Амарант

Сколько еще отдать нужно влаги,
Наконец, чтоб усвоить урок?
Неиссякаем запас моей фляги,
Неувядаем цветок.

Мы вошли в этот город на исходе июня: толпа оборванцев, не иначе. Назвать себя армией язык не поворачивался. Мы больше походили на стаю побитых и голодных псов: стоптанные ботинки, истлевшая форма, обмотанные проволокой треснувшие цевья и ржавые стволы. Никаких знаков отличия, флагов и ничего, хотя бы отдаленно напоминающего организованность и дисциплину. Признаться, после стольких боев, потерь и засад мы позабыли, есть ли среди нас офицеры. Быть может, они и были, но вероятнее всего, сами не помнили об этом. Неизвестно, как долго мы были в пути. Мы просто шли, изредка переговариваясь меж собой: кто-то, обхватив себя за локти и опустив голову, кто-то, глядя в небо и грустно улыбаясь. После оставшихся позади злоключений хотелось лишь отдыха и покоя. Необходимо было разбить лагерь, определить потери и поставить новую задачу. Ни на что другое мы были тогда не способны. Мы шагали по извилистой, с выбоинами дороге, которая ползла бесконечной змеей по холмам. Вдоль нее, по обеим сторонам, поскрипывая, величаво покачивались каштаны своими плодами, напоминая средневековое оружие. С вершины очередного холма нам показался небольшой город. В вечерних сумерках угадывались силуэты его домов, свет в окнах не горел, и на подступах к нему не было никаких признаков жизни. Мы остановились в раздумьях.
— Вроде ничего.
— Нет.
— Там могут быть люди, которые нуждаются в помощи.
— Я сказал: нет.
— Мы можем там остановиться и перевести дух.
— Ты забыл, как мы дохли как мухи, валились на землю один за другим, как болванчики? Мы так и не поняли, когда по нам начали лупить. А все из-за того, что кто-то из вас, недоумков, увидел милый домик и детишек, играющих на лужайке. Не помнишь, как эти ангелы во плоти подняли спрятанные в траве стволы и, улыбаясь, принялись палить по нам? А потом посыпались стекла, и стали стрелять еще и из окон, из травы, со стороны леса. Если бы не дым, то мы бы оттуда не выбрались. Неужели у тебя, идиота, настолько короткая память? Неужели ты, мать твою, не помнишь этого? Мы до сих пор не знаем, сколько нас там полегло. Я не помню, когда в последний раз нормально спал, мне кошмары снятся: белые рубахи, светлые волосы в свете солнца и эти жуткие улыбки. Святая простота, твою мать!
— Мы можем послать разведотряд, я могу его возглавить. Неизвестно, как долго нам придется идти, если мы обойдем этот городок.
— Этот городок может стать твоим последним пристанищем, и, к пущей беде, не только твоим. С чего ты взял, что вправе рисковать всеми? Посмотри на нас: живые мертвецы. На что мы годимся? У многих из нас нет сил даже говорить.
— Мы можем занять это место, закрепиться там, сделать его своей крепостью. Местные могут поделиться припасами в обмен на защиту. Кругом полно наёмников, головорезов. Я помню о наших потерях, но и ты ведь помнишь, что мы по-прежнему семьсот тринадцатый «Амарант». Многие нуждаются в нашей помощи, особенно сейчас. Это ведь наше призвание. Мы вымотаны. Я не хочу больше бежать: скитаться в поисках не пойми чего. Мы устали бежать и бояться. Лучше умереть в бою, чем от голода и вечного страха. Если потребуется, я готов отправиться туда сам.
— Бред! Мы оба знаем, что один ты туда не пойдешь, придется, стало быть, как всегда, вместе. Но ответственность тебе придется взять на себя.
— Так точно, глас разума!
Когда мы подошли к городу, перед нами предстали массивные, широкие ворота. Створы были приоткрыты, они скрывали за собой широкую дорогу, вымощенную камнем.
Ворота открывались вовнутрь. Я толкнул створку прикладом и медленно шагнул за ворота. Дорога лоснилась от недавно прошедшего дождя. Слышно было только шуршание нашей формы и позвякивание полупустых фляг. Мы стали медленно продвигаться вперед, поглядывая по сторонам. Почти стемнело, и вдоль улицы засветились фонарные столбы, явившие трёхэтажные серые дома.
— Если это снова западня, то я самолично забью тебя лопаткой. Я патрона на тебя не израсходую.
— Ох, я думал, ты будешь прикрывать меня. Не волнуйся, если это западня, то тебе будет не до того. Не думай о плохом. Помни о силе мысли и слова. Они ведь материализуются.
— Иди к черту. Самое мерзкое случалось с нами тогда, когда мы меньше всего этого ожидали.
— Это как-то связано с твоим из раза в раз повторяющимся кошмарным сном? Как там... Улыбка поверх наставленного на тебя ствола?
— Заткнись, или, богом клянусь...
— Бога нет. Пора бы уже уяснить...
— Это тебя, кретина, нет. Если ты не заткнешься, я разверну всех и оставлю тебя тут одного.
— О нет. Мы оба знаем, что этого не случится.
В верхнем этаже одного из домов что-то промелькнуло. Мы насторожились. Справа, слева и позади нас, на последних этажах, носились дети. За запыленными окнами они походили на оживших кукол в жутких нарядах. Движение прекратилось. Они развернулись и все разом прильнули к стеклам. Они глядели, не моргая. Уголки их губ медленно поползли вверх.
— Лорд командующий, твое любимое.
— Сукины дети.
— Как знать.
— Держите их на прицеле. Огонь по команде.
Они сомкнули губы и подняли брови. Затем все как один развернулись и исчезли во мраке комнат.
— Что за дьявольщина?
— А это ещё кто?
Посреди перекрёстка стояла невысокого роста девочка и разглядывала нас. Она медленно подняла руки и улыбнулась.
— Здесь ничего хорошего нет. Тебе бы уйти.
Всем своим видом она внушала доверие и вселяла спокойствие. Мы видели её впервые, в этом не было сомнений, но возникло чувство, будто встретил близкого человека, которого очень давно знаешь и любишь. Она смотрела на нас своими большими красивыми глазами и пронзала ими насквозь. Так смотрит нашаливший ребёнок, который заведомо знает, что ему всё сойдёт с рук. Хотелось бросить всё и обнять её, начать убеждать, что всё непременно будет хорошо, несмотря на то, что вроде бы ничего и не произошло. Она была до того милой и хрупкой, что от одного её вида наворачивались слёзы. Возникало желание спрятать её и тайком ею любоваться. Мы готовы были стоять насмерть, защищая её, пусть и не было ясно, от кого и зачем.
— Самаритянин, я тебя уверяю, здесь ничего такого примечательного. Мы отлично справляемся.
После этих слов она вытянула вперёд свою изящную шею и несколько раз кивнула, округлив глаза. Мы стояли молча, разинув рты.
— У нас есть вода. Мы можем разделить её с вами.
— У вас? Разделить?
Широко улыбаясь, она чуть наклонилась вперед, резко запрокинула голову и тихонько рассмеялась. Этот её смех был до боли знаком. Мы стояли, переминаясь с ноги на ногу, и улыбались, как умалишённые. Свет задрожал, но, как только она перестала смеяться, фонари засветили ещё ярче.
— Алонсо, ты забавный малый, и именно поэтому я даю тебе шанс взять ноги в руки и повернуть восвояси.
— Алонсо? Ты, видимо, путаешь меня с кем-то. Сюда часто захаживают?
Она нахмурила лоб, приподняла бровь и приоткрыла рот, обнажив два передних безукоризненных зуба.
— Путаю? Ничего я не путаю. Ты верно думал, что я не узнаю тебя без клячи и пухляша? Здесь он пришелся бы как нельзя кстати.
— Что? Это ты от волнения. Ты напугана. Здесь есть взрослые? Кто о вас заботится?
Она шагнула вперед и скрестила на груди руки.
— Разве я выгляжу напуганной? Мне начинает это надоедать. В последний раз говорю: разворачивайся.
— Тебе грозит опасность. Я это чувствую. Я никуда не уйду, пока не выясню, что здесь происходит.
— Весьма опрометчиво, дорогуша.

На вершине бархана стояли три человека в серых бурнусах. Их лица скрывали куфии, на глазах были солнцезащитные очки. В руках они держали короткие автоматы с голографическими прицелами. Они стояли и беспокойно осматривались. Один из них кивнул, и они стали медленно спускаться, мешая песок ботинками.
— А если мы его не найдём?
— Рано или поздно найдём.
— Мы уже пять дней в пути, и после плато у нас не было никаких зацепок. Ты уверен, что его не было среди трупов?
— Уверен. Двадцать семь тел, и его среди них нет. Только его и нет. Не кажется тебе это странным?
— Может, ты его не узнал?
— Я не мог его не узнать. Мы с ним были знакомы ещё задолго до светопреставления. Один из лучших. Когда ситуация казалась безнадёжной, отправляют его. Никаких потерь никогда, разве что раненые. Он всегда на несколько шагов впереди, никогда не просчитывается. Но в последние дни, когда я его видел, он вёл себя странно. Глядел куда-то вдаль и что-то бормотал. Потом я узнал, что он потерял фотографию дочери, которую у него похитили ещё перед началом всего этого. Он стал говорить, что забывает, как она выглядит, и всё глубже уходил в себя. Однажды во время одиночной вылазки он угодил во вражеский тыл и, оставшись без еды, питался одним амарантом, пока не удалось наладить связь со своими и за ним не пришли. Его нельзя убить, разве что он сам не позволит. А он не позволит.
В тишине раздался чей-то смех. Люди пригнулись и приготовились стрелять.
— Что за чёрт? Кто здесь может быть?
— Les petits gourmets. Солнце садится. Нужно идти, здесь нельзя останавливаться.
— Кто? О чём ты?
— Не сейчас. Ходу.
Позади них, примерно в трёхстах метрах, среди песка и руин, лежало прислонённое к колонне тело с выклеванными глазами, без ног и рук. Рядом лежала помятая пустая фляга и выгоревший на солнце блокнот. Невдалеке важно расхаживали стервятники.

05.11.25