Я и ты одной крови... Часть 4. Глава 2

                ГЛАВА 2.  ПЛЁС. ДЕКАБРЬ 2021 ГОДА 

               

Часы показывали половину десятого, когда наконец, досмотрев последнюю серию снов, Ирма открыла глаза. В голове прокрутился вчерашний, до краёв наполненный впечатлениями, день, и она улыбнулась своим мыслям. Господи, как же хорошо проснуться в любимом с детства месте, где скоро соберутся все твои близкие, чтобы вместе провести новогоднюю ночь. И рядом будет он… Тот, кого ты одновременно и стесняешься, и любишь. Любишь так, что от счастья хочется плакать…

Наскоро умывшись, махнув рукой на макияж, она сбежала по скрипучим ступеням вниз.

Как она и предполагала, Свенссон встал раньше и уже расположился в большой гостиной рядом с пылающим камином. Он был безукоризненно выбрит, белокурые волосы забраны в хвост. Стоявшее перед ним на столе большое блюдо с подогретой ветчиной и свежим омлетом щекотало ноздри дразнящими ароматами.

Отхлебнув сока из высокого тонконогого бокала, он улыбнулся подруге своей фирменной улыбкой, отодвинул стул рядом с собой.

– Хей, зеленоглазая! Выспалась?

Она молча кивнула. Подойдя к столу, прежде чем опуститься на стул, обвила руками шведа за плечи, на мгновение прижалась щекой к его макушке, вдохнув аромат его волос.

Плюхнулась рядом и засмеялась:
– Ты не представляешь, сколько всего я сегодня ночью видела во сне… То Линду, сходящую с трапа в Энске, то шерстяную парочку, запивающую шампанским пироги с лимоном.

– Мозг, он такой, – посочувствовал ей Эрик, поднимаясь со своего места, – Сейчас принесу твой завтрак. Лев Михайлович оставил его в микроволновке. Он с утра ушёл, как он выразился, на промысел.

Друзья основательно подкрепились, завершив трапезу отличным двойным эспрессо.

– Хельга оставила сообщение, – сообщила Ирма, любуясь пламенем догорающих поленьев, – Они приедут часам к четырём-пяти вечера. Так что у нас с тобой куча времени. Чем займёмся? Может быть, пройдёмся по городу?

Рик с готовностью кивнул:
– Конечно! – и тут же добавил, – Только мне сначала нужно будет сделать одно дело.

– Дело? Здесь, в Плёсе? – женщина искренне удивилась, – Ты меня пугаешь… Будешь строить тут какую-нибудь лабораторию?

– Нет, – улыбнулся швед, – Лабораторий уже достаточно. Всё проще. Я как-то, ещё до ковида, подумал, что вам всем летом надо куда-то выбираться. Так, для души. Чтобы было, где позагорать, Татушке босиком побегать, искупаться с утра. Вот и пришла в голову идея попробовать купить домик в твоём любимом Плёсе. Прости, сразу не стал тебе об этом рассказывать.

 Дело в том, что сделка была совершена через посредников моими юристами, без личного участия. Думал, потом сам приеду, оценю фронт работ. Главное, земля есть. Если дом на участке аварийный, то его придётся снести и поставить новый. А если ещё крепкий, то можно просто привести его в порядок, ну там туалет нормальный сделать… не эти ваши… технологии свободного падения…  Но из-за пандемии так руки и не дошли. Так что, придётся этим позаниматься сейчас.

 
Ирма округлила глаза:
– Рик! ТЫ КУПИЛ ДОМ В ПЛЁСЕ????

– Ну да. Что тебя удивляет? Я же не Букингемский дворец приобрел…

– Насколько я понимаю, если недвижимость приобретает не гражданин государства, то он платит какие-то баснословные налоги…

– Да, не сказать, что ваши законы лояльны к покупателям недвижимости, – усмехнулся Свенссон, – Впрочем, не только ваши. Так мы идём смотреть развалины?

– Конечно!!!

Вскоре друзья уже бодро шагали по безлюдной зимней набережной. Вернее, шагал Эрик, одной рукой держа перед собой смартфон с запущенным навигатором, а другой – таща за собой спутницу, которая, спотыкаясь и ахая, вертела головой по сторонам, не глядя себе под ноги.

 Впрочем, после двух поворотов, Ирма немного сникла, перестала разглядывать знакомые места, а, глядя себе под ноги, сделала попытку ускорить шаг. И тут же уткнулась носом в спину шведа, который, наоборот, остановился и, задрав подбородок, вглядывался в видневшееся из-за невысокого забора строение.

– Ну что, – нетерпеливо проговорила Княжич, – Мы идём дальше?

– Мы пришли, – отозвался её спутник, – Вот этот дом.

Ирма замерла. Не веря своим глазам, обернулась:
– Этот? Ты уверен?

Свенссон безмятежно улыбнулся, протянул открытую ладонь. В ней лежала связка ключей.

– Не совсем. Документы, в которых прописан адрес, остались дома, в Грингрёве. Мой доверитель в своё время скинул мне геоданные, я их вбил в навигатор. Но есть ключи, и, если они подойдут, значит, есть шанс, что это он и есть. Ну что, попробуем быстренько открыть калитку, пока нас не обвинили во взломе чужой недвижимости? Во всяком случае, дом не выглядит жилым, так что есть шанс, что к нам навстречу в случае чего не выскочит хозяйка со сковородой в руках.
 
Ирма притихла, автоматически побрела за шведом. Калитка послушно отворилась, будто только и ждала гостей. Входная дверь немного посопротивлялась, но лишь для проформы, и минутой позже спутники уже стояли посреди низкого, но довольно просторного помещения.

Рик включил фонарик, посветил им на стены в поисках выключателя. Раздался щелчок, и комната осветилась тусклым светом. Он оглянулся, ища взглядом спутницу. Встревоженно поднял брови, увидев её лицо. Ирма беззвучно плакала.

– Что с тобой, Ир? Я тебя чем-то расстроил? Может, тебе не нравится этот дом? Но мы же можем его перестроить, например.

Она подняла на него заплаканные счастливые глаза:
– Рик… это наш Дом…

– Ну да, – с удивлением подтвердил швед, – Теперь это наш дом. Твой, мой и всех наших родных.

Она засмеялась, шмыгая носом:
– Рик, ты не понял… Это дом, в котором я выросла…

От неожиданности Свенссон на мгновение потерял дар речи:
– Ты хочешь сказать… Ты хочешь сказать, что я умудрился купить тебе тот дом, про который ты рассказывала??? Тот, что ты продала лет десять назад, чтобы лечить Татушку? Ты серьёзно???

– Да!!! Это дом моих предков, Рик. Здесь жило несколько поколений. Я тоже здесь часто бывала, сначала у бабушки, когда ещё всё было хорошо, потом приезжали сюда летом с Иваном и Гелей. Это наш Дом, друг, член семьи. Я знаю здесь каждую щёлочку в стене, каждую царапину на половицах.

 В этом помещении, например, в прошлом веке были сени. Когда в хозяйстве держали скотину, то зимой её загоняли сюда, чтобы не замёрзла. Это ещё моя бабушка застала. Она часто вспоминала, как это было уютно. На улице стужа, а в сенях корова с лошадью сено жуют, собака на старом тулупе дремлет, и рядом с ней пять кошек греются. И куры на насесте топчутся. Вон в стене даже кольцо осталось от привязи, куда лошадь привязывали.  Я думала, от сеней уже и стен не осталось.


Тыльной стороной ладони Свенссон осторожно стёр с её щеки мокрую дорожку, негромко проговорил:
– Мистика… Знаешь, я не то чтобы верю в Бога, я, скорее, верю в то, что мы – это часть Вселенной, мы – одно целое. И если следовать тем подсказкам, которые она тебе посылает, то всегда будешь идти по верному пути. Видимо, в какой-то момент мне удалось услышать и понять её посыл…

 Ну что, пойдем, посмотрим, что там внутри дома. Нужно оценить, что нужно сделать для того, чтобы он был пригодным для жилья. Бог его знает, как его использовал бывший владелец…


Они двинулись вглубь дома, осторожно наступая на деревянные половицы. Половицы отчаянно скрипели, но выглядели вполне добротными.

– У меня странное ощущение, – подала голос Ирма, – С одной стороны, вроде ничего и не изменилось… Вон даже этажерка с моими игрушками сохранилась.

Она подошла к этажерке, бережно сняла с неё смешного, сшитого из разноцветных лоскутов, зайца. Отвернув лицо, отряхнула податливое тельце от многолетней пыли.

– Этого зайца мне сшила бабушка, когда ещё всё было хорошо. Кажется, мне тогда исполнилось шесть лет…

– Ты уже несколько раз упоминала фразу «когда ещё всё было хорошо». Это был какой-то особенный период в твоей жизни?
 
Ирма задумчиво погладила пальцем лоскутную мордашку, прижала игрушку к груди, обернулась к другу:
– Я не помню свою маму. Она умерла при родах. Папа поначалу растерялся, не зная, что делать с грудным младенцем, и привёз меня сюда, к своей матери и младшей сестре Марте. Кажется, до двух лет, а может, и до трёх, я с ними и жила. Потом папа одумался, решил, что ребёнка должен воспитывать родитель, и забрал меня в Москву. Тётя Марта тоже уехала с нами, чтобы помогать по хозяйству.

 Папа тогда был весёлым, активным, добрым. Он очень много мной занимался, водил по музеям и в театры на детские спектакли. Придумывал для нас с тётей Мартой всякие игры и праздники. По выходным мы весной ездили за город на пикники, а зимой все вместе выбирались в лес на лыжах. На лето уезжали сюда, к бабушке, и это было потрясающее время. Папа ловил рыбу, коптил её во дворе, потом мы все вместе лепили рыбные углы. Это такие пироги с начинкой из копчёной рыбы, ты их здесь не раз увидишь. Мы с тётей Мартой собирали листья чёрной смородины, мяту, чтобы заварить вечером чай и всем вместе вечером чаёвничать под старой яблоней в саду.

Когда к пристани подходили большие круизные теплоходы, все помогали бабушке продавать туристам её пейзажи. Не то чтобы бабушка нуждалась в средствах, но она была художником и очень любила писать волжские пейзажи. В доме всегда было столько её работ, что их уже некуда было развешивать. Вот папа и придумал продавать их туристам. Этот период моей жизни я и называю временем, когда всё было хорошо…

Ирма замолчала, задумчиво перебирая пальцами длинные заячьи уши.

– А что было потом? – негромко спросил швед.

– Потом? Потом… Папа был умницей, талантом. Он быстро делал карьеру, став сначала главным конструктором оборонного конструкторского бюро, потом замом директора. Как-то раз он пришёл вечером домой не один, а с молодой, довольно бесформенной женщиной. Сказал, что это его новая жена Галя, и она будет тоже жить с нами. Галя работала в секретариате бюро, а бесформенной она была потому, что в тот момент была от папы беременна.

Сначала всё складывалось замечательно. Галя казалась домовитой, расторопной, заботливой. Тётя Марта искренне радовалась за брата. Но когда родился Славка, как-то так получилось, что все заботы и о новорожденном, и по дому свалились на тётю Марту. Мне тогда было десять – одиннадцать лет, и я как-то пыталась помочь ей, но, скорее всего, больше мешала.

 Папа тоже сильно изменился. Мы больше не ходили с ним ни в Третьяковку, ни в ТЮЗ. Дома чаще всего был каким-то отрешённым, холодным, почти чужим. Галя пропадала то у косметолога, то в очередях за сапогами и кофточками. По выходным и праздникам они вдвоём уезжали на какой-нибудь высокий приём, торжественное мероприятие или в гости к, как Галя говорила, «к нужным людям».  Вооот…

А дальше случился скандал. Папа был на работе, Галя, кажется, в парикмахерской, я в школе. На кухне прорвало трубу, и пол залило водой. Пока ждали сантехника, тётя Марта пыталась то воду перекрыть, то озеро с пола вычерпать, чтобы соседей не очень залило. Маленький Слава из любопытства сунулся на кухню, поскользнулся и обо что-то сильно рассёк бровь.
 
Ой, что тогда было… Галя так кричала на тётю Марту, что слышал, наверное, весь квартал. Хотя в чём она была виновата? В общем, тётя Марта, в конце концов, не выдержала и вернулась обратно в Плёс. Предлагала отцу забрать меня с собой, но он наотрез отказался, сказав, что теперь у меня есть мать.


– Тяжело тебе было с мачехой?

– Да как тебе сказать… Мне сравнивать было не с кем, своей мамы я не знала, а тётя Марта мне, скорее, старшей сестрой была или подругой. Пока в школе училась, наверное, да, трудновато было.

 Папа с Галей часто по вечерам дома отсутствовали, а Славка маленький до истерики боялся темноты. Да и оставлять ребёнка одного опасно. Мало ли что может случиться. Поэтому у меня, практически, не было ни школьных вечеринок, ни прогулок с друзьями. Только школа и Славка.

 Сначала злилась, плакала. А потом братишку жалко стало. Это он сейчас такой крепыш. А в детстве был как воробушек маленький, болел часто. Родителям вроде и не слишком-то нужен оказался. А мы с ним вдвоём книги читали, мультики смотрели, в разные игры играли.

 Со временем он подрос, стал более самостоятельным, а я школу закончила, поступила на биологический. И стало не до дома. То на курсах английского пропадала, то в студенческом научном обществе. Словом, жизнь завертелась…


В кармане куртки завибрировал телефон.

Ирма достала его, глянув на номер, нажала на громкую связь:
– Всем привет! – послышался бодрый голос Хельги, – Мы приехали раньше, чем обещали, так что уже начинайте встречать нас с музыкой. Сейчас Денис тут на платной стоянке запаркуется, и мы идём к вам! Только объясните, куда двигаться.

– Спускайтесь к реке и идите вдоль по набережной, – отозвалась мать, – Мы с Эриком вас встретим. Гелька, ты не представляешь, сколько у нас новостей!

– Хороших, надеюсь?

– Замечательных…

Они торопливо закрыли дом и калитку. Спустились опять к реке и пошли навстречу. Вскоре впереди показалось семейство Дроздовых. Татушка шла между Хельгой и Дэном, крепко держа обоих за руки.  За ними, что-то оживлённо обсуждая, шагали Вероника Григорьевна и тётя Паша. Завидев свою ба, Тата отпустила руки родителей и вприпрыжку помчалась навстречу.

– Дедушка! Бабушка! У меня скоро будет маленький братик! – радостно завопила она, бросаясь на шею сначала к одной, потом к другому.

– Поздравляю, одна хорошая новость уже есть, – улыбнулась Ирма подошедшей дочери, – Как себя чувствуешь?

– Отлично! – отрапортовала та, – Аппетит как у слона! Ты тоже обещала новости…

– Сейчас ты сама всё увидишь…

Свенссон крепко пожал руку подошедшему Дэну, и они оба отошли в сторону, терпеливо ожидая, пока дамы закончат обниматься, всплёскивать руками, снова обниматься.

– Интересно, как они понимают друг друга? – задумчиво пробормотал швед.

– В смысле? – уточнил Денис.

– Ну… они же говорят все одновременно…

– Они при этом могут ещё вязать и смотреть какой-нибудь сериал, – рассмеялся детектив.

Свенссон тоже улыбнулся, потянул друга за рукав, приглашая уже двинуться в гостевой дом. Женщины, не переставая болтать, послушно тронулись следом.
Придерживая дверь в ожидании, пока гости зайдут внутрь, швед с интересом ожидал новую порцию эмоций, и она не заставила себя ждать, на этот раз более длительная и мощная.

Прислонившись к косяку, он наблюдал, как разрумянившаяся дочь то обнимает Вольского, то тащит к нему Дениса, одновременно что-то спрашивая у одного и поясняя другому, а Ирма, оживлённо жестикулируя, беседует с Вероникой Григорьевной, и различить в этом общем гуле можно было только «Энск» и «Михалыч».

 Только Тата и Прасковья оставались спокойными среди всеобщей радостной кутерьмы. Эрик объяснил это себе тем, что для Прасковьи Андреевны Вольский не был старинным другом, оттого его телепортация из Энска в Плёс не вызвала у неё никаких особых чувств. Девочка, похоже, просто не слишком понимала, что происходит.

Наконец, возбуждение улеглось, гости перевели дыхание в ожидании, пока хозяин гостевого дома выдаст им ключи от комнат.

– А ты переживала, что мы никогда больше сюда не приедем, – с улыбкой проговорила Геля, обращаясь к матери.

– Теперь точно будем приезжать, и не только в гости к Вольскому, – загадочно ответила та.

– Маам? Что за таинственный тон?

– Гелька, это, наверное, для нас с тобой, главная новость… У нас есть наш Дом… Вернее, он есть у папы Эрика, но я надеюсь, он нас оттуда не прогонит. Конечно, если мы будем себя хорошо вести, – глаза Ирмы сверкали от сдерживаемого смеха.

– В смысле «есть дом»?

– Гель, в двух словах, папа Эрик решил купить в Плёсе домик, чтобы было, куда летом привозить внуков. И случайно он купил дом у того, кому мы с тобой его когда-то продали. Гелька, Эрик купил наш Дом!!!

Несколько мгновений Хельга, приоткрыв рот, молча смотрела на мать.

 Потерев ладонями лицо, неуверенно переспросила:
– Наш Дом? Тот самый Дом, в котором ты выросла? Папа Эрик его купил?

– Да!!!!

Хельга издала что-то похожее на победный клич индейца, захлопала в ладоши, подскочив к Свенссону, обняла его и расцеловала в обе щеки.

– Я хочу пойти туда прямо сейчас! – объявила она, и всё вокруг вновь пришло в движение.

Женщины опять заговорили все разом, задвигались, разбирая сброшенную на узкий длинный диван, стоящий вдоль стены, верхнюю одежду, заматывая шарфы.

Эрик негромко засмеялся:
– Я так понимаю, всё бросаем прямо здесь и идём смотреть Дом?

– Да! – дружно отозвалась вся компания.

– Прошу прощения, я должен остаться. Нужно помочь повару с ужином, – извиняющимся тоном проговорил Вольский.

– Я бы тоже осталась. Честно говоря, очень разболелась голова, нужно выпить таблетку и немного полежать, – добавила Прасковья Андреевна, – Татушка, ты со мной или с мамой?

– Тётя Паша, я тоже хочу посмотреть, где выросла ба.

– Конечно, иди, моя хорошая…

На этот раз замок поддался тут же, будто старый Дом ожидал возвращения своих людей.

Забыв о своём положении, Хельга влетела внутрь. Освещая себе путь фонариком, она открывала все двери, с радостными возгласами оглядывая знакомые с детства вещи.

– Мам! – крикнула она, – Смотри, тут ничего не изменилось! Твои детские игрушки на этажерке! Даже мой учебник на столе лежит… Фу, какой пыльный! Вот чудно, окно в кухне, мне кажется, стало как-то повыше.  Или я уже не помню… Странно, что здесь, похоже, нет ничего чужого, хотя уже столько лет прошло.

– Да, я тоже удивилась, – откликнулась мать, – Вроде тогда наш покупатель собирался какой-то бизнес в нём затевать… Рик, ты не знаешь, почему он решил дом продать?

– Понятия не имею, – пожал плечами швед, – Я даже не видел продавца. Дом был выставлен в европейском риэлторском реестре. Проверкой чистоты продажи и самой сделкой занимались мои юристы. Я только у нотариуса поставил свою подпись на доверенности, да потом перевёл деньги.

– Вероника Григорьевна! – вновь послышался голос дочери, – Идите сюда! Смотрите, здесь мы с мамой обычно по вечерам чаи распивали, когда приходили с Волги.

Женщины собрались на кухне, смеясь и переговариваясь.

Улыбаясь своим мыслям, Свенссон неслышно вышел из дома, постоял, подставив лицо падающим с неба крупным снежинкам. Стряхнув нападавший в щели между брёвнами снег, прислонился спиной к стене.

Скрипнула дверь, на пороге дома показался Денис. Увидев Эрика, поднял кверху открытую ладонь. Тот шлёпнул по ней своей, перчаткой смахнул снежную кисею рядом с собой. Дэн привалился рядом.

Друзья помолчали, прислушиваясь к доносившемуся из дома оживлённому женскому гомону.

Денис лукаво глянул на друга, шутливо ткнул его локтем в бок:
– Ну что, всё получилось, как ты задумал, Эдмунд ты наш Кин?

– Что-то я устал, – рассмеялся тот, – Всё же актёрство не мой профиль.

– А чего ты так долго тянул с домом?

– Так получилось. Я сначала экспертизу заказал. Хотелось понять, в каком он состоянии. И выяснилась такая штука. Дом уже порядочно в землю ушёл от времени. В одном месте его сильно подмыли грунтовые воды, так что в какой-то момент он мог сильно накрениться, что очень небезопасно.

 Хотел было решить проблему местными силами, но, прости, друг, твои соотечественники предложили просто всё снести и поставить новый дом на бетонном фундаменте, а я хотел сохранить этот. Пришлось обратиться в финскую строительную компанию, а это визы, жильё для рабочих, перевоз техники. Словом, пришлось повозиться, зато результат впечатлил. Дом только чуть выше стал, что глазастая Хельга сразу заметила, а всё остальное сохранили в целости. Заодно электрику обновил, сантехнику добавил. Ещё не меньше ста лет простоит. Ну и ковид, конечно, карты спутал…


Дэн вдруг оживился, хихикнул:
– А правда, я - молодец? Какую классную идею с соцсетевой подругой тебе тогда подбросил, а?

– Тебе хорошо, – усмехнулся Свенссон, – Ты эту эстонскую Эльзу придумал, а я ею  был. Спасибо Линде, сколько раз она спасала меня от провала миссии, записывая на клочках бумаги рецепты финской кухни и объясняя, какими терминами женщины описывают приёмы вязания на спицах. Ещё немного, и сам бы начал вязать свитера с шарфами. Зато, конечно, с деньгами для Татушки наша виртуальная «Эльза» здорово тогда помогла.

Денис прыснул, затрясся в беззвучном хохоте. Заразившись весельем, приятель уткнулся лицом ему в плечо.

Отсмеявшись и вытирая выступившие слёзы, Дроздов полюбопытствовал:
– Расскажешь когда-нибудь Ирме про Эльзу?

Тот отрицательно покачал головой. Лицо его стало серьёзным:
– Нет, Дэн. Давай всё, что было до твоего очного знакомства с Ирмой, оставим в тайне. Знаешь, Княжичи все такие… такие самолюбивые, что ли. Им важно чувствовать себя сильными. Да и не очень это было, конечно, правильно, устраивать за ними слежку, влезать в их личные дела. Просто выхода другого тогда я не видел.
 
– Согласен, ты прав. Эхх… – детектив с сожалением вздохнул, – Так никогда моя жена и не узнает, кто позвонил тебе из Верхней Нгамбы, когда понял, что она попала к торговцам живым товаром. Жуть, как чесалась голова под этими дурацкими дредами… И в бороде было ужасно жарко.

– Господи, как вспомню, что мы с тобой тогда мудрили… – сокрушённо пробормотал швед.

– Рик! Рик, ты где? – послышался звонкий голос его подруги.

– Мы с Дэном здесь, во дворе, – отозвался он.

– Мы идём домой, – объявила Ирма, появляясь на пороге, – Там Славка звонил, уже в такси по городу едет. Я побегу вперёд, а вы догоняйте!

– Баааа! Я с тобой! – торопливо нахлобучивая шапку по самые брови, заскучавшая Татушка поспешила за бабушкой.

Остальная компания неспешно тронулась вслед за своим умчавшимся в метель авангардом.

Эрик почувствовал, как дочь взяла его под руку, повернул голову. Хельга глянула ему прямо в глаза.

– Папа, – тихо сказала она, первый раз называя его не «папой Эриком», а просто «папой», – Спасибо тебе… Знаешь, для мамы этот дом – частичка жизни. Она всегда говорила, что он, наш дом, чувствует и понимает нас, он радуется, когда радуемся мы и грустит тоже вместе с нами, поэтому его надо называть с большой буквы, Дом. Это так здорово, что, благодаря тебе, он снова живёт с нами. Ты у нас замечательный!

Не найдя, что ответить, Свенссон лишь смущённо улыбнулся дочери.

Внучка с бабушкой ещё издали увидели плотную коренастую фигуру Славы, стоявшего возле гостиницы Вольского, дружно замахали ему руками. Мужчина тоже помахал в ответ, но почему-то не сдвинулся с места. Татушка нетерпеливо вырвалась вперёд, побежала обниматься и вдруг остановилась как вкопанная.

Из-за спины дяди показалась смуглая кареглазая рожица, с весёлой улыбкой подмигнула девочке.

– Мемо… – ошарашенно прошептала та.

– Гильермо? – полувопросительно, полуутвердительно уточнила подошедшая Ирма.

Мальчик счастливо засмеялся, показав в улыбке крепкие белоснежные зубы, протянул обе руки подружке.
 
– Ну что, всё удалось? – сзади раздался голос Свенссона.

– Тебе спасибо! – отозвался Гейцев, пожимая другу руку, – Без твоей поддержки в местном посольстве долго бы ещё дело тянулось. Всё-таки я иностранец, да ещё и неженатый. Времени бы много потеряли, а парню поскорее нужно начать языки изучать, чтобы в учёбе не отстать от сверстников. Ну ничего, он у меня умненький, справится…

– Так ты что, усыновил Гильермо? – догадалась наконец сестра.

– Ну, не совсем усыновил… Пока оформил опекунство. Пару лет органы опеки понаблюдают, как идут дела, а потом подадим запрос на официальное усыновление. Родственники Мемо, как я понял, были бы не против. С нефтяной платформы пришлось уйти, конечно. Вахтовая работа уже не про меня, но я и на берегу неплохо устроился. Главное теперь – сын, да, Мемо?

Он обнял Гильермо за плечи, тот тут же уткнулся ему носом в куртку.

Женская сборная опять загомонила, затискала мальчугана.

– Ты всё знал, и ничего мне не сказал? – Ирма глянула на друга с упрёком.

– Не сердись, зеленоглазая… Я, если честно, не думал, что всё это получится, – примирительно подмигнул ей Рик – На самом деле мы это всё затеяли ещё тогда, когда твой брат застрял в Санта Мадре из-за ковида. Ребёнок явно к нему тянулся, Слава – тоже. Родственники были рады такому варианту, у братьев Гильермо у самих большие семьи. А я вызвался быть посредником. Но проблем всё равно было много, в том числе из-за того, что Слава не женат.


– Ну вот, теперь вся команда в сборе! – весело проговорил он, обращаясь ко всем, – Думаю, хватит мёрзнуть на улице, пора в дом. Обсудим, как будем отмечать.





***




Стемнело. Часы отсчитывали последние часы уходящего года. За окнами крупными хлопьями падал снег. В камине гостиной Вольского ярко пылал огонь, озаряя неверным светом пламени лица устроившихся возле него в креслах Эрика и Дэна.
 
Слава, Татушка и Мемо наряжали мигающую множеством разноцветных огоньков ёлку.
До полуночи было ещё довольно далеко, и Лев Михалыч предлагал своим гостям отдохнуть перед праздничной ночью. Но как-то так получилось, что разошедшиеся было по комнатам, друзья один за другим спускались вниз, кто за стаканом воды, кто за забытой книгой, да там и оставались.

 Уж больно не хотелось уходить от полумрака, щедро пропитанного коктейлем из терпкого аромата потрескивающих берёзовых поленьев в камине, смешанного с непонятным, необъяснимым запахом, который до боли знаком всем, но которому никто так и не сумел придумать названия. Так пахнет предвкушение новогоднего чуда или расписная картонная коробка с подарком, которую когда-то в детстве достал для тебя из шёлкового мешка настоящий Дед Мороз.

– Лев Михалыч, вам помочь? – Ирма выкарабкалась из-под тёплого пледа, встала с дивана.

Вольский, раскладывавший столовые приборы на большом круглом столе, покрытом кремово-белой льняной скатертью, отрицательно покрутил головой.

– Сейчас пока нечего помогать. Я еду частично готовую заказал, здесь есть прекрасные рестораторы с отличной кухней. Так что, практически, всё готово. А накрывать ещё рановато, остынет.

– Так может, выпьем пока по бокалу? – потирая руки, предложил Слава.

– Отличная мысль, – почти хором одобрили Свенссон и Денис.

– Я тоже не против, – объявила Ирма.

– А я выпью сока! – подала голос Хельга.

Вероника Григорьевна и Прасковья молча одобрительно закивали головами.

Лёгкое белое вино заиграло, заискрилось в тонких хрустальных бокалах. Первой бережно двумя пальцами подняв свой бокал, Прасковья Андреевна как-то беспомощно, будто бы в поисках поддержки, посмотрела на Вольского. Тот ответил ей чуть заметной улыбкой.

– Друзья! – запинаясь, проговорила женщина, оглядывая гостиную, – У меня… вернее, у нас… ну, словом, есть ещё одна новость!

Все притихли, и даже дети оторвались, наконец, от ёлочных игрушек, сели под ёлкой, скрестив ноги по-турецки, на тёплый дощатый пол.

Прасковья сделала паузу, как бы ожидая вопросов, но все молчали.

 Сделав глоток вина, она сказала:
– Новость в том, что мы с Львом… с Львом Михайловичем решили пожениться.

И с облегчением выдохнула, сделав ещё глоток. В комнате воцарилась тишина.

Первой нарушила молчание ошеломлённая Ирма:
– Паш, я тебя поздравляю от всей души! И тебя, и Михалыча... Но… но, когда вы успели… – она не договорила, подбирая нужное слово.

Придя на помощь невесте, Вольский нежно обнял её одной рукой за плечи, неторопливо пояснил:
– Это не сиюминутный порыв, вы не подумайте. Мы с Прасковьюшкой знакомы уже достаточно давно. С того самого времени, как я, Ирма, приехал к вам в Синезёрье.
Он не стал уточнять, и Княжич понимающе кивнула ему головой.

– Мы после этого долго просто переписывались в сетях, – снова заговорила Прасковья Андреевна, – Со Лёвой очень интересно общаться. А потом у меня на доме в Поморах прохудилась крыша, и арендаторы начали предъявлять претензии. Хотя впоследствии выяснилось, что это была, скорее всего, их вина. Соседи говорили, арендаторы до того попытались приладить на крышу какое-то громоздкое устройство, но что-то у них не получалось. Видимо, тогда кровля и пострадала. Лев сразу же прилетел из Энска, помог и бригаду кровельщиков хорошую найти, и арендаторов так построил, что они на моей половине ремонт бесплатно сделали, и до сих пор живут там тише воды, ниже травы.

– И этот гостевой дом, честно сказать, не случайно куплен именно в Плёсе, – добавил Вольский, – Я Прасковьюшке однажды написал, что хочу из Энска куда-нибудь поближе к ней перебраться, чтобы почаще видеться. Она мне про Плёс тогда и поведала. Говорит, Ирма с Гелечкой очень любят это место, оно для них родное. Если будет где остановиться, рады будут всей семьёй наезжать.

Прасковья глянула на Вольского с нескрываемой нежностью:
– А когда во время пандемии мы почти два года не могли встретиться хотя бы на пару дней, мы осознали, что больше, не видя друг друга, жить не сможем. И вот… вчера Лёва предложил мне стать его женой…

– Вот ведь конспираторы! – ахнула Ирма, – А я-то всё удивлялась, чего это наша Прасковья молодеет и молодеет просто на глазах… Воистину, любовь творит чудеса… Вы молодцы, поздравляю! Здорово! Столько новостей, и все радостные!

– Тёть Паш, – встряла Татушка, – А как же я? Ты со мной больше учиться не будешь?

– Не учиться, а заниматься, – поправила её наставница, – Не расстраивайся, моя хорошая, этот учебный год мы с тобой закончим. А со следующего тебе так или иначе нужно идти в школу. Я уже не потяну твои школьные предметы. И с другими детьми тебе тоже нужно почаще общаться. Мы с твоей мамой это обсудили.  Зато на каникулы будешь приезжать к нам, хорошо?

Тата расстроенно кивнула.
– Татушка, не переживай! – откликнулась Вероника Григорьевна, – Если что, то рядом я, и всегда готова тебе помочь.
 
Она подмигнула девочке, оглянулась к дивану, на котором полулежала сноха:
– Гелечка, ты чего там притихла? Может, всё-таки пойдёшь пока наверх, отдохнёшь? Времени ещё достаточно…

– Да нет, Вероника Григорьевна, я не устала. И потом, здесь интереснее. Просто Лев Михалыч упомянул, как приезжал к нам в Синезёрье, и я вдруг задумалась, сколько же всего потом со нами вещей всяких случилось… Прямо детективно-приключенческий роман писать можно!

– Ты читаешь мои мысли, – рассмеялась мать, – Мне тоже пришло это в голову. И может быть, я действительно попробую написать роман. Столько времени редактировала чужие детективные идеи, возможно, и своё что-то получится. У нас вырисовался такой сюжет, который специально выдумать, наверное, невозможно.

 Единственное, в нём остаются белые пятна, о которых я так ничего и не знаю, придётся ломать голову, чтобы как-то их обойти без смысловых потерь.

– Ну… если ты не будешь возражать, – из кресла подал голос Дроздов, – То можно попробовать эти белые пятна заполнить. Я тут давно кое-что накопал, но не мог решить, стоит ли тебе бередить душу.

– Дэн, конечно, стоит! Ещё как стоит! Даже, если твоя информация не слишком для меня позитивная, всё равно нужно однажды это принять и поставить точку.

– Хорошо. Тем более, что сейчас рядом с тобой все близкие тебе люди, которые, возможно, тоже смогут, что называется, вставить свой пазл в общую картину. Можем, например, завтра этим заняться.

– Почему завтра? – возразила Хельга, – У нас сейчас ещё целая куча времени. Лучше всё пережить и принять в уходящем году, а следующий начать с чистого листа, мне кажется.

– Согласна! – поддержала Гелю мать.

– Ладно, – улыбнулся жене Денис, – Тогда с чего начнём?

Княжич секунду подумала, бросила быстрый взгляд на сидевшего у камина Свенссона.

– Пожалуй, начать нужно с того, как пятеро молодых людей из Советского Союза волей счастливого случая попали в почти недосягаемую для них страну Швецию на студенческий форум. Их звали Ваня Княжич, Сула Немерецкая, Сергей Лисовец, Ирма Гейцева, то есть я, и студентка из Забайкалья Нина Бэркэн.

 Там, в кемпинге, я познакомилась с молодым, красивым как бог, шведом. Сначала мы просто подружились, а потом дружба незаметно переросла в любовь.

 
Ирма опять посмотрела на Эрика, заметила на его лице улыбку, продолжила:
– Время пролетело быстро. Форум закончился. Студенты разъезжались по домам. Перед разлукой мы с Эриком дали друг другу клятву, что будем друг другу писать, пока не закончим учёбу, а после обязательно поженимся и никогда больше не расстанемся. Это было очень сильное и чистое чувство, и мы оба ни на секунду не усомнились в том, что всё будет так, как мы решили.

В последний день нашего пребывания в Грингрёве я нарушила правило, о котором нас строго предупреждали в деканате. Нам, особенно мне, дочери руководителя оборонного конструкторского бюро, запрещено было покидать лагерь, запрещено общаться с иностранцами вне кемпинга, тем более, наедине. Мне об этом и папа перед отъездом говорил. А мы с Риком на несколько часов сбежали к нему домой…

– Прошу прощения, Ирма, – Дэн, как ученик, поднял руку, – Теперь моя ремарка. Мой батя как-то свёл меня со старым кагэбэшником, ещё советских времён. Он мне рассказывал, что во времена СССР в группах туристов, выезжающих за пределы страны, всегда был человек, в обязанности которого входило следить за группой и потом докладывать органам о допущенных нарушениях.

– Лисовец… – печально уточнила Княжич.

Денис ничего не успел ответить, раздался голос Прасковьи Андреевны:
– Нет, Ир. Это был не Лисовец. Присматривать за вашей группой, в особенности, за тобой должен был другой человек. Иван.

– Ваня???? Как??? Но… но этого же не может быть! Этого просто не может быть!!!

Кровь отлила от лица Ирмы, она побледнела как полотно.

– Ир, не торопись с выводами, сначала дослушай, – мягко успокоил подругу скандинав.

– Ваня же тебе рассказывал, Ир, – начала свой рассказ золовка, – Что первый раз при поступлении на биофак он недобрал баллы, и, чтобы не возвращаться домой, пошёл в военное училище?

Ирма кивнула.

– Ну вот. Ванька тогда был наивным провинциальным мальчиком, и даже не стал задавать себе вопросов, почему его взяли в училище прямо так, с улицы, а не, как полагается, вызовом через военкомат. Взяли, он и рад был.

 Позже, уже работая в Синезёрье, случайно столкнулся в Мюнхене с бывшим сокурсником, который давно уехал туда на пмж. Тот ему много чего порассказал, в том числе и про то, что на старших курсах, куда Иван не пошёл, шёл постоянный негласный отбор. Из одних отобранных готовили нелегалов для работы за рубежом, другие должны были в будущем выполнять некоторые функции в собственной стране.
 
Ваню, конечно бы, в нелегалы не взяли. Слишком заметная внешность и слишком открытый характер. Поэтому, когда он решил отчислиться из училища и ещё раз попытать счастье на биофаке, его бы отпустили и забыли, если бы не выбранная специальность.

 Вот тут Иван и увяз. Ты теперь сама знаешь, насколько специалисты в микробиологии интересны для некоторых инстанций. Парень в этой области оказался перспективным, так что работу в лаборатории ему, студенту, тогда предложили не случайно.

Когда Иван увидел себя в списке победителей студенческого конкурса, он был на вершине счастья. Тот, кто родился ещё в Советском Союзе, может помнить, как трудно было тогда получить визу для выезда из страны, особенно молодёжи. А Ваня всегда мечтал посмотреть мир.

Но когда уже было готово всё, и визы, и билеты, Ивана вызвали в ректорат. Он мне рассказывал, что, кроме ректора, в кабинете с ним побеседовал ещё и человек из органов. Ване была предложена определённая миссия в вашей группе…

– И он согласился? – голос Ирмы чуть дрогнул.

– И он, Ириска, согласился… – Прасковья проговорила это спокойно, – У него для этого была, на тот его взгляд, веская причина.  Конечно, он мог отказаться, но тогда бы его вычеркнули из группы. Из группы, в которой была ты, Ир. А Ваня давно и безнадёжно был в тебя влюблён.

– Почему безнадёжно? – подала голос Хельга.

– Потому что Иван считал себя, безотцовщину, не парой столичной мажорке.

– Мажорке??? – Княжич ошеломлённо посмотрела на Прасковью Андреевну, – Иван считал меня… мажором?

Прасковья подошла к невестке, обняла её за плечи:
– Солнышко, вот не хотела я, чтобы ты всё это знала, Ивану запретила тебе рассказывать… Конечно, ты не была мажором в том смысле, в котором сейчас это понимается. Но попробуй посмотреть на это глазами простого провинциального пацана. Столичная красавица, дочь руководителя оборонного предприятия. Одета всегда с иголочки. Ваня на тебя смотреть стеснялся, не то что познакомиться. А тут такой шанс, целых три недели в одной группе.

– Я и не догадывалась… – растерянно пробормотала Ирма, – И что, Иван тогда… видел, как мы с Эриком сбежали из кемпинга?

– Видел, Ириска. Не только, как уходили, но и как вернулись. И по лицам понял, что между вами произошло.

Ирма встревоженно покрутила головой, ища глазами ребятишек, но тут же успокоилась. Оба, устав слушать скучные взрослые разговоры, притянули поближе к ёлке коврик из овечьей шкуры и дружно посапывали на нём, сморенные сном.

 Она вновь обернулась к золовке:
– Паш, так что, получается, это был… Ваня?

– Да ну ты что, Ириска! Нет, конечно… Иван прекрасно понимал, чем это всё для тебя обернётся. Он не смог бы причинить тебе вреда, потому что любил тебя, даже несмотря на то, что ты выбрала не его. Ванька жизнь бы за тебя отдал. Поэтому почти сразу принял решение утаить. Будто ничего и не было.

– Вот оно что… И это, похоже, стоило ему карьеры, – печально протянула Княжич, – У него отняли и место в столичной лаборатории, и все наработанные им научные материалы… Вместо этого отличнику курса предложили либо стать учителем биологии в одной из школ Архангельска, либо отправиться в сибирскую тайгу…

Помолчав, она добавила:
– Ладно. Довольно колючее у нас получается расследование…

– Ирма, если хочешь, можно это прекратить…

Голос Дениса заставил Ирму подбодриться:
– Нет уж. Когда ещё мы так вместе соберёмся. А книгу я намерена начать писать как можно скорее. Двигаемся дальше. Мы вернулись домой окрылённые, в радужных мечтах о будущем. Первое, что я сделала, так это написала и отправила письмо моему белокурому шведу. Написала, что я дома, что люблю его, буду любить всю свою жизнь и очень жду нашей встречи.

– Я получил твоё сообщение, – послышался голос молчавшего до этих пор скандинава, – Тут же написал в ответ, что скоро придёт время, когда мы будем неразлучны. Потом я несколько месяцев писал тебе каждый день, но от тебя пришло одно единственное письмо. По его содержанию, мне показалось, что либо ты не читала мои сообщения, либо оно адресовалось кому-то другому, а мне отправлено случайно. В нём не было ни одного ответа на мои вопросы.

– Рик, так я не получала твоих писем, – недоуменно заметила его подруга, – Сама написала тебе ещё раз, ответа не было. Подумала, что ты встретил другую девушку, и решила больше не навязываться… Интересно, куда девались твои послания?

– Кхм-кхм, – аккуратно прокашлялся Слава Гейцев, – Сеструха… по-моему, я кое-что понял… У меня в памяти осталось, что мы с матерью несколько раз заходили на почту, и ей там отдавали какие-то бумажные свёртки. Я видел потом, как мама жгла их в ведре возле мусорных контейнеров. Не могу точно привязать ко времени, малой ещё был, но ты тогда точно ещё жила с нами.

– Господи! Галя! – Ирма закрыла лицо ладонями, – Она прятала от меня письма Эрика! Но зачем???

– Мара, я не знаю… – сокрушённо развёл руками брат, – Я мать сам не всегда понимаю, если честно. Хотя, конечно, люблю.

– Вот и ещё одной загадкой меньше, – заметила Геля, – Мам, что было дальше?

– Дальше кончились каникулы. Писем не было, всё произошедшее со мной начинало казаться счастливым сном, от которого пора было просыпаться. Я вернулась в институт. И довольно скоро почувствовала, что скоро стану мамой…

– Почему ты мне об этом не написала? – глухо спросил Рик.

– Я думала, что тебе уже не нужна, что наша встреча была для тебя всего лишь мимолётным романом. И для себя решила, что если я «залетела», то это сугубо моя проблема, мне самой с ней и надо справляться…

Свенссон вздохнул, устало прикрыв рукой глаза.

Княжич продолжила:
– На мою беду, я не только сама поняла, что беременна, но и сообщила об этом, что называется, городу и миру…

– Мам, что значит «на беду»? – обиженно вставила Хельга, – Ребёнок – это всегда на счастье.

– Сейчас всё поймёшь, моя дорогая, – откликнулась мать, – Так вот, однажды я артистично позеленела прямо в лекционной аудитории и, потеряв сознание, хлопнулась на пол. Дальше всё как водится, скорая, врачи, осмотр…

 Однокурсники начали поздравлять меня с интересным положением и почему-то перешёптываться за моей спиной. Хотя ничего странного в беременности совершеннолетней студентки последнего курса, собственно, не было. Но я всё больше и больше ощущала себя на курсе изгоем, не понимая, в чём я так провинилась, и стараясь не обращать на это внимание.

– Мам, а твой отец знал, что ты ждёшь ребёнка?

Княжич на мгновение задумалась:
– Хм… Хелишка, ты задала мне хороший вопрос. За все эти годы я ни разу не спросила себя, был ли папа в курсе моей беременности. Я не успела ему сказать, просто не знала, как это сделать. Я ведь действительно нарушила правила. Дочь человека, связанного с обороной, не должна была оставаться наедине с иностранцем. Фигура тогда ещё не изменилась. Но токсикоз уже начался… Галя могла заметить и рассказать отцу. Тогда его последние слова приобретают немного другой смысл. Впрочем, всё равно мне не очень понятный.

– Какие слова, мам?

– Гель, мы до них тоже дойдём, раз уж начали. Только лучше рассказывать по порядку.

Никто не возражал, Ирма продолжила:
– Одним словом, начало учебного года оказалось для меня не слишком приятным, но я была уверена, что всё это ненадолго, потом уляжется. Как позже выяснилось, я сильно ошибалась.

 Однажды меня прямо с лекции вызвали на бюро комитета комсомола. Я, конечно, комсомолкой была, но особой активности в этой области никогда не проявляла. Поэтому удивилась, чего вдруг.
 
Прихожу в комитет комсомола, а там не только бюро в полном составе, а ещё и декан, и даже сам ректор. Прямо, будто божество с облака спустилось…



Княжич сделала паузу, справляясь с подступившим волнением. Свенссон, уже знавший эту историю и помнивший, как болезненно его подруге даются эти воспоминания, бросил на неё тревожный взгляд. Она перехватила его, на секунду успокаивающе прикрыла глаза, продолжила.

– Словом, на повестке бюро комсомола стоял один - единственный пункт: о недостойном поведении, порочащем честь советской молодёжи, студентки пятого курса, комсомолки Ирмы Гейцевой в студенческом лагере Грингрёве. Тадаммм…. Чего я там только о себе не узнала от тех, кого считала друзьями.

 Комсомольский актив с огромным воодушевлением и энтузиазмом вывалял в дёгте с перьями случайно затесавшуюся в её ряды особу с низкой социальной ответственностью.



То, что раньше давалось с трудом, на этот раз Ирма, сама себе удивляясь, поведала почти свободно, то с ноткой самоиронии, то с лёгким сарказмом в голосе.
Она сделала паузу, чтобы глотнуть вина.

– Ир, – голос Дениса прозвучал так, как будто он решал какую-то задачу и должен был уточнить её входные данные, – А Лисовец был на том собрании? Он же вроде каким-то комсомольским вожаком был, если я правильно помню…

– Лисовец?

Женщина ненадолго задумалась.
– Нет… точно нет! Ты знаешь, Дэн, я вспомнила. Лисовца не было, его вообще не было на занятиях ни в этот день, ни в предыдущие. Не помню, сколько, но что-то долго он на лекциях не мелькал, дней пять, наверное.

– Понятно. А ректор, он вообще часто присутствовал на подобных собраниях?

– Денис, я не знаю. Я же в актив не входила. Но, если порассуждать… Ректор для нас, студентов, был высшим разумом. Он занимался наукой, писал книги. Ему награду в Кремле сам генсек вручал. Ректорат вообще был в другом здании, так что я за все годы учения в институтских коридорах наше руководство ни разу не видела. Так что, полагаю, – она усмехнулась, – Он почтил сей форум своим личным присутствием исключительно ради моей скромной персоны.

– Я понял, спасибо! Дальше будешь рассказывать? Не устала?

– Если вы ещё не устали от этой тягомотины…

– Ирис, я думаю, ты должна сегодня проговорить всю эту тему, чтобы она тебя больше не мучила, – мягко посоветовала Прасковья Андреевна.

– Ну хорошо. Тогда слушайте дальше. Когда все присутствующие выразили своё глубокое возмущение и негодование в мой адрес и, наконец, иссякли, слово взял секретарь комсомольской организации, который от лица всех присутствующих и отсутствующих высказал резонное требование исключить комсомолку Гейцеву из своих рядов. Разумеется, все дружно проголосовали «за»…

– Мам, – потрясённо проговорила дочь, – Мам, как… как ты всё это пережила?


– Гель, ты знаешь, если честно, я была как во сне. Мне казалось, что всё это происходит не со мной. И потом, в какой-то мере, как это не забавно звучит, меня спас токсикоз. Меня тогда так тошнило, что всё внимание концентрировалось, в основном, на этом.

Ну вот, вердикт был вынесен, публичная казнь состоялась. Комсомолка Гейцева стала просто студенткой Гейцевой. Декан одобрительно покивал головой, и, предположив, что собрание закончено, засобирался уходить.

 Но тут взял слово ректор. Не помню дословно его речь, но смысл был в том, что исключение из комсомола – это необходимое и вполне заслуженное наказание, но достаточное ли оно? Ведь студентка Гейцева не только не следовала указаниям руководства для студентов, выезжающих за границу. Она теперь имеет, так сказать, очевидные, зримые последствия своего позорного проступка. Не будет ли само её пребывание в стенах столь уважаемого учебного заведения… и так далее. И это при том, что мне оставалось учиться чуть больше пяти месяцев плюс диплом.

– Господи! – потрясённо всплеснула руками Вероника Григорьевна, – Уму непостижимо! У меня прямо мурашки по спине… Но ты, слава богу, диплом всё же получила. Что же было дальше?

Ирма продолжила свою историю:
–  Ну, после ректорской эпистолы комсомольцы опять возбудились, завозмущались. Словом, всецело поддержали руководство.

– А декан? – снова уточнил Дроздов.


– Декан, он как-то незаметно сидел. Молча. По всей видимости, ему не хотелось меня отчислять. Но и заступаться за меня он тоже не торопился. Но тут случилось нечто.

В комнату в полном смысле слова ворвался Ваня. И прямо с порога, не давая никому даже рот открыть, стал почти кричать, что всё было совсем не так. В действительности, утверждал он, отцом моего будущего ребёнка является он, Иван Княжич, мы очень любим друг друга и уже подали заявление в ЗАГС. И что я не сбежала из лагеря с Эриком Свенссоном, а просто Рик, зная про нашу любовь, по доброте душевной предоставил нам свой дом, пока его отец отбыл куда-то по делам, и сам меня туда проводил.
 
Выглядело это признание довольно топорным и чересчур альковным, но при этом, по сути, снимало с меня всю, или почти всю вину, потому что доказательств обратного не нашлось. Мои правдорубы сначала замерли, как в гоголевском «Ревизоре».

 Мне показалось, что лицо ректора стало даже каким-то растерянным. Все почему-то повернулись к декану, как к истине в последней инстанции. А тот вроде бы с облегчением развёл руками, сказав, что, раз всё прояснилось, то, вроде, повода для отчисления студентки Гейцевой нет и вообще пора расходиться, а то у него уже десять минут, как должна идти лекция у третьекурсников.

Что было дальше, я не знаю. Тошнота подступила уже к самому горлу. Я выскочила из комитета комсомола, пулей понеслась в туалет. А потом махнула рукой на оставшиеся лекции и уехала домой.
 
Когда я вернулась домой, в квартире был только Славка. Помнишь, Слав?



– Ага, – кивнул брат, – Я тогда пришёл из школы с трояком по математике. Мать начала меня отчитывать, тут зазвонил телефон. Она взяла трубку, побледнела, у неё затряслись руки. Потом быстро оделась, написала на бумаге записку, велев, чтобы я тебе её передал, и уехала.


– Ну вот. В записке было сказано, что папе на работе стало плохо, он в больнице. И адрес больницы. Я, конечно, тут же поехала по этому адресу. В регистратуре сказали, что у моего папы тяжёлый сердечный приступ, он лежит в палате интенсивной терапии. Пока к нему не пускают, но, если подождать, возможно, близким родственникам на одну-две минуты можно будет зайти к нему в палату.
Я пошла по длинному коридору. У папиной палаты стояли какие-то люди. Потом я поняла, что это были сослуживцы. Галя сидела на стуле, вытирая заплаканные глаза, две женщины что-то говорили ей, видимо утешали.

Я подошла к Гале, протянула руки, но она поспешно встала и, ни слова мне не сказав, отошла в сторону. И опять за моей спиной было тихое перешёптывание. Я расслышала что-то, вроде «Это она, та самая дочь, которая…» и «Ещё хватило стыда сюда прийти…». Ну и всякое такое…


Ирма замолчала, тяжело дыша, сжимая и разжимая судорожно сжатые пальцы.

– Мамочка… – голос дочери прозвучал среди тишины почти жалобно, – Ты уже такая бледная… Ну их, эти воспоминания.

– Да, мне уже тоже начинает казаться, что мы заигрались, – поддержала племянницу Прасковья Андреевна.

Неожиданно из кресла резко поднялся Денис.

 Подойдя к тёще, глянул ей в глаза. Ободряюще улыбнулся:
– Мы с тобой одной крови, ты и я, помнишь? Сконцентрируйся, расскажи всё до конца. Верь мне, всё будет хорошо, и это последний раз, когда твои воспоминания причиняют тебе боль.

Женщина ответила прямым взглядом, согласно кивнула.

 Немного расслабившись, продолжила:
– Я не знаю, сколько мы все прождали у дверей палаты. Мне казалось, что вечность. Наконец, из дверей вышел врач, сказал, что папа пришёл в сознание и требует, чтобы к нему пустили дочь. Галя попыталась отодвинуть меня в сторону и пройти первой, но, глянув на меня, доктор преградил ей дорогу и жёстко сказал: «Только дочь».

Я пошла к папе. Он лежал на кровати с закрытыми впавшими глазами, очень бледный, губы синие. Вокруг какие-то приборы, трубки, датчики.

Села рядом на табурет. Глядя на него, думала, что, конечно, ему позвонили из института, сообщили и о моём проступке, и о беременности, его сердце не выдержало, и это только моя вина.  Ведь я была глупа, неосмотрительна, беспечна, пропустила мимо ушей все его предупреждения… И вот результат, мой любимый папочка умирает… Умирает из-за меня.

 В какой-то момент я решила, что тоже должна уйти из жизни. Приду домой, подумала я, запрусь в ванной, наберу в ванну горячей воды и… Главное, найти в папином шкафчике бритву поострее. Жить с таким грузом вины я всё равно никогда не смогу.



Княжич опять остановилась, чтобы перевести дыхание, и кажется, даже смахнула рукой выступившую слезу.

Но стойко продолжила:
– Так я сидела, смотрела на свои руки, представляя, как вместе с кровью из меня будет уходить и жизнь, когда на моё запястье вдруг легла папина ладонь. Она была холодной, ещё холоднее моих рук. Папа …  Каким-то образом он сумел понять мои мысли. Он прошептал мне тогда то, что я помню с тех пор наизусть, но до сего времени так и не смогла суть.

 Он сказал: «Не мучайся и не кори себя, малышка… Ты ни в чём не виновата… Просто случайно стала жертвой чужой нечестной игры… И…я…тоже… Жаль…Живи…За себя и за меня живи…»
И опять потерял сознание. А через полчаса его не стало…



В гостиной опять воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине, да сопением заснувших под ёлкой ребятишек.

– Ир, я обещал тебе, что больше этой боли не будет, – голос Дэна прозвучал спокойно, обволакивая мягкостью надрывно звенящую нервную струну, – Теперь моя очередь продолжить сюжет твоей будущей книги. Скажи, пожалуйста, ты помнишь, как звали вашего ректора?

Ирма наморщила лоб.
– Имя - отчество уже забылось. Помню только, что какое-то оно было замороченное. Слишком сложное, вроде связанное не то с партией, не то с комсомолом. А фамилию помню, Михаленко.

– Вот, – удовлетворённо заметил детектив, сделав ещё один глоток из бокала, – Михаленко. А звали его, если верить сайту вашего заведения, Владиленом Мартемьяновичем. Владилен Мартемьянович Михаленко.

– Да, похоже! – немного удивлённо подтвердила Княжич.

– Так вот, – продолжил зять, – Я тут кое-что нарыл в своё время. Не стал сразу вываливать, думал, если не вернёшься к этой теме, так, может, и незачем прошлое ворошить. Но, видимо, пришло время истин. Сразу скажу, прямых доказательств того или иного у меня немного, но косвенных улик и фактов, позволяющих сделать правильный вывод, полагаю, достаточно.

Итак, факт первый. Ректора, предлагавшего сломать жизнь студентке-выпускнице Ирме Гейцевой, звали Владилен Мартемьянович Михаленко. Запомним.
Далее. Когда умер Сергей Лисовец, я в поисках зацепок был на кладбище. Лиса похоронили в семейном склепе вместе с родителями. И одна из табличек на склепе гласила: «Лисовец Марлена Мартемьяновна»!


В гостиной послышался удивлённый гул.

Дроздов выждал паузу, опять заговорил:
– Тут, конечно, есть заковыка. У меня не дошли руки выяснить девичью фамилию Марлены Мартемьяновны, но, согласитесь, такое, я бы сказал, тематическое имя и достаточно редкая фамилия могут говорить о том, что мать Лиса была родной сестрой вашего ректора.
 
Соответственно, факт второй. Сергей Лисовец был племянником ректора.

– Значит, донёс всё же Лис? – полуутвердительно перебила Княжич.

– Да, это можно утверждать, поскольку этому есть косвенные доказательства, о которых я скажу чуть позднее. Мы, к сожалению, никогда не узнаем, сделал ли он это намеренно или случайно. Я больше склоняюсь к мысли, что Лисовец рассказал об этом эпизоде либо матери, либо дяде по простоте душевной, но так получилось, что эта информация появилась так вовремя, что её и использовали в определённых целях.

– В определённых целях? Что за великая цель для уважаемого ректора столичного ВУЗа прилюдно морально уничтожить глупую двадцатиоднолетнюю девчонку, к тому же ещё и беременную?

– Ир, не торопись… Вспомни, что тебе отец сказал? Что ты случайно стала жертвой чужой нечестной игры. И он сам – тоже. Правильно?

Женщина утвердительно кивнула.
– То есть дело не в тебе самой, не в твоём, так сказать, моральном облике, не в твоих мнимых проступках. Скорее всего, тебя просто использовали, чтобы нанести удар твоему отцу.

– Господи!!! – Ирма закрыла лицо руками, но тут же убрала руки, – Но Дэн, если бы я… если бы со мной… Короче, если бы не я, то и использовать было бы некого, и папа бы был жив…

– Вот тут, пожалуйста, не надо иллюзий. Не было бы этой истории, нашлось что-то другое… Просто тут всё воедино сошлось, тебя и использовали. Твой папа, по счастью, был большим умницей, поэтому сумел расставить всё по своим местам и успел предотвратить твои возможные фатальные действия.
 
– Дэн, ну рассказывай же дальше! – взмолилась Княжич.


– Я уже говорил, что, благодаря бате, – Денис глянул на мать с теплотой, отметив, как засветились её глаза, – Я имел удовольствие пообщаться с некоторыми людьми, в советские временя работавших в органах. И вот что я накопал.
В начале восьмидесятых в Советском Союзе шла разработка уникального оборонного проекта. В проекте было задействовано несколько профильных НИИ, разумеется, в обстановке строгой секретности. Конструкторское бюро, которым руководил твой отец, тоже входило в число разработчиков. Не буду утомлять подробностями, дело не в этом.

Суть в том, что в организации обнаружились утечки информации. Человек, внедрённый в коллектив предприятия органами, пытался вычислить тайного информатора, но безуспешно.

В тот самый день, когда тебя, Ирма, терзали в комсомольском комитете, твой отец проводил совещание руководителей подразделений.  Шёл разговор о том, что институт отстаёт по срокам. Гейцев выступал со своими предложениями, как реорганизовать графики работ так, чтобы двигаться в ногу с партнёрами. Потом затронул тему надёжности хранения секретной документации.

 В тут-то и произошло то самое, от чего пошла цепная реакция. Человек, как потом выяснилось, один из заместителей Гейцева, внезапно прямо с места выкрикнул, что все в курсе того, что из института утекла секретная информация. Он прямо обвинил в этом Гейцева, аргументируя тем, что его дочь побывала в капиталистической стране, бесконтрольно общалась там с иностранцами, неоднократно исчезала из поля зрения, очевидно для того, чтобы передать врагу копии секретных разработок, которыми снабдил её отец.

 Он потребовал провести тщательную проверку, в том числе выяснить, как дочь Гейцева, не будучи семи пядей во лбу, попала в состав группы студентов, прошедших непростой отбор для поездки на форум. Это почти дословно.

Сразу оговорюсь, Ирма, чтобы ты не вздумала переживать. Человек, который мне всё это рассказал, подчеркнул, что они тогда тщательно проверили, как ты попала в группу. Ты объективно была одним из лучших претендентов, законно получившей это право. Твою причастность к утечке информации отмели сразу же, поскольку всё началось значительно раньше твоей поездки.

Денис перевёл дыхание, сделал глоток вина. Ирма грустно улыбнулась.

– Что было дальше? – спросила она, неподвижно глядя в одну точку.

– Дальше? – Дэн глянул виновато, – Выходка, в общем-то, выглядела весьма нелепо, но… твоему папе стало плохо. Дальше ты… знаешь…

После этого инцидента началось расследование. Сначала оно шло бойко, но началась перестройка. Оборонный проект закрыли. Всё начало разваливаться, прекратилось финансирование, и поиски изменника сошли на нет.

– И мы никогда не узнаем имя этого… «героя»? – слабым голосом уточнила Княжич.


– Ир, ты забыла, я тебе обещал, что тебе в последний раз будет больно от этих воспоминаний… Мы не только знаем имя «героя», но у нас есть несколько подтверждений его вины.

Итак, фамилия человека, оклеветавшего тебя, и обвинившего в государственной измене твоего отца – Михаленко. Михаленко Вилен Мартемьянович…


– Дэн! Ты… ты хочешь сказать, что заместитель моего папы и ректор нашего института были родственниками???

– Ну да, судя по революционным именам и одинаковому замысловатому отчеству, они были не просто родственниками, а родными братьями. А ещё у них была сестра, мать Сергея Лисовца. Круг замкнулся.

– Денис, погоди. Но ведь этого мало, – Вольский, бесшумно выставляя на стол красиво выложенные закуски, внимательно слушал рассказ детектива, – Нужны ещё факты.


– Факты есть, – подтвердил Дроздов, – Сразу скажу, прямого подтверждения мы уже не найдём, но косвенных доказательств масса.

Во-первых, внедрённый сотрудник сообщал, что незадолго до совещания Вадим Вадимович вызывал к себе Михаленко. Разговор был тет-а-тет, но на повышенных тонах, после чего Михаленко вышел из кабинета красным и растерянным.
 
Во-вторых, по словам моего собеседника, после инцидента были тщательно изучены и проверены личные дела и Гейцева, и Михаленко. Вадим Вадимович был кристально чист. А вот у Вилена Михаленко обнаружилось тёмное пятно в биографии. Какое-то время, справедливости ради, очень недолго и довольно давно, он был посещал подпольный карточный клуб. Теоретически мог, например, крупно проиграться и попасться на шантаж.

Дальше вообще всё интересно. Вскоре после случившегося Михаленко уволился из конструкторского бюро, пять лет работал фотографом…

– Фотографом? – Ирма удивлённо подняла брови.

– Фотографом, пока не закончится допуск к секретным материалам, – пояснил зять, – После чего исчез из виду…

– Дэн, ты считаешь, это он? А стрелки перевёл на моего отца, когда тот понял, от кого уходит информация?


– Думаю, да. Через несколько лет человек, который мне всё это рассказал, встретил Михаленко на авиасалоне в Штатах. Вилен Мартемьянович присутствовал в числе хозяев авиасалона, выглядел респектабельно. Видимо, его хорошо отблагодарили за полученный материал.

А он, я думаю, вместе с братом, взял под крыло своего племянника в благодарность за случайно предоставленный шанс не загреметь в тюрьму по тяжёлой статье за госизмену.

 Смотри, Лисовец, как я понимаю, вместе с дипломом получил и должность в лаборатории, которую занимал до него Иван Княжич, и все научные разработки Ивана Андреевича тоже достались ему для диссертации. Отличное начало карьеры.
И потом, в девяностые… Когда наши молодые, да и не только молодые, учёные, чтобы прокормиться, на рынках носками торговали, Лисовец отбыл аж на несколько лет на стажировку в Азию, потом в Штаты.

 Случайность? Или, всё-таки это благодарность дяди?  А по возвращении в Россию у Лиса вдруг появились немалые средства на то, чтобы открыть собственную лабораторию… Откуда? Стажировки – вещь затратная.

 
– Денис, – вступила в разговор Хельга, – Я вот чего не поняла. Ну хорошо, ход конём Вилена Михаленко понятен, но зачем нужно было это комсомольское собрание со всеми вытекающими?

– Солнышко моё, – улыбнулся жене детектив, – Здесь нам придётся погрузиться в область догадок и предположений. У меня сложилась такая логическая цепочка: Вилену Михаленко нужно было бы как-то прояснить органам источник информации. Проще всего сказать, что от брата, правильно? Может, так оно в действительности и было. Вот. А если брат, занимающий должность ректора, получил сведения об аморальном поведении студентки, то он обязан на них отреагировать. При этом они хорошо разыграли карту, один осудил моральный облик, второй приписал девушке противоправные действия. Как мы видим, это, к сожалению, хорошо сработало.

В гостиной воцарилась тишина.
 
– Ириска, ну-ка не вздумай грустить!

Ирма подняла голову на голос Вольского и улыбнулась:
– Да я не грущу, Михалыч, я думаю. Теперь многое становится более понятным. Я вот удивлялась тому, что Лис перетащил нас из Энска в Синезёрье. Если он действительно случайно рассказал, то ли матери, то ли дяде про нас с Эриком, то потом он не мог не сопоставить с этим всё происходящее и с нами, и с ним. Видимо, испытывал при этом некое чувство вины перед друзьями и сокурсниками.

– Ничего себе, чувство вины! – возмутилась Геля, – И поэтому сначала послал друга и сокурсника к бывшему сенсею в качестве подопытной крысы??? А потом стал причиной папиного инфаркта?


– Хелишка, там всё намного сложнее и трагичнее, чем мы себе изначально представляли. Отправляясь на стажировку в такое магическое место как Бингду, Лис, наверное, думал, что ухватил бога за бороду. Про Энтони Ван Ши уже тогда легенды ходили. Правда, не столько про лабораторию, сколько про его клинику нетрадиционной медицины. Говорили, он людей с того света немало вытащил, на ноги поставил.

Персонал он всегда подбирал себе сам. Немерецкая, помнится, рассказывала, что Энтони, предлагая ей работу в Бингду, прислал личное письмо, где были учтены все нюансы, включая даже то, что Суле необходимо часто навещать пожилого отца во Франции. Учеников он обычно принципиально не брал, а тут вдруг на стажировку пригласил, да ещё, я так понимаю, на несколько лет. Правда, очень недёшево, но Лис и все остальные были уверены, что Ван Ши передаст им какие-то сокровенные знания, а в действительности, они сами стали подопытными крысами для мэтра. В смысле оттачивания на них своих гипнотических способностей.

Я думаю, поэтому и был Лис иногда очень странный. Помнишь, Гель, ты говорила? Скорее всего, это было результатом общения с мэтром.

– Ты напоминаешь мне сейчас… – начал Свенссон.

– Мисс Марпл? – смеясь, прервала его Княжич.

– Нет, – отозвался он, – Для образа мисс Марпл тебе серьёзно не хватает возраста, спиц и клубка шерсти. Скорее, Фрайни Фишер.

Прасковья Андреевна, помогавшая Вольскому протирать фужеры, повернула голову на голос у камина, невольно залюбовалась. Лицо Эрика в неровном пламени, обращённое к её снохе, было преисполнено такой нежностью, что способна растопить ледяную вершину айсберга. Глаза же той были устремлены куда-то внутрь своей памяти.

«Дураки, вот дураки-то, – который раз с досадой подумала Паша, – Им бы обнять друг друга покрепче, да дальше так и жить, не разнимая объятий.»

– Ну вот, наверное, всё теперь встало на свои места, – задумчиво резюмировала Ирма.

– А вот мне не очень понятно, Ирис, почему Суламифь была так уверена, что ты начнёшь разыскивать её отца, – задумчиво проговорила Паша, – Да и с зашифрованным блокнотом я, если честно, идею не очень-то поняла. Детектив из меня никудышний, видимо.

– Мы с Эриком как-то тоже об этом говорили, да, Рик?
 
Ирма повернула голову в сторону друга.

 Тот, улыбаясь, кивнул, и она продолжила:
– Тут, многое, наверное, притягивается за уши, но мне кажется, было так. Когда Ваня понял, что моя болезнь была вызвана не простудой, а странным неизученным вирусом, то, конечно, связал это с моей поездкой в Бингду. И он решил это расследовать. А кто ему мог помочь? Человек, который сам работает в Бингду, то есть наша общая подруга Суламита. Судя по всему, они шли тем же путём, что и Мириам, а потом и мы, то есть постарались прояснить судьбу тех, кто был приглашён на годовщину.
 
Нам было проще, для нас уже была найдена фотография-подсказка, а им, наверное, сначала пришлось прошерстить пару сотен гостей. В конце концов, судя по фото, которые, Сулка явно сделала тайком, если вспомнить их качество, они вышли и на жертв эксперимента, и на их координаторов.

Когда они поняли общую картину, то, думаю, оторопели. Испугались своих знаний и полной беспомощности в противостоянии такому злу. Зная характер Ивана, я уверена, что он не колебался в решении хоть что-то предпринять, чтобы помешать замыслам Ван Ши. При этом, подозревая, что идёт на смертельный риск, предварительно подготовился, зашифровав результаты эксперимента и разыскав настоящего отца Хельги.

Видимо, для большей вероятности того, что все улики не попадут в чужие руки, они их разделили. Блокнот был у Вани, фотографии остались у Немерецкой. Наверное, Ваня считал, что если мне удастся расшифровать записи в его блокноте, то мне хватит ума и связать это с Бингду, и, соответственно, обратиться к подруге, которая там работает. Хм…он, оказывается, имел чересчур завышенное мнение о моих умственных способностях… Одна бы я записи не расшифровала.

Судя по тому, что Сула пересняла из кабинета Ван Ши фотографию стажёров, они с Иваном поняли, что трое из них связаны с появлением в Бингду группы, назовём из для краткости, подопытных. Но, видимо, вывод из этого сделали не совсем верный. Иначе, трудно объяснить, почему Ваня решился ехать на приём к Лису. Надеялся, что тот не в курсе, что всё поймёт, что станет союзником? Наверное, так.

Но Лисовец не только не собирался становиться союзником, он испугался, он очень испугался, что правда о страшном эксперименте на живых людях выйдет наружу, о цели создания нового вируса и об его участии в нём, естественно, тоже. И в какой-то момент незаметно позволил старому институтскому другу вдохнуть карфинил, препарат, через какое-то время вызывающий разрыв сердечной мышцы.

 Он не догадывался, что сам давно уже стал обычной лабораторной крысой, и дни его тоже сочтены. Стоило принять предложение когда-то влюблённой в него женщины встретиться в загородном ресторане, как он прямо в машине уехал в реку. То есть, наверняка в реку уехал уже труп. Во всяком случае, так мне поведала мадам Бэркэн, и я уверена, что она это не выдумала.



Ирма помолчала, заново переживая события. Но голос её уже не дрожал. Лицо было спокойным. Она оглядела друзей.

 Увидев несколько пар глаз, с нетерпением обращённых на неё, продолжила:
– Блокнот, увы, в мои руки не попал. Не знаю, каким образом он очутился в следственных органах. Ваня не мог не понимать, что в случае чрезвычайных обстоятельств все бумаги из его рабочего кабинета будут опечатаны, значит, должен был хранить блокнот дома.

– Мам, помнишь, на девять дней у нас дома ты кого-то из гостей застала в папином домашнем кабинете? Он потом ещё приходил, а ты его выпроводила.


– Да, было дело. Такой худой лысый тип с неприятным взглядом. Он пришёл на поминки с Лисом. Возможно, тогда блокнот и прихватил, но ничего не понял, и решил вернуться, ещё покопаться. Думал, если я домохозяйка, то и в законах не разбираюсь… Ну, неважно.

Кроме этого момента есть ещё кое-что непонятное. Лаборант Петечка. Я как-то попыталась представить в памяти то застолье на девять дней… Честно сказать, всё казалось страшным сном, помню мало. Но вдруг всплыло в мозгу лицо Петечки. Он был очень подавленным, что, конечно, объяснимо, и, кроме того, мне показалось, что он собирался мне что-то сказать, но так и не решился.

Ну, допустим, помогая Ивану, он понял, что они нащупали что-то важное. И на всякий случай, всё сфотографировал и скинул на флешку. Но зачем копировать шифрованный текст, если проще сделать копию собственных исследований? Проще и безопаснее, блокнот ведь, скорее всего, у Ивана в кабинете лежал. И почему Петечка ждал целых шесть лет, чтобы таким странным образом вернуть шифрованные записи мне? Честно говоря, даже в голову ничего не приходит, как всё это объяснить.


– Ну, я бы предположил, – заговорил Денис, – Что, когда началась шумиха с поиском информации, наверняка, органы первым делом изъяли журнал исследований…

– Возможно, – согласилась Княжич, – Но в общем журнале эти исследования не фиксировались. Я помню, как Ваня велел Петечке для записей взять блокнот из стопки в его кабинете.

– Ну вот, – удовлетворённо кивнул зять, – Значит, лаборант мог смекнуть, что ищут, возможно, отчёт о конкретных исследованиях. Соответственно, мог решить, что если попытаться отчёт продать, то можно неплохо подзаработать. Ты же сама говорила, что тогда вокруг лаборатории крутилось много народа?

– Да, со слов Мириам, там были не только люди из органов, но и ещё какие-то личности…

– Но, раз уже существовал блокнот с дельфином на обложке, значит, незашифрованные записи были уже, по всей видимости, уничтожены. Лаборанту ничего не оставалось делать, как каким-то образом раздобыть блокнот и сфотографировать шифрованный текст. Не знаю, как он понял, что это тот самый отчёт… Может, случайно до этого увидел оба блокнота у Ивана Андреевича на столе, а может, по самой абракадабре.

– Да, но на что лаборант рассчитывал, продавая зашифрованный текст? – удивилась Прасковья.

– На то, что кто-то купит его и сам расшифрует, – выдвинул свои предположения Дэн, – Похоже, что на поиски клиента и ушли все эти шесть лет… И скорее всего, он нашёл покупателя, только в последний момент каким-то образом понял, что флешку у него не купят, а просто отберут, при этом самого его просто отправят на тот свет.

– Тогда он сбежал, надеясь спрятать флешку и где-нибудь отсидеться. А тут подвернулась я со своим драным пакетом яблок… – подхватила Ирма.

– Ну да, примерно так, – одобрил Дэн, – Видимо, Петечка рассчитывал потом напроситься в гости, а заодно и уточнить, не попала ли к тебе случайно в сумку вместе с яблоками его зажигалка, которая ему дорога как память о любимом дедушке. Но не успел…

– Да! – энергично заключила его собеседница, – Поскольку правды мы никогда не узнаем, то эту версию в моём будущем романе и используем!

– Друзья мои! – вмешался в беседу Вольский, – Стол накрыт, до полуночи осталось полчаса. Предлагаю потихонечку разбудить детишек и усаживаться за стол. Без спешки проводим старый год и постараемся оставить в нём все проблемы…




ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...