Я и ты одной крови... Часть 2. Глава 10

                ГЛАВА 10. СИНЕЗЁРЬЕ. НОЯБРЬ 2015 ГОДА

 

  Язычки пламени весело плясали за стеклом. Если долго за ними наблюдать, начинало казаться, что они живые, так логичен и последователен был их бесконечный танец. Вот они все будто пригнулись к камню, но тут же распрямились, разошлись парами и вновь собрались вместе в яркий горячий шар. Ещё несколько огненных всплесков, и пламя начало таять, умирать, из последних сил протягивая тонкие голубые руки к свету, как будто умоляя о помощи. Последний изгиб уже почти совсем прозрачного огненного тела, и пламя окончательно исчезло.
 
  Ирма завозилась в кресле, откинула прикрывавший колени плед. В квартире было тепло, да и нынешний праздничный день, называемый Днём народного единства, хоть был, по-осеннему, коротким, тёмным и дождливым, но всё же не холодным. Градусник за окном показывал пять градусов тепла, а барометр сообщал о нормальном атмосферном давлении.

  Тем не менее, семейство Княжичей решило устроить вечернее чаепитие в гостиной, расположившись на диване и в креслах, с самоваром, правда, электрическим, но очень похожем на настоящий дровяной. Кроме самовара и клетчатых пледов, которые Ирма в такие дни традиционно доставала с антресолей, уют гостиной придавало живое пламя, бившееся за стеклом небольшого биокамина.

 Давным-давно Ирма с дочерью задумали подарить биокамин на день рождения Ивану Андреевичу. Выбирали долго, суматошно. То допоздна сидели в интернете, то ездили по магазинам. Всё казалось слишком громоздким, слишком пафосным, совсем не подходящим аскетичному Ивану Андреевичу. Женщины уже приуныли, когда, наконец, в одном из магазинов продавец не подвёл их к небольшому продолговатому предмету. Они и внимания на него бы не обратили, настолько он был прост и незамысловат. Низкий чёрный поддон с щелью посередине, замаскированной некрупной речной галькой. Две стеклянные стенки по бокам. И всё.
 
  Но продавец, чуть притушил в павильоне освещение, плеснул в щель прозрачной жидкости, поднёс спичку, и между стёклами заплясало пламя. Это было удивительное зрелище. Пламя властно исполняло свой затейливый танец, то грозя вырваться на свободу из–за прозрачных тонких стен, то, смиряясь с пленом, приникало к гальке, растекаясь по ней всем своим раскалённым телом. Мать и дочь завороженно наблюдая за движением пламени, облегчённо вздохнули, ощутив, что, наконец-то, нашли то, что искали.

  С тех пор камин всегда стоял в углу гостиной на пожертвованном ради этого Иваном Андреевичем журнальном столике, ранее служившему ему подставкой для многочисленных рукописей, придавая особое очарование задушевным семейным вечерам за чашкой чая.

  Сегодняшние посиделки в семье Княжич были особенными. Три дня назад домой вернулась Хельга. Вернулась, переполненная новыми впечатлениями и событиями, которыми жаждала тут же поделиться. Но сразу не получилось, вмешалась акклиматизация, бросавшая девушку то в дневной сон, то в ночную бессонницу. К тому же она слегка затемпературила, но, впрочем, с этим быстро справилась.

  Ирма Вадимовна, наконец, встала с кресла. Подойдя к стоящему на столике рядом с камином самовару, наполнила свою чашку крепким чаем. Поискала глазами спички, подлила в щель камина прозрачной горючей жидкости, чиркнула спичкой. Чаша камина ожила, в ней вновь затрепетали весёлые оранжево–синие язычки, и угол гостиной осветился неярким тёплым светом.

  Возвращаясь с чашкой в своё кресло, Ирма с любовью посмотрела на «своих девчонок». Хельга с Татушкой, обнявшись, полулежали на диване, укрывшись мягким махровым пледом, и по очереди запускали руку в большую миску с солёным попкорном, присоседившуюся тут же рядом.

 Они были одновременно очень похожие друг на друга и совершенно разные. Обе удивительно белокурые, сероглазые, с тонко прочерченными дугами бровей.

 Но Геля всегда была плотной, крепко сбитой, а пятилетняя Таточка, тоненькая, с прозрачной кожей, через которую просвечивали голубоватые жилки, по–прежнему напоминала маленького волшебного эльфа. И характер, в отличие от энергичного, порой, взрывного, темперамента матери, у девочки, наоборот, отличался спокойствием и какой-то недетской выдержкой.

  Вот и сейчас вместо того, чтобы, от радости за мамино возвращение прыгать вокруг неё, задавая тысячу вопросов, как это сделал бы любой другой ребёнок, Татушка просто сидела молча на диване, придвинувшись к матери и, сдвинув бровки, выбирала в миске самый вкусный, как ей казалось, попкорн, чтобы положить его в рот маме.

 Зато Геля, еле успевая прожёвывать предложенное угощение, взахлёб рассказывала всё, что с ней случилось в последний месяц работы в миссии.

  Прасковья Андреевна, старшая сестра Ивана, уже почти полгода жившая в семье Княжичей, не успевала охать и всплёскивать руками, роняя соскальзывающее с коленей вязание, когда племянница чуть ли не в лицах описывала усадьбу мужеподобной матроны, в которой томился живой товар.

 Ирма Вадимовна слушала молча, лишь приподняла брови, когда дочь перешла в своём повествовании к знакомству со Свенссоном, и сцепила руки так, что костяшки пальцев побелели.

 – Когда Свенссон привёз меня обратно в миссию, я сказала, что очень ему обязана, – возбуждённо повествовала Хельга, – И что хотела бы как-то его отблагодарить за моё спасение из плена.

 – И что он ответил? – подала голос тётя Паша.

 – Он сказал: «Пожалуйста, поезжай домой, девочка. Будь рядом с дочкой, береги маму, цени каждое мгновение, которое ты можешь провести рядом с родными тебе людьми». И ещё Эрик добавил, что будет счастлив, если мы все, мама, тётя Паша и мы с Татушкой, приедем к нему в Грингрёве на католическое Рождество. Он сам позаботится о визах и перелёте.

  Закончив фразу, Геля обнаружила, что дочка, устав слушать, уже потихоньку посапывает, уткнувшись в тёплое мамино плечо. Да и на неё саму уже наваливалась вязкая дремота. Видимо, акклиматизация ещё не совсем прошла.

 Она осторожно высвободилась из объятий девочки и, встав с дивана, тихо, чтобы не разбудить дочку, проговорила:
 – Татушка спит уже. Пойду её укладывать. Да и сама тоже пойду, пожалуй. Что-то глаза слипаются.

  Она сладко потянулась, зевнула и обернулась к матери:
 – Ма, ты на папу, за то, что он тайком от тебя нашёл Свенссона и всё ему рассказал, не сердись, ладно? Я думаю, он просто хотел как лучше.

 – Я и не сержусь, – кратко ответила та.

 – А вот что мне покоя не даёт, – продолжила дочь, обращаясь уже к обеим женщинам, – Так это вопрос… Если причина моей, эммм… чрезмерной белобрысости, наконец, озвучена, то тогда чей портрет висит у меня в комнате?

  Ирма с Прасковьей виновато переглянулись и дружно прыснули.

 – Сундук настоящий, честно. Он всегда стоял на чердаке, – начала издалека Паша, – А вот костюмы, которые в нём хранились, были из школьного театрального кружка…

 – А портрет? – не сдавалась племянница.

 – Гель, это действительно портрет родоначальницы нашего семейства Прасковьи Даниловны Белоцерковской-Звенигородской. Просто, понимаешь… это её единственный портрет, и волосы, как ты видишь, скрыты шалью и повойником, поэтому никто не знает, какого цвета они были. Но тебя же нужно было как-то успокоить, когда тебя соседский мальчик детдомовкой назвал, вот я и придумала, что такие гены ты унаследовала от неё. А твои родители мне подыграли. Но всё остальное правильно! Прасковья Даниловна вела дневник, и последние страницы дневника писаны уже рукой Арсения. Отсюда и известна история нашего рода. Дневник теперь хранится в областном краеведческом музее.

 – Ну ладно, – кивнула головой племянница, – Что-то прояснилось.

  Она уже собралась разбудить Таточку, чтобы отвести её в спальню, как подошедшая Ирма обняла её за плечи:
 – Гелька, прости меня… я не должна была толкать тебя на это приключение. Это было очень опрометчиво с моей стороны!

 – Маааа… ну ты чего? На самом деле, ты оказалась права. Я в самом деле столько  там увидела всего, чтобы почувствовать ценность того, что имеешь. К тому же, это отличный опыт, я там многому научилась! Свенссон рассказывал, что он несколько лет работал в разных миссиях… А с этим дурацким похищением, так всё закончилось хорошо. Теперь вот все вместе в гости поедем.

  С этими словами Хельга быстро обняла мать и, взяв на руки проснувшуюся девочку, унесла её в ванную умываться.

  Прасковья тоже вышла из гостиной, вспомнив, что собиралась поменять постельное бельё в Татушкиной кроватке, да за разговорами запамятовала.

  Ирма Вадимовна осталась в комнате одна. Самовар почти остыл. Уставшее пламя в маленьком камине уже не металось, грозя вырваться за тонкие прозрачные перегородки, а, забытое всеми, покорно стелилось по накалённой гальке.

  Она подошла к окну.  Моросил мелкий осенний дождь. Тяжёлые тучи совсем закрыли небо. Капли стучали по стеклу, стекая вниз кривыми бороздками. В голове Ирмы вдруг всплыли когда-то прочитанные стихи. Она не запомнила автора, но стихи показались ей столь пронзительными, что она, прочитав всего пару раз, запомнила их наизусть.



Скучный дождь стучит по крышам,
                льёт и льёт.
Рыжий кот бредёт по лужам,
                грустный кот…
Скоро осень… Завершает
                год полёт.
Тихо клён шуршит ветвями:
                всё пройдет…

Злою мглою заслонило
                жизни свет.
Вытри слёзы мне, любимый,
                смерти нет!

Лето сменится зимою,
                стужей – зной.
Вытри слёзы мне, родной мой,
                ты со мной!

А весной вернутся птицы
                гнёзда вить.
Вытри слёзы мне, любимый,
                надо жить…



  Ей вдруг показалось, что в глубине двора она увидела долговязую фигуру Ивана. Вот сейчас он поднимет голову, улыбнётся, помашет жене рукой. Но нет. Ивана во дворе не было. Его вообще уже не было на этой земле. И никогда не будет.

 Ирма всегда старалась перебить эту мысль сотней других, чтобы не завыть, не захлебнуться горем, но сейчас голова была пустой. Сердце сжалось, спазм сковал грудь. Двор помутнел, раздвоился от набежавших слёз. Покорившись своей душевной боли, она повторила одними губами: «Вытри слёзы мне, любимый, надо жить…» и беззвучно заплакала.

  Она так и стояла, прижавшись лбом к стеклу и не вытирая струившихся по лицу слёз, пока не почувствовала, как на её плечо опустилась рука.

 Прасковья. Ирма всегда любила свою золовку за бесценное умение выслушать и понять собеседника. Прасковья Андреевна была начитанной, обладала отменным чувством юмора и обширными познаниями во многих областях.

Поселившись в Синезёрье, она быстро и без усилий стала частью семьи Княжич, чему овдовевшая, до сих пор чувствовавшая себя одинокой, Ирма была бесконечно рада. Маленькая Тата тоже сразу прониклась дружбой к тёте Паше и теперь каждое утро под руководством своей взрослой подруги делала утреннюю зарядку, обливалась прохладной водой, а после завтрака увлечённо писала в тетрадке пока ещё корявые буквы. Присутствие Прасковьи Андреевны внесло в семейство Княжич спокойствие и порядок.

  Прасковья заглянула в лицо Ирмы:
 – Оооо…ну вот, расстроилась…

  Та виновато шмыгнула носом:
 – Сама не ожидала… навалилось…

  Прасковья легонько притянула невестку к себе:
 – Иногда можно недолго поплакать… Ничего, вот скоро поедете в Европу… Отдохнёшь, погуляешь, развеешься… Всё пройдёт.

  Ирма подняла голову:
 – Это вы поедете. Тебе уж точно надо съездить. Ты ведь нигде не была. А Швеция… Швеция очень красивая. Обязательно поезжай с девчонками!

 – Ну здравствуйте! – всплеснула руками Прасковья, – Я тут каким боком? А ты? Тебе давно пора сменить обстановку.

 – Паш, – досадливо повела головой уже немного успокоившаяся Ирма, – Да не хочу я это… эти… старые дрожжи. Мы оба прожили жизнь друг без друга. Если тогда не срослось, неважно, почему, то чего уж теперь прошлое ворошить… У него, наверное, семья есть. При чём здесь я? Не хочу… Меня вот другое беспокоит…

 – Что?

 – Я не стала просить Гельку показать мне письмо Ивана. Оно, в конце концов, ей адресовалось. Но, если она правильно процитировала, то там было что-то, вроде «Если ты читаешь это письмо, то, значит, меня уже нет с вами» … Получается, он и Свенссона разыскал, и о дочери ему рассказал, и письмо это написал, подозревая, что может вскоре умереть.

  Прасковья озадаченно взглянула на невестку. Та, глядя в пространство, продолжила:
 – Но ведь у Вани не было никаких серьёзных болезней. Это вскрытием было подтверждено. Значит… – она сделала паузу.

  Прасковья охнула и в волнении прикрыла рот ладонью:
 – Ты хочешь сказать…

 – Я думаю, он предполагал, что его могут убить… Поэтому и разыскал Свенссона в надежде, что он не бросит в случае чего собственную дочь… Других объяснений я не нахожу. Но кому Ваня мог перейти дорогу так, что это стоило ему жизни?

 – Ириш, ты что? Ты же помнишь, у Вани случился инфаркт!

 – Инфаркт, наверное, можно как-то спровоцировать…

  Тыльной стороной ладони она вытерла с лица ещё не высохшие слёзы и прерывисто вздохнула:
  – Паш, у тебя ведь даже загранпаспорта нет. Иди прямо завтра подавать документы. Времени немного.
 
  И вышла из гостиной.




ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...