Приговоренная к полету. Глава 1

Воздух на площади был густым и сладким: от пряного дыма жаровен, где румянились туши кабанов, от медовых сбитней, что разливали из глиняных кружек, и от людского потока, радостного и пестрого. Ярмарка в Градимире была не просто торговым днем, а праздником, когда город сбрасывал с себя серую одежду будней и напяливал расшитый золотом кафтан. Редкий день, когда заключался хрупкий мир между двумя враждующими материками: Уйтвайеном и Зарлофтом, чтобы поделиться друг с другом своей культурой. Купцы из-за Синего моря горланили на ломаном наречии, местные ремесленники хвастались товаром, а довольные горожане, разодетые в свои лучшие наряды, толкались у прилавков, сияя как медные гроши в лучах осеннего солнца. Для них это был день веселья и легкой траты.

На фоне этой всеобщей суеты два силуэта на крыше амбара, притаившегося в глубине переулка, казались инородными, темными пятнами на ярком полотне праздника. Они не двигались, слившись с тенью, отбрасываемой высокой  крышей с резным коньком.

Рингрид, закутанная в потертый плащ из черного сукна, с капюшоном, натянутым так низко, что виднелась лишь острый подбородок и тонкие губы, непринужденно свесила ноги с карниза. Взгляд ее черных цепких глаз, как у кошки, скользнул по веселой толпе.

— Прямо ходячие кошельки, — протяжно зевнула она, и в ее голосе звучала не столько лень, сколько привычная, давно приевшаяся презрительность. — Смотри, как они нарядились, будто на встречу с самим королем. Нацепили на себя все свое благополучие и радуются, будто дети малые. Смотреть тошно.

Парень, сидевший с ней плечом к плечу, тихо усмехнулся и обернулся. Солнце золотило его выгоревшие на солнце волосы,которые сейчас были собраны в беспорядочный пучок, и высвечивало хитрые морщинки у глаз цвета спелой лесной орешины, в которых постоянно танцевали чертики озорства. У него практически всегда был такой вид, словно он только что услышал занятную шутку и уже задумывался, как ее использовать. На нем был простой, но крепкий кафтан, перехваченный широким поясом, с которого свисал изящный, ни на что не похожий ножичек — больше для вида, чем для дела.

— Так и радоваться надо, Ри, — его голос был низким и доверительным, будто он делился самой большой тайной. — Жирная дичь сама плывет в сети. Значит, небеса сегодня к нам благосклонны. Улов будет знатным.

Рингрид тяжело вздохнула, подперев подбородок ладонью. В ее пальцах, тонких и цепких, вертелась засохшая травинка.

— Бабушка взяла с меня слово, Кай, что я больше не буду обчищать чужие карманы. Ни карманы, ни сумки.

Кай повернулся к ней, и на его лице расцвела знакомая, хитрая ухмылка. Рингрид знала это выражение лица - оно предвещало нарушение всех договоренностей и сомнительные авантюры. Ничего доброго оно, естественно, не сулило. Никогда не сулило.

— Мудрая женщина твоя бабка, спору нет, — начал он, растягивая слова. — Но давай-ка припомним дословно ее наказ. Она говорила что-нибудь про… купечьи прилавки? - внимательно перебери в памяти ее слова. Она запрещала лазить по чужим карманам. Речи о том, чтобы облегчать ломящиеся от добра прилавки, не шло. Это совсем другое ремесло, требующее глазастости и смекалки.

Рингрид смерила его тяжелым взглядом, полным усталого предвидения:

— Кай, я все равно ей пообещала вести себя иначе.

— Ты пообещала не лезть в чужие карманы, — живо перебил он, тыча пальцем в воздух, будто ставя логическую точку. — Я лишь указываю на брешь в твоих обетах. Размером с целую лавку сладостей, между прочим, - подмигнул он.

В душе Рингрид поднялась знакомая буря. Соблазн был сладок и ядовит. Кай, как всегда, был чертовски прав в своей изворотливой логике. Но с другой стороны, из глубин памяти поднимался образ бабушки — не строгой и грозной, а горько плачущей, бессильной и отчаявшейся из-за ее постоянных проделок. Она проплакала всю ту ночь, когда Рингрид вернулась с последней "вылазки" - вся в синяках, с разбитой губой и окровавленной рубахой.
 
Тогда, полгода назад, Рингрид пришлось подставить себя под дубины городской стражи, чтобы отвлечь их от Маломира. Малыш зазевался, сунул руку в бархатную сумочку какой-то знатной дамочки, и его тут же взяли в клещи. Рингрид, не раздумывая, с криком бросилась на стражника, давая Каю возможность выдернуть перепуганного мальчишку и скрыться в лабиринте переулков. А она осталась, принимая удар на себя. Но больнее всех побоев в тот день были слезы бабушки.

Кай, с его звериной чуткостью, уловил ее замешательство. Он видел, как сжались ее пальцы, как ушел в себя ее взгляд.

— Ой, Рингрид, брось, — его голос стал мягче, но в нем все еще звучала насмешка. — Давно ли ты стала такой правильной? Мы не убиваем, не грабим. Мы лишь… снимаем пенку с этого бурлящего котла. Они даже не заметят потери. Для них это пара медяков, для нас — ужин и крыша над головой. Твоя бабка желала нам добра, но ее добро не накормит нас зимой.

Он протянул руку, указывая на сияющий внизу мир изобилия, который манил и отталкивал ее одновременно.

— Посмотри на них, — в жесте Кая была вся гамма чувств — и зависть, и презрение, и жажда. — Они сыты, довольны и слепы к таким, как мы. А мы сидим здесь, на холодной черепице, как два ворона на суку. Хочешь сказать, нам это по заслугам?

Рингрид медленно перевела взгляд с его хитрого лица на пеструю, шумящую толпу. Ее совесть, тяжелая, как жернов, все еще цеплялась за образ плачущей старухи. Но соблазн… соблазн шептал, что Кай, как всегда, прав. И что бабушка, быть может, в глубине души предпочла бы видеть их живыми и грешными, чем мертвыми и честными.

— Я же говорила: ворую только зимой, когда дела обстоят совсем худо. В другое время года у меня и лесные ягоды хорошо продаются, — в голосе Рингрид слышалась усталая оборона - ей начинал надоедать этот спор.

— Так дело же даже не в этом! — Кай придвинулся к ней так близко, что она почувствовала исходящее от него тепло и запах пота, смешанный с запахом старого дерева. — Тебе же, как и мне, нравится выставлять дураками этих толстосумов! Они смотрят на нас сверху вниз, словно на придорожную пыль. Это наш шанс показать мы, что мы тоже чего-то стоим.

Рингрид внимательно посмотрела ему в лицо. Ее взгляд был серьезным. Лицо все еще ныло под тонкой сетью не до конца заживших ссадин, несмотря на все бабушкины лечебные мази, пахнувшие травами и дымом, которые она использовала без разбору.

— Сегодня валькирии выйдут к народу. Не хочу попадаться им на глаза, — наконец сказала она, кутаясь в плащ так, будто хотела исчезнуть в грубой ткани. — И тебе не советую. Жандармы сегодня на каждом углу. Того гляди, и поймают кого-нибудь для примера.

— Мы с тобой профессионалы, — отмахнулся Кай, и в его глазах погас огонек азарта, сменившись обидой. — Нас никто не поймает. Только если мы сами того не захотим.

И он был прав. В Подворотнях Рингрид звали Тенью. Она могла обчистить тебя до нитки прямо средь бела дня, и ты бы почувствовал лишь легкое дуновение, приняв его за ветерок. Ее высокий рост и яркое лицо странным образом растворялись в толпе, делая ее невидимкой. Главным ее инструментом были руки – удивительно ловкие, с длинными пальцами, мозолистые, но с аристократическим изяществом, не подходящим для мира грязи и камня. Руки, созданные для лютни или вышивания, но научившиеся искусно выуживать кошельки. И лишь шрам, грубо зарубцевавшийся и тянущийся от брови до скулы,, нарушал эту странную гармонию, напоминая о мире, в котором красота – роскошь и уязвимость.

— Сегодня без меня, — категорично отрезала она после недолгого молчания, отводя взгляд в сторону, где над толпой колыхались пестрые флаги

— Ненавижу, когда ты такая! — Кай резко вскочил, и его лицо исказила вспышка ярости. Он с силой пнул ногой черепицу, подняв облако едкой, старой пыли.

Рингрид закашлялась, закрывая лицо рукавом.

 — Ты совсем сбрендил? — крикнула она, вскакивая в ответ, но он уже повернулся к ней спиной, и в его сутулившихся плечах читалось нескрываемой напряжение.

Его грызла тайна, которую все обитатели их приюта скрывали от Рингрид. Он считал, что она должна знать правду. Должна понимать, что сейчас не время для благородных порывов, что на счету каждая секунда и каждая украденная монета. Что на кону стоит жизнь, а не глупые обещания, данные плачущей старухе.

— Прости, не хотел, — его голос прозвучал сдавленно, будто сквозь стиснутые зубы. Он не оборачивался. — Ладно, раз отказываешься, настаивать не буду. Но мне пора.

И прежде чем Рингрид успела что-то сказать – окликнуть его, крикнуть или, может быть, все же согласиться, – он прыгнул с карниза на водосток, а оттуда – в звенящую жизнью толпу. Мгновение – и его выгоревшая на солнце голова растворилась в пестром море, словно ее и не было.

Рингрид осталась стоять на краю крыши, одинокая и раздраженная. Эхо его слов висело в воздухе, густое, как пыль после его удара. В ушах звенела тишина, и лишь отголоски веселья с площади доносились снизу, казалось бы, издеваясь над ней. Внезапно она почувствовала ледяную тяжесть на сердце – смутное, но навязчивое предчувствие, что только что совершила ошибку, последствия которой уже не исправить.