Агафон и таисья, сценарий

                Лев КОЖЕВНИКОВ





                АГАФОН И ТАИСЬЯ

                сценарий



                тел. +7(917)2289940
                kozhewnikovlev@yandex.ru
                lev0503@yandex.ru


      1. ИНТ. ДЕРЕВЕНСКАЯ ИЗБА ГОРНИЦА СЕРЕДИНА ЗИМЫ НОЧЬ


Стол возле окна. АГАФОН ЗЯБЛЫХ, грузный старик, за семьдесят, с сивой бородищей, подкручивает фитиль на керосиновой лампе, протирает и ставит на лампу стекло. Глухой стук в дверь. Похоже, ногой, обутой в валенок. АГАФОН идёт отпереть. Входит ТАИСЬЯ, жена Агафона, старуха лет около шестидесяти, с охапкой поленьев. Сваливает дрова к подтопку. Стаскивает с себя зипун и вешает на гвоздь возле двери. Рядом, тоже на гвозде, висит обшарпанная одностволка, приклад в двух местах перехвачен медной проволокой. АГАФОН закрывает за бабкой дверь и садится на лавку, за стол.

СТАРУХА
Захолодало к ночи...

Приносит с печной загнеты чугунок с варёной картошкой. Режет хлеб. СТАРИК крестит лоб. Ужинают молча. Еда обычная. Картошка. Льняное масло со жмыхом. Лук. Соль. АГАФОН (печь к ночи протоплена) тоже с загнеты забирает чайник, разливает по кружкам, себе и старухе. Щепотью сыплет в кружки фамильный чай. Отужинав, АГАФОН снова крестит лоб и бредёт в свой угол, к кровати. Укладывается. СТАРУХА убирает со стола.

  СТАРУХА
Тесто замесила. К завтрему дойдёт.

Ставит квашню с тестом на печь. Укрывает чистым полотенчиком. Прикручивает фитиль на лампе. Свет гаснет. СТАРУХА уходит к себе. Спустя какое-то время, снаружи, с улицы, доносится собачий лай. Это Шарик. Лай становится всё яростней, ожесточённее. С надрывом... То удаляется со слуха, то раздаётся близко, под окнами. И вдруг лай превращается в визг... АГАФОН подымается с кровати. Ворчит.

АГАФОН
Волки никак? Ишь, наповадились по дворам шастать.

Не зажигая света, берёт с подоконника патрон, ружьё с гвоздя. Заряжает. И выходит на двор...

2. НАТ. ИЗБА ФАСАД В ДВА ОКНА КРЫЛЬЦО НОЧЬ

Но ни лая, ни визга уже не слышно. Глухое рычание и клубок из серых теней в полусотне шагов от крыльца. АГАФОН подымает ружьё. Но вместо выстрела- глухой щелчок. Снова взводит курок и - снова щелчок. Размахивая ружьём, как дубиной, тяжело, по-стариковски поспешает к рычащей своре.
АГАФОН
Итить вашу мать! Твари поганые. Уебошу счас... Вон отседова!

Сверкают навстречу зелёные огоньки волчьих глаз. Но тотчас куча распадается, и тени растворяются в темноте. АГАФОН склоняется над местом схватки...

3. ИНТ. ГОРНИЦА В ИЗБЕ НОЧЬ

СТАРУХА возле стола. Зажигает лампу. Входит АГАФОН. С ружьём. Босой.

СТАРУХА
Опять босый выскочил. Не молоденький, чай, балдокружить-то!

АГАФОН
Порешили кобелька.

СТАРУХА
Ох ты! Так а чего не стрелял-то по них?

АГАФОН переламывает ружьё, достаёт патрон. Рассматривает в свете лампы. Суёт БАБКЕ под нос.

АГАФОН
А ты у ево спроси. Поди, ровесник твой. Стреляй не стреляй, проку мало.

БАБКА подаёт АГАФОНУ полотенце. Он тяжело опускается на кровать.

СТАРУХА
Вытирай ноги уже. Застудишься.

Приносит толстые вязаные носки. Сама же насухо вытирает АГАФОНУ ноги и натягивает носки.

СТАРУХА
Нет чтобы опорки обуть. Под порогом вона стоят. Поскакал, дурень старый.

АГАФОН
(сам с собой)
Сидел бы во дворе. Гавкал... Нет, наружу выскочил. Волков ему драть надо.

4. НАТ. ДЕРЕВНЯ ЗИМА ДЕНЬ

Небольшая деревушка, десятка два домов, посреди леса. Кое-где курятся печные трубы. Внизу, под бугром, угадывается речная извилина и уходящие за горизонт сизые, заснеженные леса с редкими проплешинами бывших делянок. Изба стариков Зяблых с краю. Туда и подтягивается местный люд - в основном бабы с ребятишками. Пробегающий МАЛЬЧОНКА в большой, не по размеру, фуфайке со свисающими ниже колен рукавами снуёт от избы к избе, стучит ногой в ворота.

МАЛЬЧИШКА
Почта! Почту принесли! Газеты, письма!

5. ИНТ. ИЗБА СТАРИКОВ ЗЯБЛЫХ ГОРНИЦА ДЕНЬ

В горнице полно народу. Заходят, рассаживаются по лавкам, на печном приступке, на кровати. А кто и вовсе остается стоять в дверях. Старик ЗЯБЛЫХ за столом. Перед ним старая потрёпанная карта и газеты "Красная Звезда", "Правда", "Известия". Он внимательно вычитывает сводки с фронтов и долго водит корявым пальцем по карте, сопоставляя события. Кто-то из женщин, наскучив ждать, не выдерживает:

ЖЕНЩИНА
Ой, да чё это будет-то? Сказывай уж... Не томи, Агафонище. Не железные, чай.

Но на неё тут же шикают со всех сторон:

РЕПЛИКИ
Тсс! Не понужай, Анька. Тут разобраться надо.
Агафон, старый солдат, зря не сбрешет.
То-то что...

АГАФОН
Вот, сводку читаю. Совинформбюро называется... "Передовые части 1-го Украинского фронта под командованием маршала Конева вышли к предместьям Кракова." Так, это когда? Это 1-го января было. Друга газета... "Красная Звезда". Эта неделей позже напечатана. Стоят наши, уже неделю, больше? В этих, в предместьях. Артиллерия молчит. Танки тоже.
РЕПЛИКА
А чего стоят-то?

АГАФОН
Да кто знает? Эти, коневцы, далеко вперёд зашли. Того гляди, в мешок угодишь. Тогда фронт выравнивают. Может, тылы поотстали. Или ещё чего?..

РЕПЛИКА
Дядя Агафон? А где такой Краков? Это заграница?

МАЛЬЧИШКА
Я... я знаю! Это в Польше! Нам по географии рассказывали.

АГАФОН
Верно малой говорит. Большой город. В "Правде" ещё такое пишут: "Наша пехота перехватила там немецкий обоз с минами и взрывчаткой. Несколько тонн." Видать, дело тут шибко нечисто.

РЕПЛИКА
Ну её, эту Европу! Пущай сами освобождают себя.

АГАФОН
(качает головой)
Не скажи, Петровна. Дурную башку не срубишь, три отрастут.

6. НАТ. УЛИЦА ИЗБА ЗЯБЛЫХ ДЕНЬ

Народ расходится. Одна из женщин, её имя НАТАЛЬЯ, стоит под окнами. Кого-то ждёт. Наконец, последними выходят старуха ЗЯБЛЫХ и ПЕТРОВНА. О чём-то разговаривают, и, попрощавшись, ПЕТРОВНА уходит.

НАТАЛЬЯ
(Мнётся, не знает с чего начать.)
Таисья Егоровна? Я слышала, Шарика вашего... загрызли волки?


СТАРУХА
Загрызли, милая. Загрызли дурашку. Выманили как-то со двора и уволокли.

НАТАЛЬЯ
(всхлипывает)
Тёть Тась? Почтальонка наша побоялась вам на глаза показаться. Вот... Меня упросила передать.

Кое-как дрожащей рукой достаёт из кармана пальто запечатанный сургучом конверт (похоронку). Вставляет СТАРУХЕ в руку.

СТАРУХА
Ванечка... сына!

СТАРУХА едва не падает. Опирается рукой о крыльцо. НАТАЛЬЯ успевает подхватить. Чуть оправившись, старуха ЗЯБЛЫХ медленно бредёт в избу, забывая закрыть дверь. НАТАЛЬЯ некоторое время глядит вслед, в чёрный дверной провал. И быстро идёт прочь, прикрывая варежкой заплаканное лицо. На дороге стоят три женщины, что-то обсуждают. Одна из них ПЕТРОВНА. Спрашивает поравнявшуюся НАТАЛЬЮ:

ПЕТРОВНА
Передала?

НАТАЛЬЯ кивает, пряча зарёванное лицо, и проходит мимо.

ПЕТРОВНА
Третья похоронка за зиму. Легко ли?..

ЖЕНЩИНА
Я бы, случись такое, с ума сошла.

(С того дня, когда старики Зяблых получили последнюю, третью по счёту похоронку, старый солдат занемог и почти не вставал, Старуха хоть и сильно сдала за это время, всё ж таки пересилила себя и вновь принялась хлопотать по хозяйству.)

7. ИНТ. ИЗБА ГОРНИЦА ПОЗДНЕЕ УТРО

Красный угол в горнице. Темноликая икона в окладе. Рядом на стене в самодельной рамке три фотографии погибших на войне сыновей Зяблых. Алексей, Егор, Иван. Траурная лента наискось, на каждой. И еловая ветка под фотографиями... На кровати, в углу, лицом к стене тяжёлой глыбой лежит АГАФОН. Глухо кашляет. Дышит тяжело, со свистом.
Поворачивается на спину. Блёклые, и уже как бы не от мира сего, глаза смотрят в потолок, на расползающееся по печной трубе, по побелке сырое пятно. Входит СТАРУХА с ведром воды. Ставит на лавку возле двери. Вешает на ведро ковш. АГАФОН спускает с кровати ноги. С трудом садится. СТАРУХА ставит на табурет возле кровати сковороду с картошкой.

СТАРУХА
Отец родной, ты бы поел чего? Картошки вон нажарила. Лепёшки ржаные.

СТАРИК мотает головой. Пьёт воду из кружки.

СТАРУХА
Одну воду пустую лычешь. Куда годится?

АГАФОН бессильно брякает кружку на табурет. Отдышавшись, тычет пальцем в сырое пятно на трубе. Сипит:

АГАФОН
Прохудилась крыша. Подтекает.

СТАРУХА
(сама с собой)
Эко, хватился когда. Март уж на дворе... Капельник. Глянь, целое ведро с потоку набежало. К колодцу не ходи.

АГАФОН, слышит - нет, снова ложится. Лицом к стене.

8. НАТ. ИЗБА ФАСАД ПОЛДЕНЬ

Изба Зяблых обращена окнами на юг. Стоит на припёке. Дверь открыта настежь. Завалина освободилась от снега. Ещё парит. Куча берёзовых чурбаков под окнами тоже наполовину вытаяла. СТАРУХА колет дрова. Тяжёлый колун ей уже не по силам, поэтому она втыкает с размаху в чурбак обычный топор, а потом стучит по обуху берёзовой балдой. Получается не так споро, но дело двигается. Какой-то шум в избе настораживает СТАРУХУ. Опускает топор. Прислушивается. На крыльцо, опираясь на подвернувшийся под руку кол, с трудом переставляя ноги, выходит АГАФОН. Стоит, очумев от потоков солнца, от свежего весеннего воздуха.

СТАРУХА
Батюшки-светы! Встал... муромец. Слава те, господи!


АГАФОН с помощью СТАРУХИ сходит с крыльца и усаживается на завалину. Слушает, как звенит капель, падая капля за каплей перед его носом. Как талая вода под снегом собирается в ручейки и течёт вниз, в Таволжанку, подымая на себе лёд. Нижние венцы сруба ветхой Зябловской избёнки подёрнулись нежной, изумрудной моховицей. АГАФОН долго разглядывает коварную зелень, потом кой-как нагибается, скребёт зелёное окаменелым ногтем.

АГАФОН
Сопрела, окаянная. Вконец сопрела.

Агафонов указательный палец легко, словно в хлебный мякиш, входит в торец бревна, шевелит там вбитый для какой-то надобы гвоздь. СТАРУХА садится рядом, стягивает с седой головы платок.

АГАФОН
Чу! Слышишь... а? Токуют черти. С Манефинских вырубок никак?

Из-за реки, с противоположного берега явственно раздаётся булькающее тетеревиное бормотанье.

АГАФОН
(удовлетворённо)
Токуют, значит...

С помощью СТАРУХИ поднимается с завалины, и так вдвоём, держась друг за дружку, уходят в избу.

9. ИНТ. ГОРНИЦА ДЕНЬ

АГАФОН, едва не подминая свою старушонку, валится на кровать. СТАРУХА поправляет в изголовье подушки.

СТАРУХА
Что же ты, милок, даже крошки не съел? Опять одна вода.

Берёт пустую кружку. Подливает из чайника. АГАФОН хрипит из угла:

АГАФОН
Супчику бы мясного... А там и помереть.

СТАРУХА
(сама с собой)
Да где ж его взять, мясного? Последнего петуха на деревне ещё по осени срубили. А из картошки, лепи не лепи, мясо не слепишь.

Останавливается в красном углу. Проводит рукой по фотографии младшего сына Ивана.

СТАРУХА
И где там теперь младшенький, Ванятка? Может, не прибранный лежит вовсе. Эдакие метели до самого Рождества держались, поди-ка сыщи.

Переводит взгляд на другое, старое фото, где все трое, её мальчишки, стоят в обнимку, положа руки друг другу на плечи. Весёлые. СТАРУХА, вздрагивая плечами, разом сгорбясь, выходит из избы.

10. НАТ. ИЗБА ФАСАД ДЕНЬ

СТАРУХА снова принимается за дрова. Но вдруг всё бросает и идёт на край оврага, откуда начинается спуск к берегу Таволжанки. Слушает. А из-за реки, совсем близко, кажется, рукой подать, несётся тетеревиное бормотанье... Едва не вприпрыжку СТАРУХА спешит в избу.

11. ИНТ. ГОРНИЦА ДЕНЬ

В избе, не успев ни отдышаться, ни перекрестить лоб, СТАРУХА стаскивает с гвоздя дробовик. Держа дробовик, как ухват тащит к деду.

СТАРУХА
Агафон? Агафоша?! На Манефинских вырубках бормочет. Слышь, эй? Да пробудись ты, протри глаза-то скорее! Глянь... косачина рядом бормочет. Манефа-то где кривая сгибла, смекаешь? Полчаса ходу.

Пока спросонья АГАФОН соображает, что к чему, СТАРУХА бежит в чулан, приносит оттуда патронташ. Патронташ оказывается пустой. СТАРУХА шмякает его под лавку, волочит деревянный приступок от печи. Взбирается на приступок, шарит по полицам.

Там, в пыли, хорошенько повозив по углам рукой, нащупывает три латунных патрона, позеленевших от старости. С помощью СТАРУХИ, заходясь глухим кашлем, АГАФОН садится. Один патрон он забраковал сразу. То ли воск подтаял, то ли еще что, но пуля из него выкатилась. "Да и на кой она ляд, пуля-то?" Два других СТАРИК долго с сомнением изучает, бормочет чего-то, скребёт позеленевшие капсюли ногтем. СТАРУХА в нетерпении суёт деду под нос ружьё.

СТАРУХА
Лешего тебе в их, в патронах-то? Ты сюды вот, сюды глянь. Где тут чего?
(Наконец не выдерживает.)
Дурень ты старый, ведь улетит, улетит окаянный! Давно уж бормочет.

АГАФОН
Ты, Таисья, седьмой десяток в лесу живёшь, а никак в толк взять не можешь, твой косач с дерева, да ещё зимой, на белом, за версту всё насквозь видит. Он тебя заметил, когда ты ещё топором под окнами махала.

СТАРУХА
(явно расстроена)
Дак а чего делать-то?

АГАФОН
Блиновские Починки, помнишь ли? После Блинова, когда помер, там Тимофей Дёмин покос держал. Вёрст пять отсель, больше не будет А теперь мотай на ус... Ишо при Тимофее там ток был. Глухариков, почитай, десятка два. Выбить их Тимофей не выбил, потому как мужик с мозгой. Самку ни одну не трогал, заглавного токовика тоже не шевелил. Стало быть, ток сохранился. Их теперя там штук с полста наплодилось. Так-то вот. А ближе, считай, ничего не сыщешь. Блиновские Починки - самое подходящее место.
(ДАЛЬШЕ)
АГАФОН (ПРОД.)
(И вдруг до Агафона доходит.)
Погоди... Погоди, мать. Не сама ли ты собралась?

СТАРУХА
Дак а кому? На себя-то погляди. Вовсе дохлый. Дальше порога не убежишь.

АГАФОН
Э, пустая затея. Даже не думай.

СТАРУХА надевает зипун. Завязывает оба патрона в платок и   опускает в карман. Тянет к себе ружьё.

СТАРУХА
К Петровне пойду. Она, в невестах ишо, часто со своим мужиком по охотам шастала. Покажет, как чего...

АГАФОН
(хмыкает)
Ну-ко, покажи, Таисья Егоровна, как выцеливать станешь? Покажи, покажи? Вон, в шапку...

СТАРУХА берётся за ружьё. Прикладом подмышку. И пытается выцелить шапку на гвозде у притолоки.

АГАФОН
Но, понятно. Ладно, сымай зипун. Курс молодого бойца тебе... Для начала.

АГАФОН забирает у СТАРУХИ ружьё. Несколько раз прикладывает к плечу и наставляет на шапку. Даёт то же самое проделать СТАРУХЕ.

АГАФОН
Вот здесь, это мушка называется. А тут прицел. Прорезь на нём... Смотришь в эту прорезь на мушку. И наставляешь на шапку. Все три точки, Таисья Егоровна, мушка, прорезь, шапка, должны быть на одной линии. На носу себе заруби.
(ДАЛЬШЕ)
АГАФОН (ПРОД.)
Не то мимо пальнёшь. Теперя гляди...

АГАФОН сначала разбирает ружьё: отщёлкивает цевьё, отделяет приклад от ствола. Собирает. Даёт повторить БАБКЕ. Переламывает ружьё, вставляет патрон. Закрывает затвор. Даёт повторить БАБКЕ. Патрон убирает. Взводит курок. Нажимает на спусковой крючок. 

АГАФОН
Ну, матчасть, с грехом пополам, освоили. Дале слушай...

Начинает объяснять СТАРУХЕ, как надо скрадывать глухаря.   И заходится в глухом, надсадном кашле.

СТАРУХА
Опять, не слава богу! Как разбирает-то его, бедолагу...

Помогает АГАФОНУ улечься. Поправляет подушки, одеяло.

АГАФОН
(между приступами кашля)
Потом доскажу...

12. ИНТ. ГОРНИЦА УТРО

До рассвета ещё далеко. Лампа на столе. Возле двери стоят лыжи. СТАРУХА собирает в дорогу узелок: две картофелины, соль, хлеб. Складывает в котомку. Отдельно нож. Спички. Гасник. Обувает валенки. АГАФОН с тревогой наблюдает за сборами.

АГАФОН
Неладно делаем. Зря, мать, ты это затеяла.

СТАРУХА не отвечает. Надевает зипун. Пытается забросить за спину ружьё. Но с непривычки путается в ремне.

АГАФОН
Не то делаешь. Лыжи одна в другую вдень. А ружьё поверх. Под крепление тычь его... На лыжи, Егоровна, покуда не вставай. С утра наст крепкий. Конно пройдёшь, не обломится. Тащи их за собой на верёвке.

СТАРУХА всё делает так, как велит АГАФОН. В дверях оборачивается.

СТАРУХА
Ты, касатик, тут не помри. Я как без тебя одна-то останусь? Кринка с молоком на столе... Наталья, у самой пятеро по лавкам, принесла вчерась.

Выходит. СТАРИК крестит ей вслед.

АГАФОН
С богом, милая! С богом!

Некоторое время сидит, понурясь. Потом, кряхтя и охая, хватаясь за спинку кровати, за стол, пробирается к окну. В серых сумерках его маленькая, чуть скособоченная за жизнь СТАРУШОНКА, подпираясь батожком, семенит по насту в сторону Таволжанки. Лыжи с ружьём волочатся на верёвке следом. Скрывается за бугром. АГАФОН прикручивает фитиль. Лампа гаснет.

13. НАТ. ПРОТИВОПОЛОЖНЫЙ БЕРЕГ ТАВОЛЖАНКИ СЕРЫЕ СУМЕРКИ

СТАРУХА втаскивает на берег через заросли тальника лыжи, пробирается на дорогу... С противоположного берега Таволжанки в сторону Блиновских Починков начинается неширокая дорожка, по которой встарь вывозили на телегах железную руду. Вот по этой дорожке, которую местные почему-то называют Хорошавинской, и ударилась СТАРУХА, намереваясь достичь Починков до того, как наст под ногами начнёт проваливаться. Поначалу приходится тяжеленько, всё в гору да в гору. А потом, пообвыкнув, за какой-то час отмахала километра три с гаком. И когда остановилась на полянке, дух перевести - так и обомлела. Небо над полянкой разалелось, да по алому полю берёзки пушистые тонким серебром вытканы. Веточка не дрогнет. А как иней с какой начинает осыпаться, радуга в инистом облачке падает, мерцает до самого низу и словно бы в снег у комля уходит...

На Блиновские Починки, где Тимофей Дёмин покос держал, да где лога крестом легли, СТАРУХА добирается только к полудню. Снежная корка на открытых местах сильно размякла, то и дело начинает проваливаться. Но СТАРУХА потачки себе не даёт. Посидит на лыжах, передохнёт и идёт дальше - глухарей искать.

СТАРУХА
Где они, эти наброды-то ихние?

На другой стороне оврага, далёкой, залитой солнцем, ярко рдеют в хвойнике медные стволы сосен, разворачиваясь по гребню весёлым жёлтым частоколом.

Она медленно подвигается по гребню оврага в негустом еловом подросте. И чем глубже в овраг, тем сосняк становится реже, корявей, а подрост мало-помалу переходит в ельник, тоже, впрочем, негустой. С проплешинами и полянами.

На одной из полян СТАРУХА примечает полусгнившее остожье, обнесённое едва заметной из-под снега изгородью. Сама не зная зачем, начинает сползать по крутому склону вниз, то хватаясь за колючие ветки, торчащие из снега, то упираясь ногами в корявые тугие стволы. Здесь, на теневом склоне, наст держит крепко. Но, потеряв вдруг опору, СТАРУХА падает на спину и, кувыркаясь с боку на бок, летит вниз, да так, что не чает уже и костей собрать. Наконец, вся измятая, поцарапанная, проваливается в какую-то заснеженную впадину и остаётся лежать. Лыжи с привязанным поверх дробовиком катятся далеко внизу, звонко ударяясь о стволы. Кой-как оправившись, разговаривая сама с собой, СТАРУХА покорно лезет следом.

СТАРУХА
Господи! Господи! Да куда хоть, куда идти-то? Овраги эти, окаянные, пока их обогнёшь, версты три крюку дашь, не меньше. По солнцепёку-то, по колен в снегу... Поди-ка отыщи, где у них нахожено. Это легко сказать - найти. А поди попробуй. Да и есть ли они тут, может, переместились куда? Сам же сказывал, с сосняка на сосняк кочуют, ежели почка местами померзла, или ещё чего?

И вдруг старая спотыкается на полуслове. Да так с разинутым ртом и замирает. Как вкопанная, боясь двинуться и даже шевельнуть рукой. Откуда-то сзади... сбоку, то ли ей кажется, кто-то упорно и тяжело смотрит ей в спину. Дрожа каждой жилкой, готовая вот-вот закричать, СТАРУХА медленно поворачивает голову и... никого! Она стоит на краю неширокой, в пятнах солнца проплешине. Кругом ельник вперемежку с горькой осиной, и осинник помельче снизу начисто обглодан зайцами. Тут же, меж стволов, жёлтый заячий помёт.

А взгляд есть, но теперь уже в лицо. И, как ей кажется, идёт из кустов, с дальнего угла проплешины.
Однако вокруг никого, разве лишь из-под снега перед кустами торчит какая-то непонятно вывороченная коряга с бурым, в руку толщиной, обрубленным корнем. СТАРУХА шевельнулась, хотела уже спятиться и убраться с поляны. И так бы, наверно, сделала, но обрубок вдруг дрогнул и слегка вытянулся. Чуть-чуть вверх... Дрожащей рукой, не решаясь поднять её выше, ко лбу, СТАРУХА мелко-мелко крестит себе живот.

СТАРУХА
Лешак знает, может, и почудилось чего с перепугу-то?

Но как только коряга утверждается в поле её зрения, бурая кора на ней, словно бы выступая из тумана, покрывается вдруг пером. А корявый обрубок, который она вначале приняла за корень, становится шеей с бородатым куриным утолщением на конце. Шагах в двадцати перед СТАРУХОЙ сидит на снегу здоровенный, кряжистый глухарина. И наблюдает. Вытянутая вполоборота мощная шея, глаз-бусинка - всё дышит настороженным, внимательным любопытством.

СТАРУХА
(закадровый бабкин голос?)
Вот уж воистину сказывают - не глазами, а головой человек видит. Сколь разов глазами-то натыкалась, а поди ж ты... Коряга и коряга. Тьфу! Пропади ты пропадом, как напугал, окаянный! Вишь, сидит, думает, поди: что, мол, за чуда за такая тут объявилась?

Спотыкаясь, проваливаясь на залитой солнцем проплешине. СТАРУХА направляется прямо к глухарю. Ей почему-то кажется, что она сейчас подойдёт к нему, возьмёт, как курицу, подмышку и понесёт домой. То-то старик обрадуется. Вишь, здоровущий какой. Пожалуй, и не донести будет... Краем глаза глухарь внимательно следит за СТАРУХОЙ и, чем ближе она подходит, совсем по-куриному то втягивает, то вновь вытягивает шею. Когда же расстояние между ними сокращается до десяти шагов, глухарь вдруг разворачивается и, забавно переваливаясь на снегу, не спеша, ковыляет в сторону.

СТАРУХА
Буся... Буся... Буся...

Всё ещё не веря, что глухарь может вот просто так взять и уйти, СТАРУХА заметно наддаёт ходу. Однако, с виду неуклюжий, глухарина передвигается довольно быстро. Его широкая спина уже мелькает в реденьких кустиках за полянкой.

СТАРУХА
Буся... Буся... Буся...

Она проворно продирается сквозь кусты следом. Глухарю, наконец, надоедает эта глупая игра в догонялки, он приседает, подпрыгивает и, тяжёлый, с каждым взмахом словно выстреливая из-под крыла, поднимается и низко летит вдоль оврага в сторону. СТАРУХА так и плюхается в снег, едва не плача от обиды. Впрочем, глухарь далеко не улетает. Он садится, примерно, шагах в семидесяти, с треском и грохотом забирается на деревья, в самую густерню... Только сейчас СТАРУХА спохватывается, что её ружьё вместе с лыжами въехало куда-то в сугроб, да там и осталось.

СТАРУХА
Вот же дура-то старая. Вовсе из ума выжила!

Выбранив себя на чём свет стоит, СТАРУХА кой-как поднимается и идёт искать ружьё. Но перед тем оглядывается еще раз, чтобы приметить место, куда сел глухарь...

Свой дробовик вместе с лыжами она находит не сразу, а когда находит, то оказывается, что ствол до самого бойка забит снегом. Приходится старой выламывать прут и ивовым прутом выковыривать из ствола снежную пробку. Пока разыскивала, ковырялась да пока возвращалась по размякшему снегу на старое место, времени проходит немало. И уж сколь ни лазила потом по этой проклятой густерне, сколь ни таращилась, ни озиралась, увидеть ничего не смогла.

СТАРУХА
Будто в воду канул... То ли улетел окаянный ещё дальше, то ли затаился где?..  Пока не наступишь ему на хвост, не выгонишь.

После этого лазанья у СТАРУХИ едва хватает сил выбраться на солнышко да наломать поверх лыж пихтового лапника. Тут и прикорнула, свернувшись калачиком, задремала от усталости, едва приклонив на пихту седую голову. И уже сквозь дрёму, СТАРУХА почувствовала, как оживает без неё огромный лес: какие-то отовсюду слышатся шорохи, писк, чья-то побежка, странное гуденье и в порывах ветра однообразный стон и скрип умершего на корню дерева...

Тем временем солнышко успевает откатиться на запад, пунцовеет, и в его вечерних лучах сугробы окрашиваются в утомительный для глаз тревожный оттенок. Вдобавок ко всему стало заметно холодать, и с запада порывами начал дуть стылый, пронизывающий ветер... Сон как рукой сняло. Завозилась старая, со скрипом в костях подымаясь с лежанки, снарядилась куда бы бежать? Да так и села.

СТАРУХА
(озирается)
Но, куда теперь? Куда идти-то? Ноги только мять понапрасну. Сам не раз, не два сказывал: коли, наброды где сыскала, глухариные, сиди себе тихо. Жди зорьку. Оне сами себя объявят. Тогда уж ухо востро держи, не прокарауль песню.

Старуха достаёт из котомки свой узелок. Чистит картофелину. Ест, посыпая солью, заедая хлебом. Отобедав, убирает остатки обратно в котомку. Но сидеть на одном месте дольше становится невмоготу. Так намерзлась, что на железное ружьё, воткнутое прикладом в снег, глянуть холодно.

СТАРУХА
Вишь, примораживает-то как? Брр!

Стягивает зипун по поясу гасником, застёгивает на все пуговицы. Поправляет платок с шалью. Мороз и в самом деле разыгрался не на шутку. Зорька уже в полнеба, и из глубины оврага по склонам тихо надвигаются тяжёлые ночные сумерки.

СТАРУХА
Сам говорил, если зорька сухая, морозная, да ещё ветер встречь дует, они так и просидят молчком, голоса не услышишь.

Затосковала старая, окончательно теряя веру в свою глупую затею. И уже в который раз выбранила себя за того глухаря, которого днём так бестолково выпустила из рук.

СТАРУХА
Вот теперь и сиди тут, грызи локти-то. А то бы уж возле дома была. Ох, господи... Дура набитая!


А тут ещё с осины, сверху откуда-то, капать начало. И без того знобко, зуб на зуб, кажись, не попадает. Утёрлась старая рукавичкой, отодвинулась, про себя думает:

СТАРУХА
Может, хоть успею на дорогу выбраться? Пока совсем не стемнало. А то ведь как отсюда, из оврага этого выберешься, так и дух вон. Не молоденькая, чай, по горкам-то лазать...

И вдруг опять капнуло.

СТАРУХА
Вот те на! Это откуда бы тут воде быть? Наст эвон какой схватился.

Глядит СТАРУХА вверх - и, действительно, по осине, по стволу водичка струится. С нижней ветки капля по капле на неё падает. Потом перестало. Только было голову опустила, задумалась, мимо носа мелькает что-то и в снег шлёпается. СТАРУХА даже вздрогнула. Смотрит с опаской. Потом нагнулась, рукой пощупала. Помяла... Тёплое? Понюхала - помёт!

СТАРУХА
Батюшки-светы! Помёт! Не иначе сидит кто?

Задирает СТАРУХА голову и давай глазами меж сучьев шарить. Осина, под которую она ткнулась, когда надоело бродить по лесу, оказалась вплотную к ёлке, как бы в обнимку. Обе высокие и ветками одна в другую проросли. Чёрта лысого в такой густерне увидишь. СТАРУХА уж и так и эдак ладится, и шею-то вытянет, и обнаружить-то себя боится, прямо в жар всю бросает. Потом, как бы про ружьё опять не забыть, руку в карман суёт. Патрон, который посветлее и вроде бы понадёжнее, его в ружьё... А ружьё - ствол ледяной, пальцы липнут. Осторожно, стараясь не клацать, переламывает и в ствол кой-как с трудом патрон окаянный... Не лезет. А как закрывать стала, лязгнул дробовик - прямо пОтом всю до пят прошибло. Затаилась старая, вздрогнуть боится, не скоро в себя пришла. Наконец, волоча ружьё, на карачках, тихо-тихо, как только можно, стала пятиться от осины, чтобы на красном небе, на зорьке, сучья резче просматривались. Отпятилась сажен десять за кустики, замерла... Так, дрожа всем телом от холода и напряжения, просидела в кустах, бог знает, сколько времени. И дождалась!

В чёрных ветках вверху что-то ворохнулось с глухим коротким стуком. И замерло.
Шуршит, падая, подпрыгивает на ветках, сухая еловая шишка, долго-долго катится по насту вниз. Минут через пять из чёрного кружева ветвей, из-за стволов выдвигается на зарю расплывчатое, тёмное пятно и медленно начинает продвигаться по осиновому суку вправо. Падают вниз обломанные сухие веточки. Больше СТАРУХА ждать не стала. Как только чёрное пятно и чёрный сук отпечатываются на красном небе, она поднимает ружьё и стреляет, не целясь, прямо в закат. Гром, пламя, страшный удар в плечо, и СТАРУХА, выронив ружьё, плашмя валится на снег. И тотчас на коленках, сквозь кусты, напролом ползёт к осине. Разноголосое, как отдалённый гром, эхо перекатывается у самого горизонта.

Сквозь густое облако дыма СТАРУХА не видит, как тяжело, путаясь в ветках, цепляясь за них, ломая, падает глухарь. Как, сорвавшись, грянул оземь и забился бородатой головой о твёрдый наст, мелко-мелко дрожа лохматыми лапами.

СТАРУХА огибает осину... Её дичь, её добыча лежит тут на снегу, неловко подломив крыло, огромная и неподвижная, взятая с бою. Какой-то звериный, древний звук помимо её воли вырывается из гортани клекочущим, торжествующим смехом. Несколько успокоившись, она вспоминает, что стреляла старым патроном, не целясь, и тщательно осматривает добычу. Ни пятен крови, ни видимых следов дроби, кажется, нет. Чувствуя, как у самой всё ещё звенит в ушах, лопается что-то, усмехнулась, стягивая глухарю лапы гасником.

СТАРУХА
Контуженной, поди? Эдак-то грохнуло.

Стараясь больше не терять ни минуты, не мешкая, СТАРУХА укладывается в дорогу. Наконец, всё готово, и, подхватив батожок, бодро карабкается старая вверх по скрипучему насту, держа закат постоянно с левой стороны. Но, сгоряча пробежав шагов полтораста, чует, как глухарь, вздетый, словно котомка, через плечо, наливается непомерной тяжестью и до боли оттягивает лямку. К тому же, бородатая голова, как ни пыталась она подтянуть глухарину выше, волочится, стукаясь о пятки, а из клюва пузырится, мажется по снегу чёрная кровь. Пришлось остановится и сделать из лыж какое-то подобие салазок, а добычу приторочить сверху на дробовик. Пока СТАРУХА возится с лыжами, а потом выбирается из оврага, путаясь в кустах, да пока отыскивает дорогу, по которой добиралась сюда утром, закат превращается в узенькую, жёлтую полоску. Подгоняемая темнотой, внезапно нахлынувшим страхом, пробегает она в гору не меньше версты. Притомившись, встаёт, с трудом переводя хриплое дыхание и озираясь. Один чёрный лес по обеим сторонам да белая, расплывчатая дорожка кой-как ещё угадываются глазом.
Так и пошла, пугаясь то куста на дороге, то поворота, за которым непременно что-то таилось и должно случится. Вдруг, словно в подтверждение тоскливым мыслям, за спиной в полуверсте, а может дальше, СТАРУХЕ почудился странный звук, похожий на вой.

Боясь даже вздохнуть, она не сразу поворачивает голову. Долго вслушивается, освободив ухо от шалей: вроде тихо? Выдыхает из груди спёртый воздух... Хрип, вой.

СТАРУХА
Господи, да никак в горле воет?

Поболтала старая пальцем в ухе. Головой потрясла. Ещё раз вдохнула-выдохнула.

СТАРУХА
Застудила горло, поди-ко? Эдак воет...

Но уж, лыко в строку, вспомнила про дурашку Шарика, которого месяц назад загрызли волки. И рука сама собой перекрестила живот.

СТАРУХА
Господи, господи, только бы на угор взойти, а там... Там уж и дома.

Успокаивая себя, уговаривая, СТАРУХА идёт всё быстрей, порой едва не бежит. Но хотя, действительно, дышит хрипло, со свистами, а всё не может отделаться от тошнотворного страха: а вдруг? Вдруг волки? Вскоре она выходит на угор, на большую поляну с одинокой берёзой в центре. Отсюда, хотя и отлого, но дорога идёт уже вниз до самой Таволжанки. Поравнявшись с берёзой, СТАРУХА останавливается поправить одежду, передохнуть... И вдруг опять, но явственнее, ближе, и почему-то справа от дороги, а не сзади, точь-в-точь так же раздаётся вой! Да с переливами...

Вмиг старая отяжелела, ноги делаются ватными, и уже как в кошмарном сне, кажется ей, что она едва ползёт по бесконечной равнине, вся на виду, а сзади огромными прыжками приближается, настигает, наваливается смрадное, зловонное... С клыками! Не смея обернуться, деревянными пальцами СТАРУХА отвязывает глухаря, ружьё, закидывает за спину, встаёт на лыжи и - пошла, поехала под гору всё быстрей, быстрей, быстрей...

Широко расставив ноги, вглядываясь изо всех сил в стремительно выворачивающиеся кусты, СТАРУХА тенью скользит по мрачному лесу и сквозь шорох и скрежет лыж чутко ловит лесные звуки. Ветер сбивает на затылок шаль, платок и, обжигая лоб, хлещет седые волосы.

И в третий раз, но теперь уже слева и много впереди в ушах всё тот же раздаётся вой...

На миг, только на миг отвлекается СТАРУХА на вой, слегка поворачивает голову, и тот же час случайная рытвина, перепад, и она, теряя равновесие, с треском раздирая на ленты зипун, вламывается в кусты и падает далеко за обочиной. Сверху сыплются на голову какие-то палки, сучья, сухой лист. Ещё не успев вскочить, догадывается: повалила навес от дождя. До войны тут, помнится, драли корьё. Под ногой с сухим, звонким треском хряпает ветка. Кол, попавший под руку, тоже оказывается сухим и лёгким. Исцарапав руки, СТАРУХА мигом сгребает всё в кучу и со спичками в руках припадает возле. В висках тяжело, часто бухает кровь. А деревянные пальцы, словно и не её, медленно-медленно крутят коробок, поворачивая его картинкой кверху, чтобы не рассыпать спички. Выдвигают, и не с того конца. Выдвигают во второй раз, теперь с другого. Долго-долго цепляют спичку и, когда удаётся чиркнуть, головка отламывается и отскакивает в сторону. Шипит на снегу. Вторая спичка ломается, даже не вспыхнув... Третья... Четвёртая! Наконец, в куче листьев появляется язычок пламени, и куча укутывается дымом.

14. ИНТ. ГОРНИЦА В ИЗБЕ НОЧЬ

Весь день с утра АГАФОН проворочался с боку на бок, так и не сомкнул глаз. То подымался, через силу. Глядел в окно. Сидел на лавке, подолгу откашливаясь. Снова валился в постель. Ходил по избе. А к ночи, когда углов в избе не видать стало, и вовсе встревожился.

АГАФОН
Заплутать в тех местах, куда ушла старая, вроде немудрено. Дак ведь не раз, не два вместе на Починках бывали?..

Но убедить себя у Агафона не получается. Ночь на дворе. Кой-как подымается, идёт к двери. Снимает с гвоздя заношенный ватник. Набрасывает на плечи.

АГАФОН
В тайге - не дома. Мало ли, вдруг случилось чего?.. Ох, неладно сделали. Дурень старый, повёлся!
Держась за косяк, АГАФОН засовывает ноги в бродни. Выходит.

15. НАТ. КРЫЛЬЦО НОЧЬ

АГАФОН стоит на крыльце. С тревогой вглядывается в темноту. Но морозит изрядно, да ещё с ветром. Он вдевает руки в рукава. Запахивает полы. Но продолжает стоять.

АГАФОН
Эва, морозит как... Жива ли, голубка?

И вдруг... Выстрел! АГАФОН охает и наставляет в сторону седое, огромное ухо.

АГАФОН
Вроде недалече? С полверсты будет, нет? Темень эдакая, по кому бы это?.. Ах ты! Да ведь знак подает старая. Никак стряслось чего? Повредилась, поди, не иначе.

Поспешает в избу.

16. ИНТ. ГОРНИЦА НОЧЬ

Агафон впотьмах, на ощупь, отыскивает чего бы такое надеть. Находит старые галифе, долго ищет под кроватью носки. Ругается.

АГАФОН
Куды, лешак их, подевались?

Догадывается, наконец, разжечь керосинку. Одевается при свете. Ноги засовывает в старые, подшитые валенки, на голову - малахай и, была не была, надо идти за Таволжанку, искать старуху.  Уже в дверях АГАФОН чертыхнул себя - забыл дурак потушить лампу. 

Вдруг за окном, на белом, мелькает быстрая тень и исчезает. Скрипят ступени. Агафон поднимает лампу над головой и оборачивается к двери. На пороге стоит его СТАРУХА. Простоволосая, ни платка, ни шали, без рукавиц. Вся в снегу. Ружьё за спиной. И глухарь! Она прижимает глухаря к груди, как ребёночка, крепко придерживая за стянутые гасником лапы. АГАФОН с лампой в руке шагает было к СТАРУХЕ, но она отшатывается в сторону, крепче прижимая к себе птицу... АГАФОН стоит, озадаченный.

АГАФОН
Да ты никак не в себе, мать?

С глухим, мёрзлым стуком глухарь падает на пол.

СТАРУХА
Тсс!

Хлопает дверью, быстро накидывает крючок. Озирается. И мимо АГАФОНА, крадучись, семенит к окну. Влипает носом в стекло.

СТАРУХА
 Волки...

На старухиной спине, на боках из зипуна клочьями торчит вата, свисают лоскутья. Наконец, задёрнув занавески, она без сил опускается на лавку. Плачет, закрывая лицо исцарапанными руками.

АГАФОН
Эко ведь запугала себя, голуба. Всё не в уме будто.

Бормочет АГАФОН, начиная понемногу соображать, в чём тут дело. Снимает со СТАРУХИ ружьё.

АГАФОН
Да кабы волки, не сидеть бы теперь здеся.

Он лезет в шкапчик на стене, вроде как за валерьянкой. Что-то роняет. Гремит посудой.

АГАФОН
Не надо... Не надо одну-то пущать было. В одиночку человек легко разум теряет. Старому, вишь, дурню мясца захотелось. Ох, жаль моя... голубка. Дались же тебе эти волки.

АГАФОН сопит, хлюпает носом и подозрительно долго возится, и шарит в не нужном ему шкапчике.

17. ИНТ. ИЗБА ГОРНИЦА ДЕНЬ

Через окна в горницу щедро льются потоки мартовского солнца. В горнице чисто, опрятно, даже старикова постель заправлена, а на подушки наброшена кружевная накидка. Жарко топится печь. В устье печи греется чугунок с водой. СТАРИК сидит на лавке подле окна, дощипывает глухаря. СТАРУХА, румяная, весёлая, подле стола, чистит лук с картошкой. И рассказывает про свои приключения, азартно размахивая руками. То делает испуганное лицо. Озирается. Смотрит из-под руки туда-сюда. Ахает.
"Батюшки-светы!"  Изображает скрадывание. Грозит кому-то пальцем... АГАФОН покачивает головой, гымкает, усмехается в усы.

АГАФОН
(голос за кадром)
А уж и врёт, поди-ко, старая, ей-ей... В глаза врёт.

Тяжёлая Агафонова рука ласково опускается на старухино плечо.

АГАФОН
Готово, Таисья Егоровна.

Выкладывает ощипанную тушку птицы на стол. СТАРУХА клюкой ворошит головни в печи. Берётся за ухват. Вместе со СТАРИКОМ пристраивают тушку на рога, и СТАРУХА, орудуя ухватом, опаливает тушку на жару.

СТАРУХА
Наталью с детишками угостить надо бы. Она давеча целую кринку молока приносила.

АГАФОН согласно кивает.


 КОНЕЦ