Писатель

 Сюйпути проснулся, встал со своей деревянной лавки и открыл дверь. Наполненный энергией ледяной воздух обжёг лёгкие. Луч восходящей звезды рассек синеву неба над седыми великанами гор, смотревших на него из-под нависших бровей снежных лавин. Старый монах вышел из кельи; его босые ступни ощутили шершавость ледяного камня. Высоко в небе прокричал пролетающий орёл.
Под небольшим водопадом, стекавшим с горных утёсов, он замедлил дыхание, пока тело не онемело от холода, а сознание не стало прозрачным и пустым, как утренний воздух. Вода уносила сон, уносила лишние мысли — и только льдинки, похожие на маленькие алмазы, сияли в его седой бороде.
…Телефон звонил. Хотел, чтобы я встал, оделся и пошёл. А точнее — побежал. Но я его послал, сказал, что болен и устал… Эту ночь я не спал.
Саша бухнулся обратно на подушку, зажав виски пальцами. В висках стучало. Я не врал — я и правда болен. Болезнью без названия, которая высасывает все соки и оставляет внутри лишь серую, колючую вату. И да, я устал. От бесконечной вереницы бессонных ночей. От грохота города, пробивающегося сквозь двойные стёкла. От требовательного писка уведомлений. От самого себя.
Он провёл рукой по лицу и потянулся за ноутбуком, стоявшим на прикроватном стуле. Экран вспыхнул, залив синевой его невыспавшееся лицо. Поглотил его. Спутал мысли. Перемолол сознание в калейдоскоп ярких разноцветных осколков и растворил в этой синеве.
Сюйпути сел, закрыл глаза, положил стопы на бёдра, выпрямил спину — почувствовал, как энергия течёт по позвоночнику и растекается к пальцам рук. Глубокий вдох. Выдох. Пальцы, холодные от горной воды, обхватили чурпу — длинный металлический конус. Подушечка большого пальца скользнула по узкому носику, ощутив идеальную гладкость. Внутри — первый цвет: песок ультрамарина, тёмно-синий, как космос перед рассветом. Монах закрыл глаза, вдохнул и слегка наклонился. Палец лег на край носика, готовый задать едва заметную вибрацию. Первая песчинка сорвалась и полетела вниз — начало нового цикла маленькой вселенной на деревянных досках тхрилбу.
Чашка с кофе неловко качнулась; чёрная жидкость опасно вздрогнула, едва не пролившись на клавиатуру. Липкие от пота пальцы Саша вытер об штаны. Указательные пальцы легли на клавиши «Ф» и «Й». Подушечки нащупали привычные насечки. Десять лет этой привычки. Десять лет он ставил пальцы так, чтобы не смотреть на клавиатуру, а смотреть сквозь неё. Глубокий вдох. Лёгкие заполнил дым машин, смешанный с вонью мусорных баков и затхлым, мёртвым воздухом квартиры. Выдох — и клавиши послушно щёлкнули под пальцами.
Песчинки скользили одна за другой. Вторая, третья… Монах ощутил под ногами горячий песок пустыни. Знойный ветер ударил в лицо, пахнущий пылью и чужими специями. В его руке лежала рукоять меча — тяжёлая, потная, живая. Собственный хриплый крик, слившийся с рёвом сотен глоток, прорезал воздух. Стена из копий, мечей и шлемов неслась ему навстречу.
Пальцы Саши легко и уверенно перебегали с клавиши на клавишу. Слова текли сами, обгоняя мысль:
…и тогда Каэн ощутил во рту вкус крови и металла. Солёный, густой… он схватился в рукопашной с каким-то азиатом.
Спину сковал страх. В ладони, сжимающей невидимую рукоять, заныли старые раны. Сердце колотилось. Адреналин смешался с потом и кровью.
Сюйпути размахнулся для удара — и оказался в невесомости. Тепло сменилось влажным холодом. Тишина, нарушаемая лишь ритмом собственного сердца. Тёмная, бездонная вода. Его тело изгибалось; жабры впитывали жизнь из холодной влаги. Вокруг серебрились тела таких, как он. Косяк двигался словно единое существо среди коралловых рифов.
Азиат куда-то исчез; звенящие звуки битвы затихали и отдалялись. Саша взглянул на свои руки: пальцы оканчивались длинными мощными когтями. Воздух свистел в перьях, а земля под ним была лоскутным одеялом лесов и рек. Чистая, дикая мощь. Пьянящее чувство свободы и полного владения телом. Его зрение было настолько острым, что можно было разглядеть внизу, среди горных пиков, рядом со старым лхакангом с черепичными кровлями пагод, человека. Он вскрикнул от восторга — и его крик превратился в пронзительный клич, разрывающий небеса.
Вода всё больше заполняла его. Он стал маленькой каплей, летящей над ручьём, протекавшим под корнями огромного дерева. Стал деревом, чьи корни пили воду из ручья, чьи ветви качались под напором ветра. Ветер вырвал его с ветвей и понёс к высоким горным вершинам. А там, у самого подножия гор, в древнем, таком же древнем, как окружавшие его вершины, храме на полу сидел монах.
Он открыл глаза. Свет в храме изменился — это был золотой, тёплый свет позднего вечера. Перед ним на отполированных досках, покрытых жёлтой охрой, сияла законченная мандала. Она была совершенна. Спираль галактик, звёздные скопления, пылающие туманности — вся вселенная, которую он только что прожил, уместилась в этом хрупком круге из цветного песка.
На темнеющей скорлупе неба проклюнулись огоньки звёзд. Саша взмахнул сильными крыльями — и его взгляд развернулся к горизонту. В густых сумерках, освещённые электрическим светом, высились здания знакомого города. Под крыльями потянулось шоссе с маленькими бусинками машин, перетекавших из одного русла этой металлической реки в другое. В самом центре копошащегося муравейника, на девятом этаже, было открыто окно. Через него просвечивалась одинокая фигура, освещённая синим светом экрана.
Его пальцы замерли. Моргнув, Саша повернул голову. Комната погрузилась в сумерки. Экран ноутбука был единственным источником света, заливающим его лицо — лицо, залитое слезами, которых он не чувствовал. Он прокрутил текст в самое начало. Тысячи строк. Целая жизнь. Нет — много жизней. Начал читать и остановился…
Я лишь проводник, маленькая частица вселенной.
Роман был закончен. И ему не нужно было его читать — каждой каплей в нём был он сам.
Сюйпути сидел неподвижно и смотрел на вселенную у себя под ногами. В ней пульсировала жизнь. Затем его рука, без малейшей дрожи, потянулась к ваджре — ритуальному жезлу.
Металлический кончик коснулся центра мандалы. Один точный взмах — и сверкающая спираль была нарушена. Ещё несколько движений — и от великолепного узора осталась лишь куча разноцветного песка, смешавшегося в единый серо-золотистый пепел. Монах собрал его в ладони и вышел под холодные звёзды. Вытянув руки, открыл ладони. Ветер подхватил цветные песчинки — они закружили, переливаясь в свете звёзд, и помчались навстречу новой жизни.
Саша смотрел на экран. В голове было чисто, просторно, легко. Словно всё накопившееся за эти долгие годы теперь поместилось в одном-единственном файле.
В этот момент на экране возникло сообщение от редактора:
«Ну что там? Есть что показать?»
Его палец повис над клавиатурой. Снова посмотрел на текст. Он был идеален.
Пальцы медленно, осознанно нажали: Ctrl + A.
Весь текст выделился синим.
Delete.
Экран ослепительно побелел — и погас. На тёмном стекле осталось отражение его усталого лица. В бликах проступили глаза за стёклами очков, и в их глубине, ярче термоядерного взрыва, горела крошечная золотистая искра.
Он закрыл ноутбук. Подошёл к окну. Посмотрел на город. Глубокий вдох наполнил лёгкие звенящим ледяным воздухом гор.
Поток фар за его окном замедлился, растёкся… и превратился в сверкающий на лунном свете водопад, низвергающийся с заснеженных скал. А за ним, в утренней дымке, угадывались знакомые, будто из сна, пагоды старого храма.
Сюйпути, выпустив песок, стоял с запрокинутой головой, глядя в ночное небо. Созвездия над ним сдвинулись, замигали, загудели низкочастотным гулом — и Млечный Путь превратился в бесконечную извивающуюся ленту ночной автострады, где звёзды были фарами неведомых машин, несущихся в никуда по серпантину Вселенной.
В своей келье на жёсткой постели лежал старый монах. На его лице застыла лёгкая, почти невесомая улыбка.
Маленькая золотистая искорка поднялась над спящим городом, где в своей квартире засыпал Саша, и понеслась над спящей планетой — над горным хребтом, где в келье лежал старый монах Сюйпути, над тёмными пятнами океанов, холодными пустынями, зелёными морями лесов. Земля превратилась в сине-белый мраморный шар, плывущий в черноте.
Она отдалилась ещё дальше — и вот уже вся Солнечная система: крошечные точки планет, вращающиеся вокруг жёлтой звезды.
И наконец она вышла за её пределы — и перед ней развернулась во всей своей непостижимой красоте наша Галактика. Бесчисленные звёзды, пылающие туманности, тёмные облака космической пыли — гигантский космический водоворот, в котором истории монаха и писателя, их мандала и их роман, стали одной-единственной, мимолётной, но вечной песчинкой.