Мальчик Иван

«Военно-духовная проза»

Дверь с лязгом отворилась. В погреб втолкнули щуплого парня, и она тут же захлопнулась. Через пару секунд её дёрнули вновь, и в погреб, как птица, развернув страницы, влетела книга. Грубый пьяный голос крикнул:— Изучай! Божий человек! Христу от нас привет!
И полицай, пьяно хохотнув, снова захлопнул дверь.
— Ты чего тут? Кто ты, парень? — спросил один из находившихся в погребе бойцов.
— Рядовой, Мальчик Иван! — вытянулся парнишка.
Это был щуплый на вид подросток. Внешне он даже был больше похож на девушку лет шестнадцати: очень тонкий, стройный и маленький. Жёлтые, выгоревшие, как солома, волосы и загар на веснушчатом лице с тонким носом. Большие, синие, как у ребёнка, глаза смотрели на солдат. Он шагнул ближе, и только сейчас они полностью рассмотрели его. Иван был в форме красноармейца, мешковато висевшей на этой щуплой фигуре, почти подростка.
— Тебе лет-то сколько, рядовой, Мальчик Иван? — даже улыбнулся лейтенант от его вида и так подходившей его наружности фамилии.
— Семнадцать, — ответил Иван.
— А в армию как попал? — спросил второй, коренастый боец с добрым лицом.
— Год прибавил, — ответил он.
— А тут как? — смотрел на него сверху вниз лейтенант.
— Наши отходили, а я вот уснул у реки. Бродил тут, искал дорогу и вышел на деревню, а она под немцем, — по;детски шмыгнул носом солдатик, прижимая книжку к груди.
— А что это за книга у тебя? — снова спросил коренастый Семён.
— Евангелие от Иоанна, — шмыгнул снова солдат.
— Ты верующий?
— Да, мама с собой дала, — смотрел на бойца Мальчик.
— Сам-то откуда? По говору с юга, — интересовался дальше Семён.
— С Таганрога, это город на Азовском море, — ответил солдат.
— Семён, оставь его в покое! И так дурно, какое-то сборище неудачников! — сказал высокий лейтенант.
— Давай хоть выспимся перед смертью, так я устал! — добавил лейтенант.
Они сидели тут уже почти сутки, по-глупому попавшись полицаям в деревне. Было обидно: солдаты были лучшими в разведроте, и так по;дурацки вляпались. Но делать было нечего — разведчики уже обо всём поговорили. Ситуация явно была безвыходной, и оба они понимали, что, видимо, уже всё! Страха особого не было, была горечь, обида и злость на свою глупость.
Бойцы растянулись на полу сырого погреба и попытались уснуть. Не спалось: мысли носились вокруг родных и близких и не давали уснуть пленным; они крутились из стороны в сторону. Мальчик сел в дальний угол их темницы и, кажется, став на колени, начал тихонько шептать:
— Слава Тебе, Господи! Слава Тебе!
Раздался тихий голос щуплого солдатика, и оба прислушались, отвлекаясь от горестных мыслей о своих семьях. Парень читал какие-то молитвы и иногда очень красиво и тихо пел — наверное, псалмы. Стало как-то очень спокойно.
Под это тихое пение солдаты уснули. Утром, по приезде немецких офицеров, их, со слов коменданта полиции, должны были показательно расстрелять.
Выспаться перед смертью, как хотел высокий лейтенант, им не дали.
Немцы приехали очень рано. Всех троих, толкая прикладами карабинов и матерясь, вывели из погреба трое полицаев. Разведчики шли впереди. Они слышали, как сзади, на ходу, полицаи, развлекая двух немецких офицеров и нескольких солдат, издевались, пугая Мальчика винтовкой и пистолетом. Парня трусило. И он, вцепившись в Евангелие, что;то бормотал. Солдаты вяло брели к лесу. Деревня осталась за спиной, и, прошагав метров сто, смертники по команде остановились. Умирать им выпало у красивого, качающегося и шумящего леса. Чуть в стороне уныло стояли жители этой деревни: старики, женщины и детвора. Их пригнали новые власти на показательную экзекуцию.
Полицай, улыбаясь, осмотрелся, подобострастно глянул на одного из немецких офицеров и подмигнул ему. Сунув руку за пояс, он вытащил чёрный люгер. Ухмыляясь, протянул его Ивану. Спектакль начинался.
— Бери! — сказал он.
— За-а-ачем? — заикаясь, спросил парнишка.
— Бери и стреляй в комиссаров — жить будешь! К нам служить пойдёшь, а потом, как у вас там? Во ад, что ли? — он сально и ехидно улыбался.
— Сволочь ты фашистская! Оставь пацана в покое! Дай ему умереть спокойно! — нервно крикнул лейтенант.
Полицай обернулся к разведчикам.
— Может быть, ты? — спросил он лейтенанта.
Высокий офицер плюнул ему под ноги и отвернулся.
— Или ты? — протянул он второму бойцу пистолет.
Семён с ненавистью глянул на полицая.
— Давай, сволочь, — спокойно сказал солдат и уверенно протянул руку.
У лейтенанта где;то внутри трепыхнулась надежда: а вдруг! Может, получится отдать свою жизнь подороже!
Немецкий офицер, с явным удовольствием наблюдавший за ними, сделал шаг вперёд.
— Найн, найн, комисарэн! Иван, паф-паф! — и он ухмыльнулся, вставляя сигарету в рот.
— Дураков нет, красная скотина! — злобно сказал полицай бойцу.
— Бери, Божий человек! Причащайся! — с наигранной нежностью садист снова протягивал оружие Мальчику.
Ивана трусило. Он смотрел то на пистолет, то на разведчиков.
Разведчики безразлично уставились поверх голов этого адского балагана. Они уже не думали выйти живыми из этой переделки. Сопляка, конечно, было жалко, но что тут поделать? Фашисты и есть фашисты.
Трясущейся рукой Мальчик всё же взял пистолет. Левой рукой он продолжал прижимать Писание к груди.
— Карашо, Иван! Иван шнель! — улыбался немецкий офицер.
Парня лихорадило от ужаса происходящего. Он будто стал ещё меньше ростом и как-то по;собачьи тихо подскуливал.
— Давай уже! — гаркнул полицай.
Мальчик поднял руку и увидел в перекрестье прицела усталое лицо лейтенанта.
— Стреляй уже, раз взял.
— Надоело, — спокойно сказал лейтенант, глядя прямо в глаза перепуганного солдатика.
— Господи! Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного! — вслух произнёс Мальчик.
Немцы и полицай громко захохотали.
— Помилует, конечно! Он всех милует, кроме комиссаров! Ты главное стреляй! — ухмылялся полицай.
И вдруг какое;то спокойствие, как волной, накрыло Мальчика. Рука стала твёрдой, тремор прошёл, как и не было. Он резко повернул руку и на мушке увидел смеющегося немца. Тот щурился от смеха и отгонял дым от сигареты рукой.
Громко рявкнул люгер! Офицер рухнул к ногам солдата, стоявшего за ним. Тот остолбенел, глядя перед собой немигающим взглядом, будто смотрел сквозь происходящее.
Иван молниеносно повернул руку. Второй офицер стоял бледно-зелёный, с широко открытыми, удивлёнными глазами. У него был открыт рот, очки съехали на нос, а сигарета, смешно приклеившись к верхней губе, как;то смотрела вверх.
Выстрел! Голову офицера откинуло, и он, обмякнув, начал по спирали опускаться на землю.
Так же мгновенно Иван повернул пистолет к солдату, стоявшему рядом. Рыжий, высокий немец, очнувшись, судорожно возился с запутавшимся ремнём автомата. Никто, конечно, не ожидал такого представления от подростка с Евангелием. Солдат что;то кричал по;немецки. Иван, не колеблясь, нажал на спуск. Глухой хлопок — и немец, широко раскинув руки, рухнул навзничь.
—Бегите ! — Крикнул солдатик разведчикам.
На секунду всё замерло. Иван обернулся: сзади бежали ещё не до конца очухавшиеся немецкие солдаты — всё это время они стояли поодаль и забавлялись местной собакой, которая по команде двух других полицаев делала в воздухе кувырок.
Мальчик почувствовал, что кто;то упал ему под ноги. Он глянул — это был тот полицай, который сунул ему пистолет. Он смотрел на Ивана снизу. Лицо его искажал ужас.

— Не стреляй, — бормотал он и вытягивал руку перед собой, словно она могла спасти его от пули.

Иван глянул на лежащего у его ног полицая и перевёл пистолет в сторону бегущих немецких солдат. Осечка! Люгер заклинило!

Мальчик вытягивал руку с уже бесполезным пистолетом вперёд.

Огромный немецкий сержант с железным крестом на груди перехватил руку Ивана своей огромной левой клешнёй. Раздался хруст тонкого запястья, и пистолет выпал. В ту же секунду длинный штык проткнул щуплого солдатика. Удар был такой силы, что Иван мгновение висел в воздухе. Немец выдернул штык, и Мальчик рухнул в пыль.

— Прости их, Господи, — шепнул он и умер.

Солдаты летели как на крыльях! Разведчики уже были в десятке метров от спасительного леса. В висках стучало, и сердце едва не выпрыгивало из груди. Ног они даже не чувствовали. Они побежали в момент, когда, словно в замедленной съёмке, падал убитый солдат с запутавшимся автоматом.

Опытные разведчики, не раз бравшие «языков» и, наверное, сотни раз ходившие за линию фронта, просто окаменели от происходящего! Когда третий немец получил пулю, лейтенант рванул за рукав товарища.

— Семён, уходим!

Сзади застрочили автоматы, и они услышали свист пуль над собой.

Но лес уже был в каком;то метре! Радость рвалась из груди!

— Живые! Вырвались!

Лес поглотил беглецов. Пробежав несколько километров, лейтенант, споткнувшись о корягу, упал.

— Всё, командир, хорош! Оторвались! — Семён упал на землю рядом с командиром.

— Семён, что это было? — отдышавшись, спросил лейтенант.

— Хрен его знает, товарищ командир! — отвечал запыхавшийся от бега боец.

— Я вообще думал после второго выстрела, что умер! Когда пацан навёл на вас пистолет, я закрыл глаза, — стирая пот со лба и расстёгивая гимнастёрку, говорил Семён.

— Он стрелял как в тире, твёрдой рукой, после многих лет тренировок! Если б не заело люгер, я думаю, вся обойма была бы в немцев!

— Да-а-а, какие;то чудеса… Пацан с книжкой! — сказал Семён.

— Вот тебе и пацан, Сема! Лежали бы мы сейчас там у леса, тихие и неживые! Если б не этот мальчишка! — казалось, лейтенант всё ещё не верил в произошедшее.

— Что делать будем, товарищ командир? Курить охота! — оглядевшись, спросил Семён.

— Спать! Ночью вернёмся, — сказал лейтенант.

— Куда?! Туда? Скажем, что курево забыли? — опешил немного боец.


Командир улыбнулся. Курить и правда хотелось. Он лежал, облокотившись спиной о ствол сосны, и мечтательно смотрел в небо. Мир казался прекрасным! Сейчас он будто бы родился заново.

— Мы вернёмся, немцев там не будет. Они стоят в соседнем районном центре, откуда к нам и прибыли утром, — размышлял вслух командир.

— Полицаи упьются самогоном после сегодняшнего чтения Евангелия. Если немцы их не повесят, конечно, — продолжал лейтенант.

— Нам нужно взять еды, и если повезёт, оружие. Искать там нас точно не станут. До линии фронта отсюда не близко. По лесу не дойдём быстро, кругом, наверное, патрули. Глупо теперь, после всего, будет тут сгинуть, — лейтенант уже устраивался поудобнее под сосной.

— Семён, в караул! Два часа — и сменю! — впервые за эти двое суток скомандовал он и, закрыв глаза, тут же безмятежно уснул.

Через несколько часов они поменялись. К ночи оба разведчика были бодры. Напившись воды из ручья, они почувствовали сильный голод. В погребе их, конечно, не кормили. Уже шли вторые сутки совсем без еды. В темноте солдаты вышли к тому же месту, где утром разыгралась вся эта странная чехарда с расстрелом.

Деревня уже спала, и огородами, пройдя несколько тёмных дворов, они наконец увидели огонёк от свечи в окне тёмной низкой избы.

Лейтенант прислушался: женские голоса. Глубоко просунув руку в большую щель над дверью, он отодвинул засов и тихо, как кошка, оказался в избе.

— Сиди, мать, — услышал Семён почти шёпот командира. Он пока оставался снаружи.

Боец постоял ещё немного и, убедившись, что всё в порядке, вошёл за лейтенантом внутрь.

— Они его там и похоронили у крайней хаты, сынок. А потом палили над могилой, — рассказывала баба.

— Кто? Немцы?! — удивлённо посмотрел командир на женщину.

— Да, немцы! Не знаю зачем! Мы с Нюрой издали смотрели, а потом, когда все ушли, то спустились с пригорка, а там на могиле Евангелие лежит под камнем! Я вот взяла, чего пропадать добру?

— Они салютовали, командир! Вот же скоты, убили пацана и салют над ним дали! — Семён гневно смотрел на командира.

— Рыцари, так их за ногу! — злобно сказал лейтенант.


Женщины в деревне видели, как долго издевались немцы над полицаем. Затем, наигравшись, его уже бесчувственного пристрелили. Немецкие солдаты с огромным сержантом, погрузив офицеров в машину, уехали. Женщины похоронили полицая чуть в стороне от Мальчика.

Договорив, она, сунув руку за лавку, достала Евангелие Мальчика и протянула его командиру. Лейтенант взял, покрутил в руках книгу. Чёрная обложка и часть корешка были красными от впитавшейся крови — то ли Ивана, то ли отправленных им в ад немцев.

Женщина, бормоча, собирала сидор.

— Что есть, сынки, небогато у нас, простите уж.

— Перестань, мать, хватит нам, — сказал офицер.

Они вышли и той же дорогой растаяли в ночном лесу.


Был очередной привал, и разведчики, развязав мешок, присели на поляне перекусить.

— Да что там ещё трёт?! — лейтенант полез за пояс и неожиданно для себя вытащил Евангелие. И глупо уставился на него.

— Утянули книжку у бабы! Товарищ командир! — расхохотался Семён.

— Да я машинально! — оправдывающимся голосом сказал лейтенант.

Тут они, уже завалившись на спины, засмеялись вместе.

— Хороши разведчики! Снесём её политруку, пусть расскажет нам про опиум для народа! — смеялся Семён.

Лейтенант стал серьёзным и посмотрел на смеющегося бойца.

— Нельзя, Семён, смеяться над тем, чего не понимаешь. Это как минимум глупо!


— Вы, товарищ командир, верующий, что ли? — удивился Семён.

— Это не важно, Семён. Для того чтобы критиковать, надо изучить предмет, верно? Мы вот свой плохо изучили и нас взяли как дураков, полицаи.

— Наверное, но это книжка поповская! Ну вы что, товарищ лейтенант? — протянул Семён.


— Ты изучил её, Семён?

— Нет, товарищ командир, — уныло ответил боец.

— А вот мне кажется, что я хоть и не изучил, но кое-что увидел там вчера у леса! А ты не увидел, Семён? Мы же вместе там были? Или ты сильно зажмурил глаза? — лейтенант пристально смотрел на Семёна.

— Увидел, товарищ лейтенант, — уже задумчиво произнёс Семён.

— Вот и кончим на этом! — он засунул обратно Евангелие.

На следующий день разведчики, обойдя немецкие патрули, смогли выйти к своим.

Служба шла дальше. Снова и снова, рискуя собой, они ходили в тылы немцев. Как-то Семён перед очередным заданием подошёл к лейтенанту.

— Командир, а книжка с вами? — тихо спросил он.

— Какая книжка, Семён? — будто не понимая, удивлённо поднял брови лейтенант.

— Ну та, пацана этого, поповская. — Семён пару раз видел, как, уединившись, лейтенант читал Писание в их землянке.

— А зачем она тебе, боец? — спросил командир.

— Давайте с собой возьмём! — как-то виновато сказал Семён. После того случая с расстрелом он как будто стал старше и гораздо серьёзнее.


— Всё будет хорошо, Семён, и книжка со мной. Иди поспи немного, это нервы, — сказал лейтенант, глядя на этого своего, уже ставшего родным бойца.

Семён посмотрел на командира.

— Товарищ командир, а эта книга только крещёным помогает? Я вот не крещён. — тихо спросил Семён.

— Пока не крещён, всему своё время, Семён. А душа у всех христианка, и Господь всех любит. Иди, Семён, отдыхай, всё будет хорошо.

И Семён, вздохнув, ушёл к бойцам.

Лейтенант Иванов и Семён дослужили в разведке до 1944;г., когда наши войска уже били фашистов в Европе. Вместе были легко ранены после налёта немецкой авиации и, окончив лечение в госпитале, отправлены офицерами комендатуры при одном из освобождённых европейских городов.


Семён был уже лейтенантом, а Сергей Викторович Иванов — подполковником.


Последнее время, когда их служба перестала быть связанной с каждодневным риском, Семён неожиданно даже для себя самого прочитал Писание и донимал подполковника Иванова вопросами. Командир, насколько мог, вникал в немного детские вопросы Семёна, но всегда старался пояснить непонятные фрагменты Евангелия сослуживцу.


— Это ж надо! — всегда удивлялся Семён, когда всё же понимал сложный текст Писания.


Подполковнику нравилась его искренняя, детская заинтересованность. Он улыбался, глядя на этого простого и доброго человека, с которым они прошли всю войну.


Уже больше месяца служили они в глубоком и таком непривычном фронтовикам тылу.


— Вот и отвоевались мы, Семён! Теперь будем тут жировать, как нахлебники, — говорил командир.


— Где;то сейчас наша дивизия воюет, а у тебя вон бока заплыли от хорошей кормёжки, — с горечью продолжал подполковник.


— А я не против! Мы что, мало под пулями с 41;го побывали? У нас по нескольку боевых наград за разведку! Оба живы! Пара царапин несерьёзных, и всё! А тут мечта, а не служба! Дома меня ждёт супруга, Прасковья Андреевна, и сынок Саша. Вы, воля ваша, товарищ командир, как хотите, а я вот всем доволен! — улыбался Семён.


— Э-э-эх, — протянул подполковник и про себя подумал: «Да прав ты, наверное, Сема», — вспомнив своих близких.


Победа их застала всё в той же комендатуре. Скоро они вернулись домой.


**Глава вторая**


Машина сверкнула фарами и остановилась в тупике улицы. Это был какой-то лабиринт из тесных, мощёных старинным булыжником улочек.


Двое крепких мужчин сидели в немецком трофейном «Опеле». Оба были в шинелях; в руках у одного — цветы и подарки, второй сидел за рулём.


— Как мы отсюда выезжать будем? — спросил недовольный Семён.


— Как заезжали! Разберёмся, — ответил уже полковник Иванов.


Они вышли. Было темно. Окраина этого морского города, кажется, уже погрузилась в сон. Было тихо, и где-то внизу они слышали шум накатывающих на берег волн.


— Хорошо тут! — сказал Семён.


— Вот этот дом! Если ребята в архиве не напутали ничего, — и полковник постучал в калитку.


Они услышали торопливые шаги — видимо, хозяева были во дворе и сразу услышали их.


Калитка отворилась. Перед ними стояла молодая, крохотная женщина лет двадцати пяти. Зажёгся свет во дворе, и она, увидев форму и погоны, удивлённо спросила:


— Вам кого? Вы, наверное, заблудились, у нас? Выехать не можете?


— Мальчик Ирина? — спросил полковник.


— Что? Не поняла, — женщина вглядывалась в офицера.


— Вы, Мальчик Ирина? — повторил он вопрос.


— Да! — с некоторым испугом ответила она.


— А мать ваша дома? — спросил второй офицер.


— Да, в летней кухне, — щурилась она в темноту, пытаясь рассмотреть лица военных.


— Не пригласите? — улыбнулся Семён и сунул ей кучу коробок и цветов в разноцветных лентах.


— Ой, простите, спасибо! Вы к нам? Проходите туда, за дом налево и прямо, — сказала она.


— Мама! Мама! Тут к нам люди приехали! — кричала она, закрывая калитку.


Офицеры прошли во двор и увидели небольшую веранду, приткнувшуюся к забору за домом. Под её навесом горел свет, и женщина лет шестидесяти сидела в глубоком кресле;качалке. Ноги были укрыты пледом, на нём лежали отложенные спицы. Она что-то недавно вязала.


— Здравствуйте! Вы ко мне? — спросила она у гостей.


Полковник остановился и молча внимательно смотрел на женщину. Тонкие черты лица и щупленькая фигура. Дочка уже стояла рядом с матерью. Здесь, при свете лампы, военные увидели, как сильно она похожа на своего погибшего брата, Ивана.


— Да, это они! Ошибки быть не может, — подумал полковник.


— Здравствуйте! У нас ваша вещь! — и, положив Евангелие на стол сбоку от женщины, полковник сел напротив кресла на лавку.


Мать и дочь, не отрываясь, смотрели на Писание. Женщина протянула руку, положила его на колени и заплакала.


— Это его Евангелие, от матери моей осталось. Откуда оно у вас? Иван умер. Погиб на войне, — поправилась она.


— У Бога мёртвых нет, — сказал полковник. — Как там? — прищурился он, припоминая. — «Кто положит душу свою за други своя…»


Мать Ивана, Анисия Сергеевна, внимательно смотрела на офицера.


— Ваш Ваня — герой! И мы сидим тут только поэтому! — сказал он. — И поэтому! — и полковник ткнул пальцем в Писание.


Они долго говорили с родными Ивана. Уехали, когда уже начало светать. Словно камень свалился с сердца у полковника. В конце войны, когда уже не было ночных вылазок и постоянного нервного напряжения от службы, он часто думал о родных Мальчика, о том, что они обязательно должны знать, как погиб Иван.


Дальше служба раскидала офицеров в разные концы их необъятной родины. Иногда на праздники ветераны писали друг другу. Время шло, и вот уже отставника, ветерана войны, полковника Иванова, под праздник Победы, пригласили пообщаться с курсантами.

Полковник не спеша шёл по коридорам училища. Он не любил выступлений на публике, но в этот раз он на минуту задумался и принял предложение. Час назад он вышел из храма, где исповедался и причастился. И наконец-то решился!


Сергей Викторович иногда думал об этом, но всё как;то отмахивался от своих мыслей. Вот и аудитория, в которой его попросили выступить перед курсантами. Он был уже совсем пожилым человеком, но даже сейчас, за его гражданским костюмом, угадывалась военная выправка. Он был без наград; с собой, в пиджаке, он нёс свою главную награду — Евангелие.


Шагнув через порог, ветеран увидел неожиданно много людей. Стены были в плакатах, посвящённых Дню Победы. Курсанты поприветствовали его по;военному, и он, улыбнувшись, кивнул им.


Полковник долго и неинтересно, как это бывает на торжественных мероприятиях, говорил заученные фразы о военных тяготах тех лет, о долге перед Родиной и самоотверженности народа, победившего фашизм. Курсанты клевали носом. Конечно, всё это они слышали с начальных классов средней школы.


— А теперь — главное! — гораздо громче обычного сказал полковник и достал из внутреннего кармана своего пиджака небольшую книгу.


— Я хочу рассказать вам про Мальчика, и вот! — Он поднял Писание и медленно, чтобы все видели, провёл ею в воздухе.


Полковник громко повторил:


— Итак, главное! В июне 42;го года я, лейтенант Иванов, в составе разведроты, с держащими оборону частями нашей армии…


Он говорил долго, иногда отпивая из стакана воду, стоящую тут же на кафедре. Офицер словно снова очутился там — в том сыром подвале и на той опушке леса — и переживал заново этот кусочек своей жизни, который так изменил его в дальнейшем.


Курсанты, открыв рты, слушали; скука и дремота улетучились с их лиц. Все напряжённо молчали; в помещении уже не было возни и шёпота молодых людей.


На книге, которую держал этот пожилой офицер, был православный крест и надпись: «Евангелие от Иоанна».


Полковник закончил и почувствовал, что очень устал. Наконец;то он сел и положил Писание на кафедру. Он посмотрел в молодые лица ребят и стоящих рядом офицеров училища. Было тихо.


Кто;то откашлялся среди курсантов и неуверенно спросил:


— А что стало с Семёном? Ну… он уверовал?


— Семён жив, как и я. А значит, ему всё возможно. Пока мы живы, Господь ждёт нас, — ответил ветеран.


— А семья Мальчика? — раздался уже взрослый голос.


Полковник глянул на спросившего — это был средних лет майор из училища.


— Больше я с ними не виделся. Но уверен, что у них всё сложилось хорошо — с таким заступником… там! — И полковник ткнул пальцем в небо.

Зал снова затих. И тут кто;то неловко захлопал, ещё один, и ещё… И вот уже вся аудитория вдруг загромыхала от аплодисментов!

Полковник сидел и улыбался, глядя на Евангелие перед собой.

«Слава Богу! Вот я и рассказал то, что давно хотел, и молчал, переживая, что встречу безразличие», — думал полковник, выходя на залитую солнцем майскую улицу из училища.

Сергей Викторович отворил дверь и зашёл домой. На пороге, рядом с обувью жены, стояли кроссовки внучки.


— Как хорошо! И Леночка у нас! — улыбнулся он.

— Дедушка, привет! Тут письмо тебе! — тянула внучка конверт.

— Давай, моя хорошая, посмотрим! — он обнял внучку и взял в руки письмо.

Надорвав край, вытащил тетрадный лист с красиво нарисованным букетом гвоздик в вазе. Рисунок был профессиональный: цветы были как живые, и ваза из стекла была написана невероятно реалистично. Даже стебли гвоздик плавно растворялись ближе к её более толстому и мутному основанию.

Перевернув лист, он прочитал знакомый почерк:


> Здорово, командир! С праздником Победы тебя! Смотри, как рисует моя внучка! Как ты сам? Как родные? Не хочу тут сопли развозить, короче! Приезжай ко мне на рыбалку! Я наконец;то крестился в нашей церкви! Понял я, командир, что верую, с войны ещё верую! Слава Богу за всё! Твой боец Семён!


Полковник улыбнулся и тихо сказал:

— Конечно, приеду. Мой боевой товарищ и теперь уже брат во Христе, Семён.