чайка на камне встречает нас миролюбиво – только косит в нашу сторону внимательным глазом.

Я пускаю лодку по ветру. Во мне опять просыпается инстинкт хищника, пестующего своего детёныша. Его жизнь не зависит от умения ловить рыбу, но пусть научится добывать себе пищу – будет увереннее в себе. Уже пойманная им щука не в счёт. Одной рыбой долго не прокормишься. Умение поймать рыбу должно быть на уровне  инстинкта.

Перед нами огромный гранитный камень – целый остров. Глаза мальчишки загораются – пожить бы там. Маленькая территория принадлежала бы только нам. Но на острове нет дров и ночью на граните холодно.

Протока расширяется. Опять слева от нас стоит сплошная стена тростника.
Почти в каждой бухточке можно найти кострище и рядом примятую палаткой траву. Встречались и сооружения из тонких стволов, обтянутых полиэтиленом. Рядом столы со скамейками. Всё полусгнившее, простоявшее уже несколько лет. Обязательна яма с помойкой, кишащая мухами, полная пустых бутылок и ржавых консервных банок. Из-за грязи и неприглядности мы никогда не стояли в таких местах.

В большой валун,  прямо в гранит, вбит массивный крюк с железным кольцом. Здесь причаливали лодки. Маленький заливчик глубокий удобный. Привязываю лодку и я. Странное чувство – возвращение туда, где ты ни разу не был. Раньше мы всегда проплывали мимо.

Оставленное место много говорит о своих посетителях. Горы бутылок – свидетельство безудержных разгулов. Сюда приходили ненадолго – развлечься. О сохранении природы не заботились.

За дальним мысом большая протока. На другом берегу чернеет что-то прямоугольное. Мы пошли туда, прижимаясь к берегу от ветра. По мере нашего приближения чёрный прямоугольник сделался пристанью. Меряю глубину – больше шести метров. Может причалить приличное судно.

Дальше на острове поле с пирамидками из камней. Чтобы что-то посеять, приходилось выбирать камни из земли. В стороне фундамент из гранитных плит. Мне хочется, чтобы прогулка мальчишке была интересна.
- Вон там, на пригорке,  стоял большой дом. Чуть дальше хлев – мычали коровки. К пирсу подходил пароходик – собирались люди, переговаривались весело, таскали мешки и  прочие вещи.Но картина живой кутерьмы его не привлекает.
- Большой был пароходик?
Дитя промышленного века.
- Ну, приличный.
- Белый?
- Не обязательно.
- Белый красиво.
- Пусть будет с белой надстройкой и чёрным бортом.
- С трубой?
- Обязательно.
- Труба чёрная, – утверждает он.
Образ сложился.
- А теперь он где?
- Уплыл.
- Куда?
- Далеко за море.
Больше он вопросов не задаёт.
 
Ветер в любой момент может  перемениться и тогда придётся идти на вёслах. Я тороплю отплытие.
- Давай полазим ещё немного по фундаменту.
Ему здесь нравится. Он чувствует потребность объяснить своё желание остаться:
- Может, дров наберём.
Мы остаёмся. Но я не пускаю его на фундамент – много мокрой травы и весёлого лазания не получается. Он долго рассматривает заросшие гранитные плиты.
- Дом был большой, - заключает он, – на нашем острове тоже есть фундамент – мы с мамой его видели, когда ходили за грибами. Тот поменьше и стоит не на горе, а у заводи.

Капюшон его курточки сбивается. Хочу поправить, но мальчишка отбегает от меня на несколько шагов.
Когда мы уходили, я  выворотил из пирса бревно, державшееся на одной ржавой скобе. Его было легче других отделить от разваливавшейся конструкции. Оно было длинное: конец торчал из лодки над водой.

Пришлось прогрести метров двести вдоль берега, перед тем как поставить парус – иначе нас снесло бы ниже лагеря. Опять вдали  был виден только чернеющий прямоугольник и мрачные сосны в контраст цветущему клевером полю.
 
Огромное кучевое облако перед нами клубилось, создавая замысловатые формы. Сначала оно напоминало мыльную пену. Теперь же было похоже на величественную гору. Багровый  оттенок уверенно покрывал  западную его  сторону, создавая складки дорогой парчи. Облако не двигалось – висело неподвижно. Ступай по его складкам до самого неба.

Подтягивались и другие облака: скоро будет  дождь.  Ставим парус и быстро бежим по ветру к своей палатке.

Вечером бревно в костре.
По мере того как оно прогорало, я продвигал его дальше. Языки пламени облизывали новые сантиметры  и съедали его.  Обгоревшая снизу часть высовывается из костра как хищная пасть.
- Смотри, хищная рыба – акула. Тебе не страшно? Ухватит за ногу.
- Они здесь водятся? 
- Да нет же.
- Почему?
- Как почему? Зимой залив подо льдом. Акулы всплывают и стукаются об лёд головами. Им больно. Чтобы головы не болели, они уплывают на юг, где вода не замерзает.

 
Жена отворачивается, пряча улыбку. Я храню серьёзное выражение лица. Мальчишка задумывается. В деревянной пасти тлеют угольки.
Подумав с минуту, он произносит:
- Да, больно,  наверное, а зубами не прогрызёшь – лёд толстый.
Я соглашаюсь с ним: зимой залив сковывает крепкий, полуметровый лёд.

Втроём в палатке уютно. Мальчишка спал между нами и непременно пинался во сне ногами. Волна, набегая и откатываясь, плескалась о берег. Почти весь день я качался на её гребешках в лёгонькой лодчонке, а ночью  остров качался в такт с волнами. 

Перед сном крутятся одни и те же хозяйственные мысли. Хорошо ли привязана лодка? Хватит ли еды, если не поймаем рыбы? Дождь пойдёт завтра или будет вёдро.
Обязательное беспокойство: на острове я охотник, собиратель и воин. Для маленькой своей семейки я защитник от всех напастей сразу и не хочу пускать в палатку  холод и ветер. Я построю вместо неё крепкий дом. В нём будет много еды и тёплой одежды. Нарублю дров не на одну зиму. Жить буду только заботой о них, и тем буду счастлив. Моя любовь превращается в режущую душу жалость, заполняя всего меня. Засыпая, я прячу их в своём объятии от неудобного колкого ветра.
 
Ночью, поправляя спальник и сбившуюся шапочку на голове сына, я рукой касаюсь  его льняных волос. Мальчишка ворочается во сне, норовя развернуться поперёк палатки. Перекладываю его, чтобы нам было удобно.

Во сне я опять сливаюсь с каждой частичкой, окружающего меня мира и  контролирую   его движение: и взмах крыла самой маленькой пичуги, и шелест тростника под малейшим дуновением ветра, и ход облака, и  движение  звёзд на небе. Мой мир  качается в такт с островом, плывущим на волнах в неизвестную даль.

Утром в  сети оказалось много рыбы и мы её не ставили в следующие два дня – хватало на уху и жаркое.

Лодчонка моя скользит по протоке дальше.
Вот и камень, с которого упал пилот Николай. Очень смешно было. Он с сыном – таким же пацаном  лет семи – подошёл на лодке к камням,у которых я поставил сеть. Они закинули удочки прямо над ней. Мы пошли к ним – не снимут ли снасть?
Пилот вылез на большой плоский камень, чтобы удобнее было забрасывать. Не клевало и там. Решил перебраться обратно в лодку. Ноги его – одна на камне, другая на борту лодки – расходились всё шире. Краткое время он балансировал в неудобном положении, но ухватиться было не за что и он плюхнулся  в воду. Я подставил ему борт своей лодки. Он выбрался на камень. Из его куртки, надувшейся от воды, из каждого шва, как из лейки, потекли струйки воды.
 
- Лётчик, - сказал мой сын негромко, между накатывающими волнами смеха.
Но он услышал.
- Так я действительно самолёты вожу.
Он не обиделся,  и теперь мы смеялись вместе. Его сын присоединился к нам только после того, как засмеялся отец.

Они пригласили нас в гости. Приятный был  вечер с сытным ужином и разговорами.


Впереди маленький островок, отделенный от большого полосой тростника. Спешу туда. Пора подумать о ночлеге.Какое-то странное напряжение чувствуется во всём. Вода кругом грязнее и больше цветёт. На острове твёрдая трава  – хрустит под ногами; мох рассыпается в мелкий прах. Вся зелень была обдана жаром – обожжена. Места для палатки  нет. Много грязных кострищ, горы пустых бутылок, консервных банок. Приткнуться негде.

Сажусь в лодку и гребу неторопливо. Через двести метров я ругаюсь нехорошо от удивления. Из-за деревьев показывается огромное здание из красного кирпича, дымящее сразу несколькими трубами. Дым трёх видов: обычного белого, зловеще серого и маленькая  ядовито-жёлтая струйка из трубы поменьше других. Скорее прочь отсюда. Понятна охватившая меня тревога – всё обожжено кислотными парами, выдыхаемыми этим монстром.
 
Мне видится пиджачная рожа над зелёной рубахой с красным галстуком. Сидит за крепким столом. К нему ведёт ковровая дорожка. Карикатурный штамп из прошлых лет. Какое ему дело до сожжённой кислым дождём травы?

В уютной бухточке я разогрел поджаренную вчера щуку. Здесь уже густой и приятный своей живостью лес. Комаров мало. Собрался ставить сеть, но слышу треск, потом громкую матерную ругань. На противоположном берегу залива красное зарево всплывает над  деревьями.  Является свет фар и общее движение. Матерная ругань усиливается. Пульсирующее зарево место несчастья. Вой пожарной машины разносится в темноте. Ветер заходит с другой стороны, дует сильнее  и поднимает пламя до самого неба.
 

Утром я неторопливо позавтракал. С берега доносился запах гари.
Один переход, и я обогну большой остров, и приду на то место, где мы обычно стояли. Грести мне пришлось бы почти целый день – на моторе быстрее.
Протока расширяется, делается большим озером. За мысом открывается другой такой же остров. Мы как-то были там. Это воспоминание для меня важнее других. Ничего особенного в той прогулке не было,но вспоминать её мне радостно и больно одновременно.

Лето заканчивалось. Погода была сухая, но вечера дышали осенью. В закатном небе уже разлилась бирюза. Солнце раньше уходило за горизонт и в заливе темнело быстрее. Я поставил палатку входом на запад, предвидя холодный восточный ветер, засыпал пологи палатки  песком,  и обложил их камнями.
 
Дальний остров давно манил меня своими мрачными елями. Беспокоило и строительство комбината:на следующий год его закончат. В очистные сооружения я не верил. Придётся уходить дальше – искать другие места.

В путешествие мы приготовились обстоятельно: взяли ценные вещи и чайник с бутербродами. Сразу же поставили парус, но ветер стих. Пришлось идти на вёслах. Я грёб неторопливо, но не остановился, ни на минуту, пока мы не достигли другого берега широкой протоки. Такие далёкие переходы  мы ещё не совершали, но в мореходных качествах моей лодчонки я был уверен.
 
Чёрная вешка обозначала фарватер. Не обошлось без чаек. Одна стояла прямо на буйке, выпятив грудь над тонкими ногами. Полная отрешённость от морской суеты. Другая покачивалась рядом на волнах. Две белые, большие птицы.

На этом берегу тяжёлые ели стояли ближе к воде. За ними сосны стояли гораздо реже. Лес прозрачен: кустов и мелких деревьев почти нет. Мелочь не выдерживает конкуренции с рослыми соснами, забирающими кронами солнечный свет.
Я поставил у камней сеть, привязал лодку.

Жена ушла вперёд  по тропинке. Мальчишка, как собачонка накладывал вокруг неё петли: забегал вперёд и убегал в стороны. После каждой стёжки он возвращался с грибами в руках. В полиэтиленовом мешке уже набралось. Он задирал голову, чтобы видеть глаза матери. Она что-то говорила ему. Вид у него был самый деловой.
Чтобы не мешать им я поднимаюсь на каменное взгорье. Редкие сосны  сменяются густым кустарником, скрывающим полянки, укрытые мхом. Грибов в этом месте нет – сухо, в песчаном грунте не держится влага.

Неожиданно открывается залив. Берег напротив того, к которому мы пристали. Ещё одна широкая протока, с такими же заводями, высоким тростником и камнями. Места рыбные. Кажется, острова не кончатся никогда: зелёные бугры, разделённые водой, будут чередоваться, сколько бы ты не шёл по ним и сколько бы ты не плыл по протокам между ними. Зелёная земля перемешана с синей водой. Нет единой линии, отделяющей сушу от моря.
 
Мои выходят навстречу. Полиэтилен полон грибами. Костерок быстро разогревает чайник. Бутерброды пропадают ещё быстрее.

Время имеет власть над нами. Мы вписаны в его движение. Скоро мы поставим парус и уйдём отсюда, но залив останется таким же. Ветер зашумит соснами, поднимет высокую волну и через много лет извлечёт тот же дребезжащий звук из тростникового стебля.
Его
Жена обнимает мальчишку, укрывает его от ветра. Его льняные волоски разметались  по воротнику курточки. Я ловлю спиннингом сеть. Приходится сделать бросков двадцать. Сеть уже кажется мне потерянной. Наконец цепляю. Рыба прошла мимо её клетей. Мы забираемся в лодку, и парус влечёт нас к лагерю.
 
Мальчишка опять долго смотрит на воду. Может быть,  он чувствует, что  до него здесь жил такой же маленький человечек и волна набегала на берег, и ветер гнал облака по небу.
Осенью залив делался холодным и угрожал его жизни. Зябли руки, моросил  дождь – грозил обернуться колкой пургой. Он уходил из бухточки, и не возвращался сюда пока залив сковывало стеклом льда. В замёрзшем заливе очарования мало, а в его доме, в печи танцевал весёлый огонь.

На той стоянке, которую я понимал основной, я поймал огромную щуку.
Мотор работал ровно, и море было спокойным. Уже видны  деревья над тем мыском, где мы всегда останавливались. Возможно это какая-то разновидность мазохизма, но мне хочется восстановить по порядку события того дня – от рассвета до заката. Сладкая боль сбивала и путала воспоминания.

Это был предпоследний день – назавтра мы  уходили с острова. Рыбы мы наловили достаточно. Было что взять с собой в город. С собой мы брали только то, что не успевали съесть на острове. Сеть я поставил – более по обязанности.
 
Легла она неровно. Была пятница,  и по протоке сновало много лодок. Я суетился, оглядывался по сторонам – не пойдёт ли кто? Опасался я не  рыбного надзора, а любителей присвоить чужую снасть, вместе с уловом, разумеется. Сеть зацепилась за головку шурупа, в креплении уключины – пришлось  оборвать ячею. Боковой ветер снёс лодку в тростник. Поплавок сети упорно не хотел тонуть, последние метры  легли слишком близко к берегу, и я,  выбросил их в воду, не разбирая – комком, чтобы они уверенно затонули.
 
От нечего делать сходили за грибами. Я скоро вернулся – томило странное беспокойство о сети. И действительно: невдалеке от неё стояла лодка. Ничем не примечательный рыбак в кепке закинул удочку и сидел неподвижно, уставившись на поплавок.
 
Я подплыл к нему, встал  прямо над сетью и тоже закинул удочку. Рыбак был от меня метрах в двадцати. В таких случаях нетрудно и разговориться. На приветствие моё он не ответил. Меня это не смутило и минут через пять сосредоточенного наблюдения за поплавком, я спросил у него – громко, не услышать было нельзя – как клюёт. Вместо ответа он взялся за вёсла и перегрёб за выступавшие тростники.
 
Это меня вполне устроило.
- Нелюдимый человек, – подумал я, – не хочет общаться и не надо. Мне  нужно,  чтобы он отвалил подальше от  сети. Я караулил минут пятнадцать. За это время он не появился. Цель моя была достигнута.

Вскоре мои вернулись в лагерь. Жена сказала, что по фундаментам ходит какой-то странный человек в кепке. Всё осматривает и подолгу стоит на одном месте.
Я пошёл выяснить кто такой. Скорее всего – это был человек из лодки.
Идти было недалеко – по широкой, когда то натоптанной тропе. Это была дорожка, проложенная от хутора на мыс, но она заросла и местами просела между валунами.
Странный человек уже не ходил, а сидел  на фундаменте. Перед ним, на расстеленной тряпице стояла початая бутылка водки, стаканчик. Имелась и какая-то закуска. Он смотрел на залив, на колеблемый ветром жёлтый тростник. Вид его был печален. Подлил себе водки в посуду, но пить не спешил.
 
Меня он не видел. Я остановился за кустами и не стал мешать его одиночеству. По правилам лесного этикета, если бы я показался, меня бы следовало угостить водкой и повести со мной приязненную беседу. Но он был здесь не за этим –  не надо было ему мешать.
 
Я вернулся в лагерь и, во избежание недоразумений, решил взять из воды сеть.
Нашёл быстро – поплавок был  виден. Взялся рукой, потянул. Метра три вынул, но дальше не пошла. Я выругался про себя:  и сеть то толком поставить не сумел – запуталась в тростнике. Выбрал до конца другую сторону – там было пусто. Донёсся звук мотора, а мне не нужны были зрители. Я взялся за сеть двумя руками – за грузило и за поплавок. Упёрся и дёрнул что было силы.

Огромная щука  подскочила над водой на добрые полтора метра, и поскольку я тянул сеть к себе, плюхнулась прямо в лодку. Огромная рыба. Некоторое время она не двигаясь, удивлялась произошедшему. Потом упёрлась головой и хвостом в дно лодки и подскочила вверх, но упала опять в лодку.
 
Я набросил сеть на щуку, стараясь её запутать. Выдернул и другой конец сети со стеблями тростника и какой-то травой. Тоже набросил. Щука металась по лодке, но была таких размеров, что не путалась в ячеях сети.Она затихла – пережидая неожиданное волнение. Я опустился на сидение лодки. Её голова пришлась между моих коленей. Она раскрыла пасть – я вскочил на ноги. Схватил весло и давай охаживать её гребком по голове. Но пластмассовый гребок можно было и сломать. Перевернул весло. Начал бить ручкой. Потом ткнул её несколько раз по голове, как ломом в лёд. Так можно было пробить дно лодки. Всё же оглушил – рыба затихла.

Что было сил я погрёб к берегу. Сообразил, что надо обогнуть мысок. С другой стороны берег пологий, там было мелко и не было камней. Там будет легче выгрузить рыбу на берег. Борьба наша ещё не закончилась.

Брать рыбу руками было нельзя: дёрнется, изуродует колючими плавниками руки. Мне удалось подцепить её веслом под жабру и выбросить через борт на берег. Полетела недалеко. Я встал между ней и водой,  и хотел повторить удачное действие и  отбросить рыбу ещё дальше. Но она подскочила опять – на высоту человеческого роста. Упала и оказалась почти у самой воды. Подскочила снова. Что было силы,  я врезал ей веслом в бок, пока она была в воздухе. Отлетела метра на три от воды. Я изготовился и стал ждать следующего прыжка. Так мы отодвинулись от берега метров на десять - двенадцать.

Сынишка услышал возню и прибежал посмотреть, что происходит. Но, увидев чудище  спрятался за дерево – выглядывал из-за ствола только голубой глаз. Я крикнул ему, чтобы тащил топор. Он побежал, но не прямо к костру, а в сторону – так, чтобы между ним и щукой оставалось расстояние.
 
Они явились скоро – я не успел отдышаться. Устала и щука: лежала на траве  и топорщила жабры. Мальчишка сжимал в руке топорик, жена махала сковородой. Вид у них был весьма воинственный. Сковорода инструмент, проверенный в семейных разборках. Несколько ударов и чудище успокоилось окончательно. Сковорода  полезный предмет!

Я взял паузу, чтобы успокоиться. Мы сварили кофе и строили планы относительно свалившегося на нас рыбного изобилия. Решили вести щуку  в город, и там фаршировать. Щучье мясо могло оказаться невкусным. Фигура у щуки была другая, не как у молодых: плавники и хвост были округлыми, телом толще, и не такое стремительное с виду.

В сумерках мы устроили некое подобие ритуального танца. Ручкой топора я взял щуку под жабры и закинул за спину. Щука была такой тяжёлой, что мне было неудобно двигаться, и я просто крутился на месте. Моё топтание напоминало топтание на месте, но постепенно я стал вращаться всё быстрее. Жена сначала напевала что-то и движения её были плавными. Но сын выкрикивал  воинственно, и она тоже сбилась на более ритмичный лад. По мере ускорения вращения хвост щуки описывал всё более широкую дугу – им уже приходилось подныривать под неё, чтобы не получить влажный хлопок хвостом.

Я бросил в костёр еловых веток – пламя поднялось высоко. Жена с сыном изготовили ложки и миски,и когда я взвалил щуку на плечо, к громким выкрикам добавился стук посуды. Я закрутился опять. Сразу взял хорошую скорость, старался приблизиться к ним и толкнуть боком щуки. Они увёртывались – громко визжали. В такт нам на деревьях извивались длинные тени.

В какой-то момент я почувствовал чей-то взгляд. За нами С воды, стоя в лодке,наблюдал тот самый нелюдим, который пил водку на фундаменте. Казалось, он был готов присоединиться к нам.
 
Я остановился, смолк и звуковой аккомпанемент. Мужчина, не сразу спохватился, что его заметили – так увлечённо он смотрел на рыбу, свисавшую с моего плеча: пасть её почти с мою голову – а хвост касался земли. Он сел в лодку и поспешно взялся за вёсла. Скоро он скрылся за стеной тростника.
 
Эта пауза оборвала нашу языческую пляску. Я повесил щуку на сук дерева, чтобы до неё не добралось мелкое зверьё. Лодка, плавно толкаемая вёслами, уходила по протоке к посёлку.

Здесь всё такое же. Ставлю палатку, развожу костёр, и пока вода журчит в чайнике, слышу их голоса в тростнике, шумящем на ветру.  Они переговариваются о чём-то.
На воде несколько лодок: металлических, резиновых, деревянных.
 
В городе меня никто не ждёт. Но еды осталось мало: банка сгущёнки, пара картошин, мука, три сигареты. Зайдёт в сеть рыба – останусь на пару дней. Пусть об этом рассудят духи  места. Шансов поймать рыбу  немного. Хотя ту огромную щуку я тоже поймал в последние числа августа.

Расстилаю на траве скатёрку с нарисованным по белому фону коричневым  домиком. Из трубы синий дым, а вокруг красные человечки на зелёной лужайке под лучами жёлтого солнца. Ещё в углу сидит петух, раскрашенный всеми перечисленными цветами. Заварки у меня предостаточно. Достаю ручкой топора из костра чайник, завариваю,  и долго тешу себя чаем,вспоминаю как мы раньше проводили здесь время.

Из смеси соды, сгущёнки, и муки пытаюсь приготовить  оладьи. Получается комками – всего пара плоских фигур разной конфигурации и толщины. У жены оладьи всегда были ровными. Жаль, что я не овладел этим искусством, за время нашей совместной жизни. У меня и при наличии всех ингредиентов всегда получается неровно.

 После чая,  я произвожу действие почти молитвенное: сжигаю старые вещи. Среди  них остались и из наших первых  поездок. Предаю огню старые штаны, дырявую под мышками футболку, чехол от утерянного спальника, ненадёжную пеньковую верёвку, старое одеяло. Желтые стебли тростника дают высокое пламя. Костёр быстро прогорает, оставляя много золы. Колеблется гладь залива, мерно качается кусок суши, на котором я расположился,  прислонившись спиной к широкому стволу дерева.

Утром в сети нет рыбы. Складываю  вещи в лодку.  Прощальный осмотр места, где мы ставили палатку. Всего несколько шагов. Клёны шумят листвой. Та же маленькая бухточка, чуть более заросшая тростником, полна кувшинок – жёлтых и белых, вкрапленных между широкими как поднос листьями.
 
Осматриваю деревья, камни, тропинку к воде – не забыл ли чего? Распутываю верёвку, обмотанную вокруг дерева, и, кажется, справа от меня мелькают белые волоски на его голове,  и детский голос что-то говорит мне. Но нет – тростник шуршит равнодушно.
 
Делаю первый гребок. Кто-то кладёт мне на плечо маленькую ладошку. Он не расстроен и не обижен. Голубые глаза его цепко всматриваются вглубь залива. Ему надо навсегда запомнить каждую мелочь. Он молчит, понимая, что уходит с острова вместе со мной навсегда. Мы оба хитрим: он делает вид, что присутствует здесь - я притворяюсь, что не замечаю его.

Отгребаю подальше, туда, где чище вода – умыться, почистить зубы и вытереться той же скатёркой с домиком, петухом и человечками. Затёртое старое полотенце я вчера тоже предал огню. Гребу дальше, не торопливыми, плавными движениями, стараясь точнее опускать вёсла в воду. Наш мысок уже весь на виду. Высокие клёны и сосны поднимаются прямо из воды, растопырив ветви.
 
Мне хочется увидеть его ещё раз. Опускаю глаза,  делаю ещё несколько гребков. Капли воды падают с вёсел. Он стоит на берегу, невдалеке от палатки, капюшон курточки, как всегда, сбился с льняной головы. Он машет мне рукой и звонко кричит что-то. Я гребу к нему со всей силы,  и мы оба  хохочем.

 Жена  улыбается мне:
- Говорю ему – полови рыбу. Он закинул удочку. Стоит – на протоку смотрит. Так и простоял, пока ты не появился.
 
Поднимаю глаза ещё раз, зная что ничего кроме волны и качающихся деревьев не увижу. Машу мыску на прощание рукой.
У входа в узкую часть протоки детский голос предупреждает меня: "Папа, справа камни". 

Чёрная лента асфальта скрывается под капотом, и моросящий дождь чертит тонкие линии в свете фар. Ещё не стемнело, но облако поднимается от земли. Правила дорожного движения предписывают теперь, включать ближний свет фар. Начинается город. Скучно тянутся нескладные сооружения – склады, заводы, спичечные коробки хрущёвок. Асфальт сменяется брусчаткой – кузов авто вибрирует, как осиновый лист. Опять меняется окружение – появляются солидные дома с каменными  стенами и  какими-то балясинами  на них, с большими  окнами и высокими крышами. Улицы сужаются. Дома нависают над лобовым стеклом автомобиля.
   
 Я не понимаю,  где нахожусь, и еду наугад, полагая, что дорога приведёт к вокзалу. Бывать здесь мне раньше не приходилось. Подъём – спуск. Их существование в этом городе я не подозревал. Слева церковь. Но не успеваю её рассмотреть. Вижу только колокольню и входную дверь. Внимание отвлекают рытвины на дороге. Через сотню метров дорога идёт в гору.  Дома  кругом маленькие двухэтажные. Так строили в наших провинциальных городах.

На высшей точке подъёма, морось прекратилась. Выступила багровая полоса заката, отделившая линию горизонта от чёрного неба. Я дал машине скатиться к набережной на свободном ходу. Передо мной небольшой залив и остров, по периметру которого возвышаются  стены. Они высятся, образуя монолит, как будто он высечен из  валуна невероятного размера.

Дорога отсюда мне известна.Вот и вокзальная площадь. Тогда мы нашли еду только в местном буфете.

 У ресторана вездесущая стайка алкоголиков в процессе "соображения". Над дверью напротив вывеска: "Буфет", но дверь закрыта. Для верности я дёргаю закрашенную ручку. Напрасное движение. Какой-то доброхот сообщает, что выпивку можно приобрести за углом. Видимо я выгляжу соответствующим образом.

Тогда внутри было чисто и светло, и вокзальный гомон не был слышен. Два ряда пустых столиков упирались в поместительную стойку. И две толстые буфетчицы – руки в боки – обсуждали новости.
 
Под стеклом витрины было всё, о чём я мечтал. Ещё и поджарить яичницу  могут.  Я заказал две порции и пообещал привести ещё одного едока.

- Ну, тоже мне! – усмехнулась буфетчица, увидев мальчишку. Напрасно она так. Он берётся за еду без остервенения, но яичница пропадает почти мгновенно. Пододвигаю ему вторую порцию, подкладываю колбасы и помидоров,  нарезанных на четвертинки. Всё убывает с той же стремительностью.

- Шведский стол интереснее, - резюмирует он, подчищая вторую тарелку куском хлеба, - там берёшь, сколько хочешь.

- Ишь, ты – разбирается! – смеётся буфетчица.

- Ты сам-то поешь, - говорит другая, - я сейчас ещё поставлю.

- Нам повезло, - продолжает первая, - мы такого едока не отпустим.

- Оставайся, - говорю я ему, - кормить будут.
 
Но в прошлое нет прохода. В машине  есть несколько долек обжаренного сухого хлеба. Подержишь  во рту – размокнут от слюны, тогда и разжевать можно. Есть и немного чая в термосе – до Питера хватит.
 
Густая листва скрывает редкие фонари. Света  мало – скорее их свет  мешает, подчёркивает темноту. Я скоро выезжаю из города. Машина уверенно подминает под себя чёрные метры асфальта. Урчит мотор. Шуршат шины. Свет фар указывает дорогу. Дождь, собрался было, но не решился пойти, и края облаков расступились, обнажив чёрное небо с россыпью зелёных звёзд.

 Через несколько километров  ветер прогоняет тучу, закрывшую полную, тяжёлую Луну, и стихает от этого усилия. После долгого поворота деревья по обочинам дороги расступаются. До горизонта, до дальнего леса идут поля, а в болотистых низинах собралась  туманная гуща.
   
Я чувствую связь с окружающим меня миром. Вибрирующее, тонкое движение  пронизывает меня. Душа моя пергамент, развёрнутый в этом пространстве и письмена на нём читаются хорошо. Там  обо всём: о мальчике, жившем на островах как на своей маленькой планете; про рыбу – большую рыбу, которую не просто было поймать; про одиночество в шхерах, и любовь к тем, с кем жил когда-то рядом.
 
Тот нелюдим, возможно, был тем белоголовым мальчишкой, планета которого располагалась там. Я был таким же тридцать пять лет тому назад.
 Я поймал его рыбу. Мистическая связь. Эта рыба предназначена была ему, но попала она в мою сеть. Пусть он не обижается на меня за это. Я бы отдал  ему эту рыбу, будь то возможно. Но он уплыл от нас, а  рыбу мы съели.
 
В целом я был в курсе современной литературы. Основные  фетиши мною подобраны. Есть мальчик, есть рыба, есть чайка и размышление о прошлом. Жалею только о том, что не выварил голову щуки: показывал бы её череп, как доказательство того, что она была на самом деле. Не все верят, что щуки бывают таких размеров.

Движение придало мне силы. Поля под лунным светом закрылись туманной гущей. Любовь и мир объединились для меня в эту минуту. Я никогда не чувствовал этого раньше. Поля эти лежали по обе стороны дороги и подчиняли меня себе, и тянулись до самого горизонта.