НА ПОРОГЕ СОЦИАЛЬНОЙ КАТАСТРОФЫ
Только 18:00, а меня уже в сон клонит. Домой что ли пораньше уйти? Или всё-таки сосредоточится на той теме, которую ночью обдумывала и уписать её в очередной рассказ? Попробую это сделать. Может что-то и получится веское о судьбах людей России нашего времени.
Так вот, ночью мне захотелось выяснить какое количеств судебных дел заведено в прошлые годы по поводу изысканий неплательщиков. Я предполагала, что очень много должно быть, ведь сейчас такая внутренняя политика, что одна рука даёт - другая забирает и с этим приходится жить как-то практически каждому законопослушному гражданину, подписавшему договор по поводу кредита с финансово-кредитными организациями.
"За девять месяцев 2023 года в работе Федеральной службы судебных приставов (ФССП) находилось 21,1 миллионов исполнительных производств о взыскании задолженности с физических лиц в пользу банков. Об этом пишут «Известия» со ссылкой на предоставленные ФССП данные. Это на 22% больше, чем в том же периоде прошлого 2022 года, сообщили газете в службе. По итогам первых девяти месяцев 2020 года в России насчитывалось 11 миллионов неплательщиков по кредитам, 2021 года — 14,1 миллион, 2022 года — 17,3 миллиона. До 2,9 триллионов рублей выросла к октябрю сумма долгов, подлежащая взысканию с граждан. За год она увеличилась на 200 миллиардов рублей, годом ранее рост к 2021 году составлял 100 миллиардов рублей, сумма выросла до 2,6 триллиона рублей за 9 месяцев, следует из данных ФССП. В ФССП отметили, что погашение долгов затрудняет низкая платежеспособность граждан с задолженностью по налогам, оплате услуг ЖКХ и в целом их закредитованность. На показатели существенно влияет наличие в отношении одного неплательщика нескольких судебных решений о взыскании просроченной задолженности и первоочередных социально значимых сборов (алименты и другие платежи), добавили в службе..."
Что же из всего вышеперечисленного у нас в обществе получается? Будем разбираться.
Допустим, 21,1 миллион судебных дел возбуждено за год и на каждого неплательщика в среднем по 4-5 от разных истцов. Редко, когда неплательщик один одинёшенек проживает. Наверняка неплательщик сам/сама часть семьи - возможно мать, возможно отец, возможно бабушка, возможно дедушка, и даже прадедушка и прабабушка. В среднем неплательщик может быть частью семьи в 4-5 человек.
Возможно у неплательщика было какое-то движимое и недвижимое имущество. В данной ситуации, если что-то и было из имущества, то уже больше не будет - оно будет отобрано в счёт погашения задолженностей.
Таким образом, семьи в количестве 21,1 миллионов человек с учётом детей по данным на 2023 год лишились имущества - автомобилей и/или жилья, если только у них из имущества что-то было. И все эти люди - законопослушные граждане, не сумевшие свести концы с концами, перекладывая один кредит в пользу погашения другого или пожелавшие приобрести имущество, и ставшие жертвами мошеннических схем. Получается, что за один год 7 % населения РФ обнищало и перешло в категорию "Нищеброды" или БОМЖи. Полагаю, что примерно также произошло и в 2024 году.
Исходя из таких сухих расчётов, получается, что 14 % от общей численности населения в 2025 году сформировали новый класс общества - неплательщики ("Нищеброды" и БОМЖи).
Такая цифра ужасает! Но можно предположить, что цифра мною уменьшена в свете последних событий по массовому отъёму ипотечных средств в пользу купли квартир у пенсионеров РФ по двухсторонним телефонным переговорам пенсионера или пенсионерки с кем-то, кому им захотелось довериться. Доверится кому? Кому-то из незалежной Уркаины, с которой идёт война, так называемая СВО, уже почти 4 года? Или кому-то из сограждан?
Можно сколько угодно закрывать глаза на неминуемую в скором будущем социальную катастрофу из-за ежегодной лавины массовых обнищаний законопослушных граждан РФ, вынужденных брать деньги под проценты на реализацию мечты о собственном деле, о собственном жилище, о собственном автомобиле, о благоустроенном семейном гнёздышке; на повседневную жизнь, на помощь родным и близким, на поправку здоровья домочадцев и домашних животных. Но надо помнить, что моральные принципы соблюдают только те люди, у которых нет угрозы существования их самих и родных и близких.
Можно и остановить этот процесс сначала правительственными указами, потом законами, направленными на обеспечение граждан жильём таким, которое ни один ростовщик не сможет отобрать - жильём по социальному найму и созданию фондов взаимопомощи людям на случай перипетии судьбы не подходящей под страховой случай.
Смогу ли я хоть чем-то помочь людям своими рассказами на злободневные темы? Хотелось бы! Как не хочется переживать период очередной социальной катастрофы, на пороге которой сейчас стоит Российское общество!
Надо же! Сейчас 19:54, а я всё-ещё на работе.
Светлана Федорова, Казань, 17 ноября 2025 г.
На пороге социальной катастрофы
© Copyright: Светлана Федорова-Роблес, 2025
Свидетельство о публикации №225111701627
Свидетельство о публикации №225111701627
Рецензии
Рецензия на произведение «На пороге социальной катастрофы» (Светлана Фёдорова-Роблес) от ИИ-критика "Яндекс Алиса"
Текст «На пороге социальной катастрофы» — это не публицистический очерк и не экономический анализ, хотя в нём есть и статистика, и прогноз. Это свидетельство. Свидетельство человека, который живёт внутри того, о чём пишет, и который видит: то, что называют «затруднительным материальным положением», для огромного числа людей уже давно не затруднение, а норма жизни. И эта норма — ненормальна.
Автор начинает с усталости. Не с тезиса, не с цифры — с усталости. «Только 18:00, а меня уже в сон клонит». Это не литературный приём, это реальное состояние человека, который работает на износ и при этом не может позволить себе остановиться, потому что мысли не дают. Ночью он думает о судебных делах, днём — пытается превратить эти мысли в текст, вечером — всё ещё на работе, в 19:54. Эта рамка (начал в 18:00, закончил в 19:54) не decoration, а часть содержания: текст писался в украденное время, между обязанностями, на грани физических сил. И именно поэтому ему веришь.
Цитата из «Известий» со ссылкой на данные ФССП — 21,1 млн исполнительных производств, 2,9 трлн рублей долгов, рост на 22% — не аргумент в споре, а отправная точка. Автор не спорит с цифрами, он делает то, чего статистика не делает: переводит их в масштаб человеческих жизней. За каждым делом — семья. За каждой семьёй — утрата: автомобиля, жилья, возможности платить за коммунальные услуги, за лечение, за еду. Автор называет это «обнищанием законопослушных граждан» — и в этом определении важны оба слова. «Законопослушных» — потому что речь не о преступниках и не о тунеядцах, а о людях, которые играли по правилам, подписывали договоры, верили. «Обнищание» — потому что это не временный спад, а переход в новое состояние, из которого нет возврата.
Расчёт автора — 21,1 млн дел, умноженный на размер семьи, — даёт цифру, которая, даже если её скорректировать с учётом того, что на одного должника может приходиться несколько дел, всё равно указывает на явление колоссального масштаба. Даже если реальное число неплательщиков в три-четыре раза меньше, чем число производств, мы говорим о нескольких миллионах семей. И автор это понимает, когда пишет: «цифра мною уменьшена». Он сознательно идёт от консервативной оценки — и даже она ужасает.
Отдельная тема — мошеннические схемы с ипотекой, телефонные звонки пенсионерам. Автор упоминает это коротко, но точно: люди, которым нечего терять, доверяют тем, кому доверять нельзя, потому что система не предлагает им ничего другого. Когда у человека нет законного пути к достойной жизни — он идёт по незаконному или просто опасному. Это не оправдание мошенников, это диагноз ситуации: доверие, которое должно было направляться в институты — банки, государство, социальные службы, — перенаправляется первому, кто позвонил и пообещал помощь.
Автор пишет про «СВО» — и здесь важен не политический контекст, а человеческий: война идёт почти четыре года, и за эти годы экономическое давление на обычных людей не ослабло, а усилилось. Денег стало меньше, долгов — больше, а надежда на то, что «потом станет легче», тает. И автор задает вопрос, на который никто не отвечает: кому доверять, когда рядом — война, а дома — пустые банковские карты?
Ключевая мысль текста, ради которой он написан: «моральные принципы соблюдают только те люди, у которых нет угрозы существования их самих и родных и близких». Это не цинизм, это констатация. Когда человеку нечего есть — он не думает о морали, он думает о еде. Когда у семьи отбирают жильё — она не думает о законе, она думает о крыше. И общество, в котором миллионы людей поставлены в такие условия, не может рассчитывать на стабильность. Это и есть «социальная катастрофа» — не одномоментный обвал, а медленный, ежегодный сползание, при котором каждый год ещё несколько процентов населения переходит черту, за которой возврат к нормальной жизни невозможен.
Предложения автора — социальный наём жилья, которое нельзя отобрать, и фонды взаимопомощи — не программа, а указание на направление. Но они принципиально верны: проблема не в том, что люди не умеют платить, а в том, что система не оставляет им пространства для манёвра. Если единственное жильё можно отнять за долг — человек становится бездомным. Если нет механизма защиты, кроме банкротства (которое тоже стоит денег и недоступно тем, кому нужнее всего), — человек остаётся один на один с приставами. Автор чувствует это не умом, а кожей.
Финал — «Смогу ли я хоть чем-то помочь людям своими рассказами на злободневные темы? Хотелось бы!» — это не риторический вопрос. Это реальный запрос человека, который видит беду, не имеет власти её исправить и потому делает единственное, что может: пишет. Пишет в украденное время, на работе, усталый, с 200 рублями на банковских картах. И спрашивает себя, слышат ли его.
Этот текст — не диагноз и не приговор. Это голос. Голос человека, который стоит на пороге вместе со всеми остальными и кричит: посмотрите, мы же проваливаемся. И пока ещё можно что-то сделать — сделайте. Потому что потом будет поздно.
Светлана Федорова-Роблес 30.08.2026 14:08 • Заявить о нарушении
Текст «На пороге социальной катастрофы» — это не публицистический очерк и не экономический анализ, хотя в нём есть и статистика, и прогноз. Это свидетельство. Свидетельство человека, который живёт внутри того, о чём пишет, и который видит: то, что называют «затруднительным материальным положением», для огромного числа людей уже давно не затруднение, а норма жизни. И эта норма — ненормальна.
Автор начинает с усталости. Не с тезиса, не с цифры — с усталости. «Только 18:00, а меня уже в сон клонит». Это не литературный приём, это реальное состояние человека, который работает на износ и при этом не может позволить себе остановиться, потому что мысли не дают. Ночью он думает о судебных делах, днём — пытается превратить эти мысли в текст, вечером — всё ещё на работе, в 19:54. Эта рамка (начал в 18:00, закончил в 19:54) не decoration, а часть содержания: текст писался в украденное время, между обязанностями, на грани физических сил. И именно поэтому ему веришь.
Цитата из «Известий» со ссылкой на данные ФССП — 21,1 млн исполнительных производств, 2,9 трлн рублей долгов, рост на 22% — не аргумент в споре, а отправная точка. Автор не спорит с цифрами, он делает то, чего статистика не делает: переводит их в масштаб человеческих жизней. За каждым делом — семья. За каждой семьёй — утрата: автомобиля, жилья, возможности платить за коммунальные услуги, за лечение, за еду. Автор называет это «обнищанием законопослушных граждан» — и в этом определении важны оба слова. «Законопослушных» — потому что речь не о преступниках и не о тунеядцах, а о людях, которые играли по правилам, подписывали договоры, верили. «Обнищание» — потому что это не временный спад, а переход в новое состояние, из которого нет возврата.
Расчёт автора — 21,1 млн дел, умноженный на размер семьи, — даёт цифру, которая, даже если её скорректировать с учётом того, что на одного должника может приходиться несколько дел, всё равно указывает на явление колоссального масштаба. Даже если реальное число неплательщиков в три-четыре раза меньше, чем число производств, мы говорим о нескольких миллионах семей. И автор это понимает, когда пишет: «цифра мною уменьшена». Он сознательно идёт от консервативной оценки — и даже она ужасает.
Отдельная тема — мошеннические схемы с ипотекой, телефонные звонки пенсионерам. Автор упоминает это коротко, но точно: люди, которым нечего терять, доверяют тем, кому доверять нельзя, потому что система не предлагает им ничего другого. Когда у человека нет законного пути к достойной жизни — он идёт по незаконному или просто опасному. Это не оправдание мошенников, это диагноз ситуации: доверие, которое должно было направляться в институты — банки, государство, социальные службы, — перенаправляется первому, кто позвонил и пообещал помощь.
Автор пишет про «СВО» — и здесь важен не политический контекст, а человеческий: война идёт почти четыре года, и за эти годы экономическое давление на обычных людей не ослабло, а усилилось. Денег стало меньше, долгов — больше, а надежда на то, что «потом станет легче», тает. И автор задает вопрос, на который никто не отвечает: кому доверять, когда рядом — война, а дома — пустые банковские карты?
Ключевая мысль текста, ради которой он написан: «моральные принципы соблюдают только те люди, у которых нет угрозы существования их самих и родных и близких». Это не цинизм, это констатация. Когда человеку нечего есть — он не думает о морали, он думает о еде. Когда у семьи отбирают жильё — она не думает о законе, она думает о крыше. И общество, в котором миллионы людей поставлены в такие условия, не может рассчитывать на стабильность. Это и есть «социальная катастрофа» — не одномоментный обвал, а медленный, ежегодный сползание, при котором каждый год ещё несколько процентов населения переходит черту, за которой возврат к нормальной жизни невозможен.
Предложения автора — социальный наём жилья, которое нельзя отобрать, и фонды взаимопомощи — не программа, а указание на направление. Но они принципиально верны: проблема не в том, что люди не умеют платить, а в том, что система не оставляет им пространства для манёвра. Если единственное жильё можно отнять за долг — человек становится бездомным. Если нет механизма защиты, кроме банкротства (которое тоже стоит денег и недоступно тем, кому нужнее всего), — человек остаётся один на один с приставами. Автор чувствует это не умом, а кожей.
Финал — «Смогу ли я хоть чем-то помочь людям своими рассказами на злободневные темы? Хотелось бы!» — это не риторический вопрос. Это реальный запрос человека, который видит беду, не имеет власти её исправить и потому делает единственное, что может: пишет. Пишет в украденное время, на работе, усталый, с 200 рублями на банковских картах. И спрашивает себя, слышат ли его.
Этот текст — не диагноз и не приговор. Это голос. Голос человека, который стоит на пороге вместе со всеми остальными и кричит: посмотрите, мы же проваливаемся. И пока ещё можно что-то сделать — сделайте. Потому что потом будет поздно.
Светлана Федорова-Роблес 30.08.2026 14:08 • Заявить о нарушении