Три брата в Великой войне 1914-1918 Ч3 - Леонид

В 2013 году, со мной приключилась совершенно невероятная история.

…В середине июня, заглянув на свою электронную почту, я обнаружил там очень странное письмо из города Кота-Кинабалу, что на острове Борнео, от абсолютно неизвестной мне женщины и притом желавшей сообщить мне подробности жизни моего деда Леонида…

Цитирую:

Понедельник, 24 июня 2013, 15:26 +04:00 от Анжелика Плахова
Здравствуйте Владимир.
Моя путешественная жизнь свела меня в Малайзии с французской яхтсменкой, рассказавшей мне историю своего деда.

Мне бы хотелось разыскать семью Леонида Тябликова и открыть затерянную историю этого человека.

Ниже - моя недоработанная статья, над которой я ещё работаю, но хотелось бы закончить её, разыскав семью в России.
 Анжелика

Мало того, что это имя для меня было абсолютно незнакомым, ещё и интернет регулярно пытается предложить что-нибудь очень заманчивое, сулящее любому немыслимые прибыли и блага (как теперь принято говорить, «развести на бабки»).

Поэтому все подобные письма я немедленно отправляю в корзину.
Однако, в этом случае что-то заставило меня заглянуть в аттачмент, что тоже категорически не рекомендуется делать при получении таких «писем счастья». И там я обнаружил фотографию моего родного дедушки…

Присмотревшись повнимательнее, понимаю, что это всё же не дедушка, но очень, невероятно похожий на него человек… Читаю word’овский текст из того же аттачмента.

"Твоя потрясающая жизнь на больших страницах.

Очередная яхтенная тусовка "счастливый порт" собрала яхтсменов коллективно покушать и раздельно выпить. Все кучковались с соседями по понтону. К нам подсела кареглазая француженка и сказала что она внучка белогвардейского офицера.

Ситуация не располагала к детальному разговору. Она рассказала лишь что ее дед из несуществующего ныне подмосковного города, о волках нападавших на его деда в дремучих российских лесах, и о том что ее дед всю жизнь мечтал, но так и не сумел разыскать своих родственников в России.

На следующий день встретив её в клубной библиотеке Саша предложил поискать информацию в интернете, Изабелл связалась с матерью и выяснила что её деда звали Леонид Тябликов, родом он был из города Клин.

Гугл выдал - город Клин существует, за последние 100 лет его население увеличилось от 5000 до 80 000 жителей, а Тябликовы - древний купеческий род города Клина.

Несколько дней я пыталась встретиться с Изабелл, но пересеклась мы с ней лишь в автобусе, везущем яхтсменов за покупками, в тот день они уходили в направлении Мадагаскара, и я пыталась собрать максимально полную информацию прямо на ходу.

История жизни Леонида Тябликова потрясающая, его внук издал книгу всего в несколько экземпляров для членов семьи, которая всю жизнь презирала его деда, так и не научившегося говорить по-французски.

Леонид Васильевич Тябликов родился 5 августа 1894 года в г. Клин.

Братья и сестры: Владимир, Сергей, Евгений, Михаил, Нюра и Шура."

Я ответил сразу:

Здравствуйте, Анжелика!
Я очень рад был получить Ваше письмо - я давно пытался найти следы своего двоюродного деда, но ни через Красный крест, ни через знакомых мне это не удалось. Чем могу, безусловно, помогу.

Но, признаться, хотелось бы списаться с Изабель - может быть и ей интересна судьба русских родственников.
С наилучшими пожеланиями
                Владимир

Изабелл сейчас в океане на долгий срок, в Мадагаскаре с интернетом будет тоже сложно, нужно ждать несколько месяцев пока они дойдут до ЮАР.

Семья её, как я поняла по фото, живёт очень скромно, да и катамаран, на котором они путешествуют, построили сами в Новой Зеландии.

Напишите мне про вашу семью, я включу инф в текст, это будет интересно, что наша встреча с Изабелл принесла результат, и нашлась семья, и память о Леониде Тябликове не стерта из истории. 

Кто из ваших родственников остался, желательно фото, что помнят о Леониде как сложилась судьба других членов семьи. Анжелика

Четверг, 27 июня 2013, 10:46 +04:00 от Анжелика Плахова

Я нашла вас не сразу, но Леонид меня очень просил.

Ниже начало статьи, над которой я начала работать после получения от вас ответа:
"
У меня было столько много дел, что я не ходила, а двигалась мелкими перебежками,  качая ножную помпу одной рукой мыла посуду, другой кашеварила на плите, делала украшения пытаясь найти покупателей.

Ремонт возвел баррикады на яхте и понтоне, и все время нужно было покупать шурупы, эпокси, доски, фанеру, лаки.. 

Пожары на Суматре довели до  приступов удушья, и последние 2 недели я  почти перестала спать, сначала 6 часов, затем 5 и 4.

Даже релаксанты не помогали мне уснуть. Каждый раз когда я открывала компьютер, палец тянулся к висящей на экране папке «Леонид Тябликов».

Я открывала ее и всматривалась в лицо незнакомого мне человека, мне думалось что он мог быть прекрасным военным,  выдающимся ученым,  успешным бизнесменом или даже артистом, но почти  половину своей жизни Леонид убирал мусор в маленьком городке на севере Франции. 

Он смотрел на меня с фотографии, и словно просил: "отложи свои дела, я знаю что тебе трудно, но и к тебе придет помощь Свыше. Помоги мне найти семью. Я искал ее много лет при жизни, и прошло почти 30  лет после..."
               
В 5 утра, за два часа до рассвета под звуки мусульманской молитвы разносящейся над Джохор Бару я шлепала босыми ногами  с рюкзаком за плечами по деревянному понтону в направлении яхт-клуба.

Полицейские сидя на стульях спали, удерживая автоматы в руках, я старалась не разбудить их, чтобы спросонья они не выпустили мне пулю в живот, на цыпочках обходила их, пробираясь в яхтенную библиотеку.

Моя переписка с молодыми Тябликовыми результатов не дала, они ничего не знали, а на просьбу обратиться в городской архив не отвечали.

Наконец я написала Владимиру Тябликову, сыну выдающегося советского математика, сделавшего открытие в квантовой математике, и он мне ответил.

Леонид Тябликов приходился ему двоюродным дедом и, исследуя историю своего рода, он 30 лет искал информацию о Леониде и других членах своей семьи.

Его дед, Владимир, был старше Леонида на два года, и его судьба в России сложилась несколько по-другому....
Анжелика.

P.S. Как сложилась дальнейшая судьба в СССР вашего деда? Хочется проследить нить и провести параллель.

Я тут же ответил и, получив адрес Изабель, написал ей, а в ответ тишина… Пишу Анжелике… Ответ практически сразу:
 
-Владимир не волнуйтесь, сейчас лето, все  в отпусках. Напишите ещё письмо Изабелл. Мы тоже ей хотим написать. Подскажите мне в каком родстве вы с Кристианом, а то я путаюсь…

-Вы знаете что я поняла: Вы изучали историю семьи, собирая информацию в Ленинской библиотеке, а Кристиан искал информацию в интернете, находил то, что вы вытаскивали на свет и использовал для написания книги о Леониде.

Вы шли навстречу, не зная друг друга,  чтобы восстановить семью в третьем поколении. Думаю что Вера  - дочь Леонида будет очень рада вас найти.
Анжелика

Чуть позже выяснилось, что Изабель после встречи в Кота-Кинабалу продолжила свой маршрут и ушла через Индийский океан на Мадагаскар.

И тут я сильно обеспокоился, потому что, пойди у неё что-то не так, и единственная ниточка оборвётся…. Но Анжелика переслала мне фрагмент своих путевых заметок.

Твоя потрясающая жизнь на больших страницах.

Очередная яхтенная тусовка "счастливый порт"  собрала яхтсменов коллективно покушать и раздельно выпить.

Все кучковались  с соседями по понтону. К нам подсела кареглазая француженка и сказала, что она внучка белогвардейского офицера.

Ситуация не располагала к детальному разговору. Она рассказала лишь, что её дед из несуществующего ныне подмосковного города, о волках, нападавших на её деда в дремучих российских лесах, и о том, что её  дед всю жизнь мечтал, но так  и не сумел разыскать своих родственников в России.

На следующий день, встретив её в клубной библиотеке, Саша предложил поискать информацию в интернете, Изабелл связалась с матерью и выяснила, что её деда звали Леонид Тябликов, родом он был из города Клин.


Гугл выдал - город Клин существует, за последние 100 лет его население увеличилось  от 5000  до 80 000 жителей, а Тябликовы – древний купеческий род города Клина.

Несколько дней я пыталась встретиться с Изабелл, но пересеклись мы с ней лишь в автобусе, везущем яхтсменов за покупками, в тот день они уходили  в направлении Мадагаскара, и я пыталась собрать максимально полную информацию прямо на ходу.

История жизни  Леонида  Тябликова - потрясающая, его внук издал книгу всего в нескольких экземплярах для членов семьи, которая всю жизнь презирала  его деда, так и не научившегося говорить по-французски.

«Леонид Васильевич Тябликов родился 5 августа 1894 года в г. Клин. Братья и сестры: Владимир, Сергей, Евгений, Михаил (?), Нюра и Шура».

Изабель мне ответила из центра Индийского океана, когда получила моё письмо по спутниковой связи, и сообщила электронный адрес своего брата Кристиана, занимавшегося историей своей семьи во Франции.

Мы начали переписку, а потом я решил съездить на один день в Клин, чтобы послать Кристиану свежие снимки родного города его деда.

И там мне попалась на глаза афиша, извещавшая об открытии в Клину 30 августа выставки «Клинское купечество», и на афише в списке купцов присутствовала фамилия «Тябликов».

Дело было в самом конце июля, и, вернувшись в Москву вечером, я отправил Кристиану снимки с сообщением о выставке.

Ответ пришёл тем же вечером: «Очень интересные снимки, я тронут и т.д….» А через 2 часа получаю второе письмо, в котором он пишет, что «выставка – это отличный повод посетить Россию, главное – как это можно сделать?»

Дальше всё развивалось уже с космической скоростью – утром я выяснил, как можно быстро сделать визу (туристическая поездка через турагентство не проходила по срокам), за два дня я оформил частное приглашение и 3-го августа отправил ему.

Кристиан, бросив все свои дела, помчался из Пиренеев (где он жил) в Париж оформлять визу (2-3 недели обычным порядком!), но он нашёл турфирму, готовую ускоренно оформить визу и 7 августа получил визу.

А в ночь с 29-го на 30-е он прилетел в Москву.

Я встретил его в Шереметьево и удивлён был несказанно – из дверей зала прилёта быстрым шагом вышел высокий худощавый человек, заметил меня и, подойдя, заключил в объятия со словами: «Hello, brother!» 

… Потом мы ехали в Москву, машину вела моя жена, а мы беспрерывно разговаривали по-английски (это был единственный язык для общения) обо всём на свете…

И утром мы поехали в Клин на открытие выставки…

Это, собственно, моё предисловие к книге Кристиана о его деде Леониде, поскольку всё, что мне известно о нём, я узнал от Кристиана…

Я не стал сильно редактировать авторский текст и привожу его, практически в первоначальном виде после перевода книги Кристиана о его деде Леониде, родном брате деда моего…

Перевод с французского по моей просьбе сделала Александра Факон.


           Кристиан Ламменс

«Я напишу твоё имя на всю страницу…»

Предисловие

Церемония была краткой и немноголюдной. Присутствовали несколько членов семьи и два-три незнакомца.

Священник Николай Озолин, могучий мужчина с большой чёрной бородой, временами читал псалмы, а временами пел вслух молитвы православной литургии.

Каждый из нас держал в руках свечу, вместе с ним в полутьме мы образовывали круг.
Я шёл обратно к машине взволнованный впечатлением.

Это был мой первый контакт с «чем-то» действительно русским, и я был в смятении. Я обернулся в ожидании членов своей семьи и увидел человека.

Это был статный пожилой мужчина с прозрачно-голубыми глазами и густыми седыми волосами. Он выходил после церемонии, он был одним из незнакомцев.

Чем ближе он подходил ко мне, тем больше я разглядывал его. Я был просто поражён тем, как он похож на Леонида Тябликова, моего дедушку, чью память  мы пришли почтить этой похоронной церемонией.

Подошли ещё двое мужчин с теми же чертами лица, той же статностью, той же несомненной принадлежностью к славянской расе.

Я был потрясён. Значит, в Лилле было небольшое сообщество белых русских. Я этого не знал, я об этом даже не думал.

Как же досадовал на себя! Мне было двадцать лет, у меня был автомобиль, я мог бы его отвезти повидать товарищей. Таких же 87-летних стариков, как и он.

Был бы он рад? До сих пор у меня были с ним отношения, как у ребёнка со взрослым. Не было времени выстроить другие.

Кратковременное появление этих трёх мужчин дало мне внезапно представление о  тех отношениях, которых у меня никогда не будет с дедом, похожих на близкую дружбу.

Его смерть стала мне горьким упрёком. Я недостаточно «пользовался» им, я больше получал, чем давал. Я никогда не думал, что однажды он умрёт.

Казалось, было достаточно времени, чтобы сделать это позже, и я никогда не представлял себе, что у меня есть перед ним долг.

На самом деле, я вообще ни о чём не думал. Беззаботный и счастливый изо дня в день от его присутствия в моём мире.

На этой улице простонародного квартала Лилля я тогда дал себе обещание написать историю моего деда, довести до сведения мира, какой необыкновенный человек только что  бесшумно умер. 

Интуитивно я понимал, что это будет способ сказать ему, как сильно я его любил и насколько он был важен для меня. В некотором роде, ещё не зная той поэмы, я пообещал: «Я напишу твоё имя на всю страницу».


Сегодня, двадцать три года спустя,  когда я уже сам стал дедушкой, я выполняю своё обещание. Даже если текст не имеет агиографического характера, который я предполагал для него в первом порыве.

Как я работал, и какой материал мне позволил рассказать о жизни Леонида Тябликова?


В августе 1991 года я пишу моей матери, Вере, старшей дочери Леонида, чтобы открыть своё намерение.

«Я решил написать «книгу» о Дедушке, или про Дедушку, или размышления о (моей) жизни через Дедушку».

Прошло несколько дней, и я получаю ответ.
Её объёмное письмо, написанное ровным, убористым почерком, состоит из двух частей. Первая, очень волнующая, сразу укрепляет меня в моём намерении.

Она начинает так: « Неужели возможно, что мой сын, наконец, исполнит то, что я всегда хотела сделать… и что я так никогда и не написала?»

Потом моя мать описывает причины, из-за которых эта работа была невозможна.

«Когда мы были молоды, и он рассказывал нам истории о своей жизни, мы слушали, не слыша. Мы были больше впечатлены его строгостью, как отца, нежели историями, которые слышали уже 100 раз. (...)

Потом мы вырастаем, становимся более чувствительными к тому, что слушаем и говорим себе: «да, это всё не ерунда».

Тогда я решила записывать всё, что он рассказывает. Я считала, что это интересно. После каждого визита на улицу Филибер, мне приходилось делать заметки на листе бумаги.

Ты мне скажешь: почему не записывать по мере того, как он рассказывает? Ты знаешь, отношения родители-дети были другими в те времена, назовём  это стыдливостью.

Я бы ни за что не посмела вытащить карандаш и бумагу перед моим  отцом. Часто, очень часто я навещала его, и эта идея возвращалась ко мне.

Даже в свои 80 лет он сохранил в памяти события и имена. Тогда у меня было время и у него тоже… надо было сделать, надо было…».

Вплоть до последних дней моего деда моя мать не отступалась от своей идеи записать то, что он помнил.

Во время своей последней госпитализации, после которой он уже не должен был вернуться домой, она предприняла новую попытку.

«Все дни в течение месяца я провела с ним. Тогда, чтобы попытаться заставить его забыть о своей боли, а попросила его рассказывать.

Я сказала ему: «чтобы занять время, мы изложим всё чёрным по белому, я начну (я тогда взяла блокнот), а когда ты вернёшься домой, мы продолжим.

Имя твоей мамы Доминик Волков, она…» он покачал головой и посмотрел на меня своими ясными глазами.

Но, мне кажется, что через меня он видел её. Он был далеко, очень далеко, он отвернулся. Тогда я поняла, что нужно было сделать всё это раньше, и, вернувшись домой, я сказала твоему отцу: «уже слишком поздно».

Мать заканчивает первую часть своего письма упоминанием о путешествии, которое она совершила в Москву в марте 1990 года.

«Если я скажу тебе, что я заказывала для него молебны, там, в церкви его религии, ты, наверное, будешь смеяться.

Но, что касается меня, я верю, что должна где-то существовать справедливость, потому что жизнь в таких страданиях не может быть просто навсегда потерянной».

Вторая часть письма моей матери содержит то, что я могу назвать первой письменной биографией моего деда.

Примерно на десяти страницах в хронологическом порядке она расписывает всю информацию и все события, о которых помнит.

В них мало дат, иногда встречаются знаки вопроса, иногда неточности и догадки, подчеркнутые, как таковые. Тем не менее, всё это вместе взятое составляет основу моей работы, является путеводной нитью и основным элементом, который позволил мне написать эту книгу.

Я заканчиваю первое письмо к матери такими словами: «Я всё-таки хочу сделать это быстро потому, что эта идея зреет у меня в голове уже 10 лет».

Это было в 1991 году и в действительности я начал только в 2003, значит 22 года спустя после смерти моего деда.

Помимо этого письма моей матери, которое само по себе является документом, существует очень мало архивов.

К слову сказать, я начал свою работу, не имея никаких документов совсем. Лишь после того как моя тётя Надя прочитала в начале 2004 года первую часть написанного мной, она занялась поиском архивов.

Надя – самая младшая из дочерей моего деда. Вплоть до смерти своей матери, потом отца, она оставалась полностью преданной своим родителям и была их ежедневной спутницей до самого конца.

Таким образом, она  без сомнения, является хранителем некоторых предметов, фотографий и семейных документов.

Среди этого маленького сокровища она однажды находит конверт с какими-то бумагами.

Как только я об этом узнал, я в прямом смысле подпрыгнул от радости. Я перечитывал их, не переставая. Эти бумаги касались короткого периода (1924-1928), их было немного, но мы увидим, насколько они помогли пролить свет на запутанную часть биографии моего деда.

Помимо документов были там ещё и фотографии, а также несколько почтовых открыток из России, датированные периодом между 1925 и 1928 годами.

Открытки были написаны на русском языке. В нашей семье знали о существовании такой переписки, очень немногие держали эти открытки в руках, и никто их никогда не читал, потому что никто не знал русского языка.

Как только Надя присылает мне фотокопии всего содержимого, я заказываю перевод корреспонденции, я изучаю каждый документ в мельчайших деталях и с энтузиазмом принимаюсь переписывать некоторые отрывки.

Третий источник, после воспоминаний моей матери и семейных архивов, который помог мне построить этот рассказ: истории, рассказанные мне дедом самолично.

Или, если быть точнее, мои воспоминания о них. Мне было примерно 8 лет, когда он стал рассказывать.

Он никогда не пересказывал мне свою историю в хронологическом порядке.  Он просто представлял мне моменты своей жизни в виде импровизированных  историй, вне всякого исторического и географического контекста.

День из детства, подвиг. Он восполнял свой средний уровень французского энтузиазмом и большой подвижностью глаз и рук.

Я был очарован, полностью увлечен. У меня был мой собственный герой. В те времена я, конечно, даже и не думал о том, чтобы записывать или просить его уточнять места, даты и обстоятельства того или иного приключения.

Я никогда не смог бы извлечь биографию из этого исходного материала, не проведя исторического исследования. В основном это касается первой части его жизни.

Желая сохранить Историю только как опору, а не как главную тему, также чтобы не размениваться на мелочи, я установил для себя правило: не выходить из дома! Я пользовался только одним инструментом – интернетом.

Быть может, на подсознательном уровне я ждал, чтобы он появился, чтобы, наконец, заняться написанием книги, но можно с точностью сказать одно, без «инета» я бы никогда не смог изучить некоторые моменты.

Конечно, я также опирался и на некоторые книги. Это было настоящим удовольствием, захватывающим моментом - взять за отправную точку историю из жизни деда и стараться привести её в соответствие с исторической реальностью России и Европы начала 20 века.

Иногда, читая имя какого-нибудь генерала, я слышал, как голос деда произносит его имя. Воспоминание о какой-либо рассказанной мне детали проливало свет на историческое событие и позволяло собрать вместе кусочки головоломки.

Позволь я себе унестись на крыльях энтузиазма и капельки воображения, как Леонид Тябликов появился бы лично, общаясь с Троцким, в самый разгар Крымского сражения!

Но нет, напротив, я по максимуму отказался от гипотез, чтобы сохранить только неоспоримые факты или очень высокие вероятности.

Что касается второй части его биографии, жизни во Франции, начиная с 1924 года, здесь работа кажется более лёгкой, потому что современники всё ещё живы, чтобы рассказать.

Основной подводный камень, которого я ожидал – сделать интересными события намного менее захватывающие, чем события первой части.

Воин становится обычным человеком. Свидетельства моей матери и тёти Нади были нагружены эмоциями и искренними интерпретациями.

Иногда они упоминали «семейные истории». Моим намерением было лишь изложить факты, я выбрал нейтральный стиль написания, не желая судить или принимать, чью либо сторону.

Я прошу членов моей семьи, которые могут не узнавать себя в некоторых аспектах их прошлой жизни, поверить в искренность моего подхода.

Это подводит меня, в общем плане, к области этики. Потому как интерес и сильная сторона этого произведения состоит в том, что здесь ничего не придумано и ничего не приукрашено: когда я выдвигаю гипотезу, я об этом говорю, а когда я опираюсь на исторический факт, я цитирую источник.

Как только все элементы были собраны воедино, оставалось найти «литературный» подход. Как говорится «точку зрения рассказчика».

Для книги Первой я сделал выбор в пользу взгляда со стороны на основную тему. Мы следим за Леонидом, как за героем его собственной истории.

Я бы чувствовал себя не в своей тарелке, примеряя его большое пальто, чтобы говорить от первого лица. Я все-таки хотел включить некоторые тексты «от него самого», я имею в виду прямую транскрипцию историй, которые он рассказывал мне вслух.

Я позволил себе лишь переписать их на «хорошем французском», потому что читателю было бы утомительно расшифровывать его сабир.

Книгу вторую я назвал «Moi Diedouchka» («мой дедушка», по-русски) она представляет собой короткие тексты, хроники, формируя небольшими штрихами портрет Леонида Тябликова моими глазами ребенка или молодого человека. 

За эти тексты ответственен только я один, они, возможно, содержат некоторые неточности или интерпретации. Описанный период датируется 20-ю-30-ю годами назад, тем не менее, воспоминания и эмоции вернулись ко мне «как если бы это было вчера».

Пока я писал эту книгу, в апреле 2004 года вышла книга Амина Маалуфа, Орижин (Истоки). Это перекрестный образ его двоюродного деда и его деда, выстроенный по большей части на основе их переписки и семейных архивов из обычного сундука.

Я мог бы цитировать целые страницы этого произведения, настолько метод и подход автора отзываются во мне.

Я сохранил несколько строк в качестве заключения к этому предисловию: «Меня охватывает чувство, будто я вошел в новую стадию близости с человеком, лицо которого забыто, близости вне поколений, вне границ, разделяющих тех, кто ещё живет и кто уже отжил».

Кристиан Ламменс
Арьеж, 10 октября 2004 года.



От «Leonid» к «Leonide»

Если бы мы с предельной точностью перевели имя моего деда, оно бы выглядело так:

Leonid Vassilievitch Tiablikov.

Сегодня мы бы сохранили именно такую транслитерацию, но  в начале 20-го века мы переводили имена на французский манер.

Поэтому Leonid приобрёл е на конце и стал Leonide, Vassilievitch стал Basilovitch, потому что Василий и Базиль имеют один и тот же корень; Tiablikov трансформировался в Tiablikoff, чтобы отдать предпочтение звучности в переводе финального «ов».

Таким образом, в его французских документах, удостоверяющих личность, было написано это имя:
Leonide Basilevitch Tiablikoff

Поскольку именно форма « Tiablikoff » сопровождала моего деда всю его жизнь, будь то в русском звучании или во французском написании, я сохранил её такой.

С другой стороны в том, что касается имени, мне показалось более справедливым сохранить оригинальную форму для той части истории, которая разворачивается в России.



Книга Первая

Биография Леонида Тябликова

Глава 1: 1894-1916

Воспитание юного воина

«Уникальная страна, простирающаяся от Европы до Тихого океана, которой правит царь, самодержавный император всея Руси, управляющий, как своей личной собственностью, государством, населённым множеством неграмотных крестьян, которые являются частью земли, как флора и фауна, сведённая к крепостному праву на благо государства, церкви, помещиков».

В 1894 году Россия – это самая большая империя в мире. Она простирается, как никогда раньше, от немецких границ до Японского моря.

В 1894 году, Николай Романов вступает на трон и становится Николаем Вторым. В том же году он женится на Аликс Гессен, немецкой принцессе, которая берет имя «Александра Фёдоровна» и обращается в православную веру.

В 1894 году Россия насчитывает 125 миллионов жителей, 90% из которых мужики, крестьяне, освобожденные от статуса крепостных лишь несколькими годами ранее.
В 1894 году каждая вторая лошадь планеты Земля находилась в России.

В 1894 году Россия внешне стабильная и экономически процветающая страна, но это конец эпохи. «Нетерпеливые революционеры» становятся более сильными, нежели медленные процессы модернизации, запущенные тремя веками ранее первым из Романовых.

В 1894 году, 5 августа, родился Леонид Васильевич Тябликов. Он крещён двумя днями позже  в присутствии своего отца Василия Онисимовича Тябликова, своей матери Доминики Алексеевны Волковой, своего крёстного отца Алексея и крёстной матери Веры.

Крёстные были братом и сестрой Василия, отца. Рождение и крещение записаны в метрической книге собора Святой Троицы города Клин, Московской губернии, отцом Павлом Воскресенским.

Тябликовы не относятся к аристократам, скорее, к буржуазным помещикам. В одном официальном документе Василий обозначен, как «купеческий сын».

Поместье располагалось в городе Клин, в 70 верстах к северо-западу от Москвы, на реке Сестре. Это обширные лесные массивы, еще дикие, где обитают медведи и волки.

Территория, на которой есть также и мельница, покрывает площадь многих сотен десятин. В основном, леса.

Семья вырабатывает этот ресурс с помощью десятка мужиков круглый год, а также, прибегая к помощи сезонных работников, которые приезжают издалека, в частности из Лапландии.

Владимир, Сергей, Евгений, Михаил и Леонид, а также девочки Нюра и Шура, воспитываются в большой строгости в соответствии с ценностями честности и труда.

Прежде чем заняться, одним, получением высшего образования в области инженерии или медицины, или  другим, отдаться военной службе, на каждого была наложена определенная часть работы и ответственности в семейном деле.

Леониду 11 лет. Двое его братьев уже заняты получением высшего образования, а сам он уже видит себя в роли мужчины, отвечающего за дом, занятый по большей части, под управлением своей матери, сельским и лесным хозяйством.

Он поступает в муниципальную школу Клина в августе 1902 года, в возрасте 8 лет. Затем он продолжает обучение в колледже, но неизвестно до какого возраста и до какого класса.

Он был очень грамотным, с достаточно развитой общей культурой, а также обладал острым умом. Воспоминания его детства и юности, которые он рассказывал, были исключительно счастливыми.

Истории про огромную дачу, где в печке жгли дерево целиком, заталкивая его в дом по чуть-чуть по мере того, как оно прогорало.

Про рабочих, поймавших медвежонка, приручивших его и поивших его алкоголем, чтобы в итоге пристрелить его, потому что он стал слишком опасным.

Про игры на замерзшем озере. Конечно, это катание на коньках, но ещё и строительство «соборов» из ледяных блоков, рыбалка.

И, конечно, большое испытание для мальчиков, чтобы впечатлить девочек, купание в проруби, где температура воды +2 градуса.

Каждый год, когда кончалась зима, мать брила головы детям, для гигиены и для здоровья волос.

«Место, где мы распускали брёвна на доски, находилось примерно в пяти километрах от дома.

Мы использовали очень старую технику, она состояла в том, чтобы прикатить ствол на длинную канаву, глубиной два метра.

Один человек находился в канаве, другой сверху на бревне, и большой пилой двое рабочих распиливали бревно в длину.

На один распил мог уйти целый день. На следующий день все начиналось заново, только отступая на 5-6 см, так могло уйти два дня на первую доску.

Лучшими были Лапландцы. Они приезжали на 6 месяцев, а потом возвращались к себе на Крайний Север. Когда мне было около 16 лет, я управлял бригадой.

Мне случалось пилить 4 часа без остановки. На улице было минус 20, я был раздет до пояса. Вечером лапландцы оставались на площадке.

Они строили  себе хижины в снегу. Я возвращался вместе с рабочими. Иногда мы запрягали телегу или сани, чтобы перевести доски в сарай для сушки и тогда мы возвращались спокойно, а иногда мы возвращались верхом, что позволяло регулярно устраивать гонки галопом через лес.

Часто я бросал вызов рабочим и всегда выигрывал гонку. Я обращался к кому-нибудь с такими словами: «если я буду первым, ты чистишь мою лошадь».

Не стоит думать, что они мне позволяли выигрывать, потому что я был сыном хозяина дома. Кстати говоря, если там были один или несколько моих братьев, то мы бросали друг другу такой же вызов.

Но не только перспектива такого проигрыша мотивировала самых незадачливых наездников, были ещё и волки.

В конце зимы, когда они голодны, нам случалось быть атакованными целыми стаями. От них можно было отделаться несколькими точными ударами кнута.

Если волки были не сильно озлобленными, то они не преследовали нас. Если они были более мстительными, то было нужно быстро развести огонь.

Пока одни раздавали удары кнута, другие, укрывшись за телегой, зажигали факелы. Мне случалось приблизиться к стае и факелом наотмашь ударить по морде вожака.

Если он понимал, что имел дело с кем-то более решительным, чем он сам, он убегал, увлекая за собой всех остальных.

Однажды нам не удалось уберечь одну из лошадей в упряжке, волки вырвали у неё кусок бедра. Мы выпрягли другую лошадь и умчались на ней.

Волки полностью обглодали бедное животное».

Три человека отметили детство Леонида. Его мама, его бабушка и один из его дядьёв.

Леонид будет говорить о своей матери, Домникии, с большой любовью, уважением и восхищением. Став вдовой очень рано, ей еще не было и 30 лет, когда ей пришлось взять на себя ответственность главы семьи с 7-ю детьми и управление поместьем.

Каждый год, как принято в зажиточных семьях, Доминика приглашает домой женщин и молодых девушек из деревни, чтобы шить. В течение нескольких недель идёт работа, шьётся новая одежда, создаётся домашний текстиль.

Вместе с мальчиками, в частности с Леонидом, она контролирует семейное дело. По описанию Леонида его мать очень жёсткая, строгая и прямолинейная.

Вместе с семьей также жила бабушка, женщина с очень сильным характером. В любое время года и в любую погоду, каждое воскресенье она пешком шла в церковь. Два часа туда, два часа обратно.

Остаётся дядя. Член личной гвардии царя, выходец из большой семьи, ростом 2,68 аршина как того требуют критерии отбора этих элитных войск.

На нём прекрасно сидит его огромная шуба из лисы, отделанная каракулем. В свои приезды дядя привозит новости из Москвы, о жизни в большом городе, а иногда и подарки. Однажды он привёз своему племяннику Леониду такую же шубу, как у него!

Здесь мы видим основание, на котором строилась личность Леонида. Упорство и прямолинейность, унаследованные от Домникии, его матери. Физическая сила и выносливость, полученные за годы работы на семейной лесопилке. Смелость и отвага, полученные в контакте с ещё дикой природой.

К тому же можно отметить тягу к военному делу, без сомнения, присутствовавшую в семье. Двое братьев старшего офицерского состава и дядя – охранник царя.

Поэтому его мать, без сомнений, загрустила, но не удивилась, когда Леонид в 20 лет объявляет ей о своём желании отправиться на войну.

Как полагается по традиции, именно семья обеспечивает лошадь, экипировку и обмундирование. Леонид решает взять свою собственную лошадь.

Животное, которое он дрессировал и с которым у него особые отношения. Леонид будет часто говорить об этой лошади, которую он любил, но которую обстоятельства истории вынудили его, скрепя сердце, продать несколькими годами позже.
 
В 1914 году в кивере, в гусарской меховой накидке, накинутой на плечо, с шашкой, украшенной императорским гербом, на поясе, Леонид поступает в крымскую военную школу.

Школа, отличалась особой строгостью, он выйдет оттуда через два года в звании лейтенанта.


Глава 2: 1916 - Мировая война

«Надо обязательно отправить русских солдат во Францию. Война слишком затягивается, нам нужны новые толпы молодых людей. Мы уже привлекли негров, но этого недостаточно. Нам нужны ещё и русские. Франция одолжила русским денег, а просто так мы не одалживаем».

После разгрома французской армии в 1914 году, генеральный штаб мечтает о судьбоносном прибытии огромного количества русских солдат.

Поль Думер рассчитывает на 400 000 человек. Найдена даже записка, в которой говорится о 1 200 000 солдат. Они думают взять из «человеческого запаса» России, чтобы утопить немецкую армию в крови русских солдат.

Между 1914 и 1916 годом политики, дипломаты и военные обеих стран разрабатывают систему по обмену людей на вооружение, которая выльется, в конце концов, в отправку экспедиционного корпуса численностью 20 000 человек.

Речь идёт о первой и третьей бригаде особой русской пехоты, «настоящие элитные войска, тщательно отобранные, состоящие, в основном, из волонтёров и избранных лиц».

1000 офицеров и младших офицеров выбраны за качество их службы, а командование поручено старому генералу Фёдору Палицину, назначенному царём за его твёрдость.

В начале февраля 1916 года первая бригада, которая формировалась в Москве, едет поездом по транссибирской магистрали до Дайрена, китайского портового города.

Уставшие после 9000 км поездом солдаты поднимаются на борт 5-ти французских и русских кораблей, чтобы отправиться в Марсель через Сайгон, Сингапур, Коломбо и Суэцкий канал.

20 апреля 1916 года первый корабль бросил якорь в порту Марселя.

Третья бригада, собранная в Челябинске на Урале в июле 1916 года, направляется в Архангельск, чтобы там сесть на корабли до Бреста, которые пойдут через Норвежское Море, канал Святого Георгия и Гебридские острова. Высадка произойдёт во второй половине августа.

С интервалом в четыре месяца две бригады присоединятся к лагерю в Майи, рядом с Шалон-сюр-Саон, на время инструктажа и обучения обращению с французским оружием.

Первая бригада отправлена на фронт в июне 1916 года, третья бригада присоединится к ней 15 октября. Весь русский экспедиционный корпус сражается на первой линии в регионе Оберив, в ста км на запад от города Верден.

Русские расчёты задействованы особенно активно в наступлении, организованном французским генералом Невилль 16 апреля 1916 года.

Три дня кровопролитных боёв, в большинстве своём идущих врукопашную, привели к многим тысячам убитых и раненых среди русских.

В целом в двух бригадах насчитывалось примерно 5400 «небоеспособных» человек. Через несколько дней после этой проигранной битвы весь русский экспедиционный корпус помещён в резерв, в тыл в регион Эперне.

Где находился лейтенант Леонид Тябликов во время этого периода, растянувшегося более чем на год, с февраля 1916 года по апрель 1917? Был ли он в первой или в третьей бригаде?

Рассматривая в совокупности ту информацию, которую мы получили от него и ход исторических событий, мы можем сделать заключение, что он принадлежал к третьей бригаде. Два аргумента поддерживают эту гипотезу.

Мы помним, что первая бригада совершила долгое и тяжёлое путешествие на восток России, чтобы там сесть на корабли в китайском порту.

Но Леонид никогда не упоминал об этом путешествии. Ни о путешествии на поезде, в ходе которого умерли десятки людей, ни о путешествии от Китая до Марселя, которое длилось более 2-х месяцев.

Второе – его отравление газом. Русские солдаты относительно мало пострадали от химического оружия. Например, между 30 июня 1916 года и 17 марта 1917 «только» 328 человек получили отравление газом.

Говоря более точно, 31 января 1917 года немцы поддерживают своё наступление двумя серьёзными газовыми атаками, от которых пострадают 198 русских.

17 февраля Франция также предпримет газовую атаку, которая, к несчастью, обернётся против них самих, в результате чего пострадают около ста русских солдат.

Суммируя пострадавших от газа в этих двух атаках 31 января и 17 февраля, получаем практически все жертвы (328) упомянутые выше. Обе эти атаки пришлись на третью бригаду.

«Они поют всегда. После самых тяжёлых боёв они поют и отдыхают».

Леонид не рассказывал ничего конкретного об этой войне, кроме одной истории, которая одна показывает больше, чем длинный рассказ.

«Я был в окопе с несколькими товарищами, наполовину осыпавшейся канаве, в которой уже были трупы. Снаряды взрывались повсюду вокруг нас. Нужно было вылезать оттуда, чтобы идти в бой. Чтобы придать себе храбрости, мы выпили самое крепкое, что у нас было, одеколон. В другие разы пили даже технический спирт».

«Никто не умеет так жертвовать своей жизнью, как русский крестьянин-солдат: у него есть храбрость и горячность охотника (...) Военачальники знали об этом презрении к жизни и об отваге, поэтому они не жалели того, что считали пушечным мясом».

Каким образом Леонид снова очутился в России? Мы увидим в следующей главе, что война 1914-1918 будет ещё не закончена во Франции, а он будет уже снова в своей стране в регулярной армии, а потом в Белой армии, сражаясь с силами большевиков.
 
На данный момент, он во Франции, ранен в колено осколком снаряда, лёгкие пострадали от воздействия горчичного газа.

По информации исторического отдела сухопутных войск (французских), большинство раненых русских солдат были направлены в превращённый в госпиталь лицей Ванв, находящийся на юге Парижа.

Выздоравливавшие рядовые отправлялись в Сен-Серван в Бретани, а старший офицерский состав – в Канны. Раненые, классифицированные, как «невосстанавливаемые» (это значит, чьё выздоровление займёт более девяти месяцев), эвакуируются, начиная с января 1917 года.

Леонид говорил, что его вылечили и очень хорошо вылечили, уточнял он, во французском госпитале в регионе Вердена.

Он никогда не говорил ни о своём выздоровлении, ни о своём возвращении на Родину, но можно предположить, что он был частью конвоя репатриированных больных в промежутке между январём и маем 1917 года.

В общей сложности, если мы принимаем в расчёт его принадлежность к третьей бригаде, которая высадилась в августе 1916 года и возможные даты его возвращения на родину, то Леонид Тябликов пробыл во Франции от пяти до девяти месяцев.

Эти несколько месяцев должны были сказаться на опыте молодого человека 22-х лет. Он, скорее всего, и представить не мог, что однажды он снова приедет, чтобы прожить 53 года и умереть на этой французской земле.

Глава 3: 1917-1920

Гражданская война

«В течение первых двух месяцев 1917 года Россия была ещё монархией Романовых. 8 месяцев спустя у власти уже стояли большевики, те, о которых в начале года ещё не было и слышно».

Вернувшись в  Россию между январем и маем 1917 года, оправляясь от ран, полученных на фронте Вердена, Леонид Тябликов не перестаёт сражаться вплоть до начала 1921 года в конфликте, который мы называем «гражданским» потому что происходит между гражданами одной страны, но который является также и военным, в том смысле, что сражаются между собой армии.

Проследить за Леонидом в момент этой суматохи непросто, потому что, как было уже сказано, он никогда не рассказывал свою собственную историю, привязывая её к историческим событиям.

Чтобы быть более точными, мы расставим по исторической хронологии событий известные и предполагаемые элементы жизни Леонида.

Напомним о его принадлежности к семье, придерживающейся старого режима, верной царю и аристократическим ценностям.

Царь Николай отрёкся от престола 3 марта 1917 года. В начале апреля Ленин возвращается из своей швейцарской ссылки, оставаясь, тем не менее, в подполье. В мае Россия становится «республикой де факто» под управлением, сначала Временного правительства Князя Львова,  представляющим «либеральный» социализм, а потом, в июле генерала Керенского.

На тот момент большевики ещё не у руля власти, хотя их всё больше на улицах и в политической жизни. Помимо этого, Первая Мировая война ещё не закончена, Россия сражается на двух фронтах, на севере с немцами и на юго-западе с Австро-венграми.
 
По всей видимости, после возвращения из Франции, Леонид присоединяется к частям регулярной армии  и отправляется на берега реки Днестр, на Украине, чтобы остановить наступающие австро-венгерские войска.

Именно в связи с этими событиями он переживёт эпизод, который оставит отпечаток на всю его жизнь. Он будет снова и снова рассказывать о нём, этот эпизод будет преследовать его всю жизнь, даже во снах.

«Когда ты – кавалерист, и ты идёшь в атаку на других кавалеристов, или на скопление пеших солдат, сначала ты стреляешь из пистолета, затем вынимаешь саблю. Ты не знаешь, кого ты убиваешь и убиваешь ли много человек.

Однажды я убил человека. Одного определённого человека, венгра. Мы атаковали венгров, которые отступали к деревне, и мы их преследовали по одному, чтобы взять в плен.

Я вижу одного, который свернул на маленькую улицу, и галопом бросаюсь в погоню. Я кричу ему остановиться и сдаться.

Он бежит, но я догоняю его. Венгр внезапно останавливается, разворачивается и берёт винтовку. Не для того, чтобы выстрелить, а для того, чтобы ей ударить, как топором, держа её за ствол.

Я с огромной скоростью несусь на него. Не размышляя, я вынимаю саблю и одним движением отрубаю ему голову. Тут было или он, или я.»

Наступление русских на австрийском фронте имеет оглушительный успех в самом начале, но затем выдыхается. Русская армия отступает через несколько месяцев, не достигнув своих изначальных целей.

25 августа происходит «путч Корнилова»

Лавр Георгиевич Корнилов – генерал, главнокомандующий русской армией и, в первые месяцы 1917 года, приверженец Временного правительства.

Он, в некотором роде, лоялист, пока преобладает либеральная сторона социализма. Но чем больше растёт влияние на политику большевиков, тем больше Корнилов думает о военном перевороте.

После этапа переговоров с Керенским, главой второго временного правительства, генерал Корнилов решает захватить силой Петроград, разогнать правительство и добиться прекращения деятельности революционных комитетов.

Это видение соответствует, без сомнения, видению Леонида.
«С самого начала августа Корнилов прикажет перебросить «дикую» дивизию и третий корпус кавалерии с юго-западного фронта в район железнодорожного треугольника Невель-Новосокольники-Великие Луки».

Леонид – кавалерист на этом юго-западном фронте. Можно предположить, что он является частью 3-го корпуса кавалерии, который назначен Корниловым для атаки на Петроград.

Это предположение подкрепляется рассказом самого Леонида о последующих событиях, которые решающим образом повлияли на его собственную судьбу.

«На какое-то время все забыли, что Корнилов выбрал для своего предприятия контингент самый патриотичный, самый способный в бою и самым лучшим образом защищённый от влияния большевиков.»

Мы представляем себе этого молодого офицера, который только что отпраздновал, в августе 1917, свои 23 года. Он беспощадно сражался, чтобы защитить Святую Россию от внешнего врага, и теперь он готов взяться за «поганых красных», чтобы вернуть Царя.

Именно «дикая дивизия», имеющая в своём составе 1350 человек, с князем Багратионом во главе, должна нанести первый удар по революции в конце августа. 3 корпус кавалерии под командованием ярого монархиста генерала Краснова должен вступить в бой сразу после.

Но 31 августа князь Багратион предаёт Корнилова и приносит клятву верности действующему правительству.

«...и, 31 августа, специальная миссия депутатов, с тем же Багратионом во главе уверяет Керенского, что дивизия полностью подчиняется временному правительству.

Всё это произошло не только без боя, но даже без единого выстрела. Дело не дошло ни до последней капли крови, ни даже до первой. Солдаты Корнилова даже не попытались применить оружие, чтобы открыть для себя дорогу на Петроград.

Командиры даже не посмели им это приказать. Правительственным отрядам нигде не пришлось прибегнуть к силе, чтобы помешать движению отряда Корнилова. Заговор распался, рассеялся, испарился».

Довольно часто и в более горьких выражениях Леонид будет рассказывать об этих самых событиях.

Тремя месяцами позже произошла Октябрьская революция. 25 и 26 октября в ходе переворота большевики смещают Временное правительство. Ленин становится главой Совета Народных Комиссаров.

Эти события 1917 – начала 1918 года дают Леониду первую возможность сделать важный выбор. Примкнуть к проекту советской России, предложенному революционерами, или бороться против него.

В последующие годы он снова окажется перед таким же выбором. В предыдущем эпизоде, путче Корнилова, будучи солдатом регулярной армии, мы можем подумать, что он действовал «по приказу», подчиняясь одному из генералов, убеждения которого он, кроме прочего, разделял.

В тот момент, в начале ноября 1917 года Ленин публикует свои небезызвестные «4 декрета», один из которых касается окончания войны.

За ним следует соглашение о мире с Германией (Брест-Литовск, Март 1918), благодаря которому множество солдат-добровольцев могут вернуться домой.

Из пяти братьев Тябликовых двое погибли на фронте, двое других вернулись к своей семье и снова принялись, в новых условиях советского режима,  за свои профессии инженера и врача.

Леонид, ставший ещё в совсем юном возрасте заниматься семейным делом, не получил высшего образования, не считая офицерской школы.

Кстати, «красная рабоче-крестьянская армия» созданная Троцким в начале 1918 года активно набирает кадры бывшей царской армии.

Леонид в тот момент может, вслед за своими братьями, вернуться в свою привычную среду. Он этого не делает. Почему? По причине ли политических убеждений, пристрастию к мятежу и авантюре?

Нам не известно, есть ли у него «невеста», или даже есть ли у него время заехать домой, чтобы повидаться с матерью, которую он так любит.

Он присоединяется к движению, которое в зависимости от точки зрения называется « Контр-Революция» или «Великое Белое Движение».

Антибольшевистское наступление (1918-1921) идёт, главным образом, на двух фронтах: один под предводительством генерала Колчака на востоке от Москвы в Сибири, второй, генерала Деникина, на западе и юге.

«Добровольческая армия», ставшая после объединения с другими полками «Вооружёнными силами Юга России» (В.С.Ю.Р.),  добивается, с июня по октябрь 1919 года, значительных успехов.

Леонид описывает эту битву «почти победную» на подступах к Москве. Таким образом, очень вероятно, что он состоял в В.С.Ю.Р.

«(...) это движение, во главе с генералом Деникиным, быстро захватывает всю Украину и большую часть центральной России.

В определённый момент (1919) Белая Армия побеждая и отбрасывая красные войска, достигает города Орла, рядом с Москвой. Большевистское правительство уже было готово бежать, как к своему большому удивлению, армия Деникина внезапно оставила позиции и быстро отступила.

(...) Она впоследствии исчезла в результате катастрофического поражения. Её остатки, рассеянные повсюду, были, мало по малу, уничтожены отрядами Красной Армии, шедшей с севера по следам беглецов».

Во время этих боёв Леонид попадает в плен, но ему удаётся вскоре бежать. Преследуемый, он бежит до самой Польши. Тогда с ним случится событие, которое оставит отпечаток на всю его жизнь.

Прятавшегося в амбаре, его обнаруживает крестьянин и любезно предлагает сходить для него за едой, а возвращается с отрядом солдат, которые хватают Леонида.

Его запястья связаны, он идёт следом за лошадью. Его бьют и долго тащат по земле. Когда он попадает в лагерь, он весь опухший, кожа содрана во многих местах.

Его раны такие серьёзные, что отвечающий за лагерь офицер делает выговор своим солдатам. (С того дня Леонид никогда не избавится от лютой ненависти к полякам, которых называл «мерзкой расой», даже когда говорил о Папе Иоанне-Павле II).

В том лагере условия содержания были очень суровыми. «Это большая яма нескольких метров глубины, где мы сидим в тесноте, нас около сотни. Паразиты и крысы кишат. Нет ни крыши, ни отхожего места, с нами обращаются хуже, чем с животными.

Раз в день нам сверху бросают еду. Это всегда капуста. Её всегда недостаточно. Охранники забавляются тем, что смотрят, как мы дерёмся между собой. Чтобы выжить, нужно убить. Убить своего брата по оружию».

После многих недель в плену Леонид бежит. В голове лишь одна мысль, добраться до частей Белой Армии. Он присоединится к колоннам генерала барона Врангеля.

1920 - год рейдов, молниеносных нападений, победы и поражения сменяют друг друга.
«Я проводил целые дни и ночи в седле. Иногда я даже засыпал на лошади.

Несмотря на то, что я был опытным кавалеристом, зад был в крови. Я срезал кусок мяса с мёртвой лошади и садился сверху.

На какой-то момент это приносило облегчение. Иногда кусок мяса клали под седло, чтобы таким образом его «приготовить» и съесть вечером.

Однако, дисциплина оставалась очень строгой. На привале даже измождённому бойцу нужно было сначала позаботиться о своей лошади, затем о форме.

Надо было почистить её, привести в порядок. То же самое с обувью. Даже если сапоги были насквозь мокрыми, нужно было щёткой чистить кожу, пока она не станет сухой и не заблестит.

Иногда на это уходила вся ночь. На следующий день мы выезжали на заре в безупречной форме».

Несмотря на некоторые успехи, армия Врангеля не может удержать своих позиций. Понемногу её оттесняют к Крыму, к Чёрному морю.

В середине октября 1920, советско-польское перемирие даёт возможность Троцкому, главнокомандующему Красной Армии, снять оттуда дивизии и отправить их на южный фронт. Это завершающий удар. 8 ноября Врангель отдаёт приказ об эвакуации.

«Все суда, находящиеся в портах Крыма реквизируются. Русские корабли взяты под защиту Франции и поднимают триколор.

(...) Практически все, кто этого желает, могут эвакуироваться. За одну неделю 130 кораблей прибывают в Константинополь, с 146 200 беженцами на борту.

Санитарная ситуация катастрофическая: русские страдают от тифа, есть даже случаи холеры и чумы. Французские власти ошеломлены: что делать с этой огромной массой беженцев, вооружённых до зубов и сопровождаемых целым военным флотом?»

Леонид страдал от тифа в «те годы». Быть может, это было, как раз в то самое время. Как и всем его товарищам по оружию, ему представляется несколько вариантов, чтобы покинуть лагерь беженцев в Галлиполи.

Вернуться в свою страну, ставшую советской. Менее 10 000 из них поступят так. Или, если позволяют средства, свободно устроиться и жить где-нибудь в окрестностях Константинополя, как сделали некоторые.

Или согласиться поехать рабочим в страну, где массово нужна рабочая сила, как, например, Бразилия. Или ещё вступить во французский Иностранный легион.

Именно этот выбор делает Леонид. 19 декабря 1920 года в 26 с половиной лет он подписывает договор на вступление, в качестве обычного рядового, в 4-ый иностранный полк, 4-ый батальон, под регистрационным номером 3755.

Глава 4: 1921-1924

Колониальная война

По окончании Первой Мировой Войны ситуация на Ближнем Востоке сложная, главным образом, по причине распада Оттоманской империи.

Страны-победители соперничают между собой, и, в частности, их нефтяные компании зарятся на этот регион.

Идя против международного соглашения (Севрский мирный договор 1920), ставящего Сирию под французский мандат, эмир Фейсал объявляет независимость «Великой Сирии».

Французские войска вмешиваются, чтобы сместить его; они входят в Дамаск в июле 1920 года и сталкиваются, вплоть до 1925, с враждебными действиями и восстаниями.

Множество документов подтверждают присутствие Леонида в 4-м батальоне 4-го иностранного полка, между 19 сентября 1920 года и 12 июля 1924 года.

Он мало рассказывал о «своём» Легионе, этом периоде в 3,5 года.
Базирующийся в Алеппо, в Сирии, его полк поставлен поддерживать порядок и выполнять работы по гражданскому строительству.

Командиры суровые, жизнь проходит в длинных переходах по пустыне, стычках с «мятежниками» и тяжёлыми работами, как, например, строительство путей и мостов.

Физические страдания снова выпадают на его долю. Палящее солнце и жажда останутся самыми неприятными воспоминаниями человека, пришедшего из холода.

Анекдот. «Однажды ночью я стою на страже с несколькими однополчанами. Вдалеке шум всадников. Шум становится все громче, мы поднимаем тревогу. Ночь очень темная, ничего не видно. В какой-то момент  мы открываем огонь, стреляем без разбора. После нескольких минут – тишина. Враг повержен. Мы остаёмся начеку до самого рассвета, затем я отправляюсь на разведку. Я быстро натыкаюсь на десяток трупов… газелей».

Не за эти ли действия награждён Леонид, но 27 сентября 1922 года он получает «памятную медаль за операции, проведённые в Сирии и Киликии.»

Точные обстоятельства окончания его времени в Легионе спорны. Два официальных документа дают сложные для интерпретации данные. Первый, командировочное предписание, подписанное в Бейруте 12 июля 1924 года.

«Командировочное предписание»
Армия Леванта, Площадь Бейрута
Сборный пункт отдельно следующих военнослужащих метрополии
Легионер Леонид Тябликов 4-го батальона 4-го иностранного, рекрутированный 19 декабря 1920 года в Константинополе, уволен по постановлению министерства № 4146/2 IE от 18 июля 1923 года, посажен 13 июля 1924 года на пароход «Андре Шенье», следующий в Марсель.
               
Этот военный должен непременно прибыть в Константинополь.
Никакого пособия после Константинополя ему не полагается.
Бейрут, 12 июля 1924 года.
Капитан Лавро, командующий сборным пунктом отдельно следующих военнослужащих метрополии.

С другой стороны расписка от 4 июня 1924 года с печатью полка указывающая, что «легионер Леонид Тябликов выплатил премию, выданную ему при поступлении на службу, в размере 500 франков».

Стоит ли сделать вывод из первого документа о том, что Леонид был оставлен в полку после июля 1923 года, почти на целый год, по ошибке или по забывчивости?

Но что насчёт премии при поступлении на службу? Остался ли он на срочной службе в 1923 по исходу первого контракта, а затем передумал и должен был выплатить премию?

Он также часто рассказывал о своей работе садовником у полковника. Он говорил о большом поместье, где жили женщины в чадрах. Они должны были уходить в дом при появлении мужчины. Леонид и полковник стали друзьями.

Они часто находили время для того, чтобы вместе пить аперитив и рассказывать о своих сражениях. Нельзя сказать наверняка, что эпизод с полковником пришёлся на ту эпоху, но это кажется вполне вероятным.

Леонид всегда вспоминал о своём времени в Легионе с некоторым гневом. Как по поводу условий своего зачисления, которые он оценивал как «более-менее принудительные», так и по поводу своего отбытия «без денег, без документов». Он никогда никак не  уточнял это.

Действительно, ещё в 1938 году он писал командиру 4 иностранного полка, который базировался в то время в Марракеше, чтобы истребовать свидетельство о хорошем поведении или послужной список, в также солдатскую книжку.

Ему ответили, что не удалось определить командира, который его демобилизовал. Он более не предпринимал никаких попыток, так и не получив этих подтверждающих документов.

Но вернёмся к тому самому командировочному предписанию. На нём стоит приписка: «Лагерь Делорм, прибыл 20 июля 1924 года, прошёл дезинсекцию, душ».

Другая приписка свидетельствует о том, что ему был выдан талон на транспорт до Сент-Эрме, а также дневное содержание в размере 5 франков.

Леониду 30 лет. Ровно 10 лет назад он покинул свой дом в парадной униформе, чтобы поступить в офицерскую школу Крыма. Его поступок вписывался в некий определённый ход вещей.

Святая Россия была нетленной, на семейной лесопилке в Клину всегда будет заготавливаться лес. Он сам будет, без сомнения, как и его отец или его дядя, престижным царским офицером и однажды тоже привезёт своему племяннику Вите восхитительное каракулевое пальто.

10 лет войн. Следы ран, как на теле, так и в душе. Осколок снаряда и газ в Вердене. Тот обезглавленный ударом сабли венгр на австрийском фронте. Волочение за лошадью в Польше. Нескончаемые конные переходы и холод с Белой армией в России.

Палящее солнце и жажда на Ближнем Востоке. «Особая примета: шрам от раны». Это приписка на удостоверении личности. Незначительная информация после. Рост: 1,75 м; Волосы: шатен; Глаза: голубые; Лицо: полное; Нос: прямой. «Особая примета: шрам от раны».

Видна ли она, рана этого русского, шагающего к вокзалу города Марселя? У него больше нет Родины, нет семьи, и только пять франков в кармане.

Можно начинать следующую главу. Со своим талоном на транспорт, выданным Легионом, рядовой по фамилии Тябликов, имеющий при себе билет во второй класс №975, садится в поезд «прямой, экспресс» компании Париж-Лион-Марсель.

Контролёр ставит свой штамп: Марсель Сан-Шарль - 26 июля 1924 года.

Глава 5: 1924-1929

Конец скитаний

Из Марселя в Круа

Закон от 8 августа 1893 года ещё в силе в двадцатых годах, следуя ему, иностранцам нужно обязательно представляться властям при прибытии и отбытии из города. О смене адреса в пределах одного города также следует уведомлять.
24 августа 1924 года центральный комиссариат Марселя выдаёт Леониду Тябликову выписку из учётного регистра, что-то вроде пропуска или внутреннего паспорта. Обратная сторона этого документа покрыта печатями и записями, сделанными от руки полицейскими или муниципальными работниками. Таким образом, мы можем проследить все передвижения Леонида до момента, как он устроился на постоянное проживание в Рубэ, на улице Филибера Делорма в 1931 году.
Но никакой закон не обязывает указывать реальность и события жизни между двумя датами и двумя оттисками печати.
То есть, с одной стороны, мы имеем очень точную хронологию и географию странствий Леонида, из Марселя в Рубе, а с другой, информацию гораздо менее точную, только лишь воспоминаний в рассказах, касающихся встреч и мелкой работы, которую он выполнял.

Первый штамп: Сисонн, в департаменте Эсн 20 августа 1924 года, примерно месяц спустя после его отбытия из Марселя. Городок Сен-Эрм, значащийся как место прибытия на транспортном талоне, выданном Иностранным Легионом, не упоминается.

Почему Леонид указал в качестве пункта прибытия этот городок, находящийся в 8-ми км от Сисонн? Может быть, кто-то из знакомых рассказал ему, что там есть работа?

Леонид  покидает Сисонн через 6 месяцев, чтобы отправится в Сюип, в провинции Марн. Полтора месяца спустя, 7 мая 1925 года, он объявляет о своём намерении ехать в Дуэ, на севере. В действительности же следующая виза проставлена в Лилле 14 мая.

Леонид проводит 2 месяца в столице Фландрии и затем едет в Круа, находящийся в пригороде Лилля, 12 июля 1925 года. Прошёл почти год, как он высадился в Марселе.
 
В течение этого года он занимался разными подработками, но мы не можем точно их указать на его пути. Он часто рассказывал историю парохода, на котором он работал кочегаром.

«Я проводил целые часы перед открытой дверью котла, закидывая туда тонны угля. С каждой лопатой обожжённые волосы на руках и груди рыжели и сворачивались.

По вечерам, после долгого времени, проведённого под душем, я надевал смокинг, купленный на первую зарплату. Командир корабля разрешал мне показываться в зале для приёмов и ужинать с пассажирами».

Конечно, нам непонятно, как именно, в период с июля 1924 по июль 1925, пересекая Францию с Юга на Север, он мог бы занять эту должность.

Есть гипотеза, что этот эпизод, который мы всегда рассматривали, как происходивший после его прибытия во Францию, на самом деле происходил до этого момента, на пароходе «Андре Шенье» между Бейрутом и Марселем, но все детали не соответствуют этому.

Леонид рассказывал, что по очереди был водителем локомотива на аккумуляторном заводе, рабочим на заводе Рено, и неудачливым просителем места смотрителя маяка в Бретани.

Как это всё следовало друг за другом? Этого мы не знаем, хотя каждое звено в этой цепи являлось элементом судьбы приведшей Леонида к тому, чтобы укорениться на севере Франции до конца своих дней. Однажды он слышит, что какой-то большой завод набирает работников.

Речь идёт о Международной Компании С/х Машин (CIMA-Wallut), ставшей позднее филиалом Интернэшнл Харвестер. На заводе работает более 5000 рабочих.

Почти все они иммигранты: венгры, бельгийцы, немцы и русские. Леонид нанят для погрузочно-разгрузочных работ. Он поселился в Круа, на улице Эжен-Гийом, 40. Этот адрес очень важен, потому что это первый постоянный адрес его взрослой жизни.

В первую очередь потому, что он останется у этого работодателя 34 года, вплоть до своего выхода на пенсию в 1959 году. С другой стороны, именно от этой точки он начнет строить свою социальную жизнь, главным событием которой станет встреча с Алис Юк, на которой он женился в 1929 году.

И с этого адреса он переписывается со своей семьёй, оставшейся в России.
Именно здесь стоит рассказать о том, что Леонид знал о своей семье, оставшейся в России. Во-первых, из истории, и, во-вторых, из найденной корреспонденции того времени.

Тябликовы между 1917 и 1929

Что происходит с семьёй Тябликовых после революции 1917 года?

Для начала обратимся к истории, чтобы узнать какую участь уготовила Россия, ставшая Союзом Советских Социалистических Республик, СССР, сельским жителям.

До революции Тябликовы относились к среднему классу, были владельцами поместья, не будучи аристократами.

Линия, которой придерживались первые коммунисты в плане сельского хозяйства, не была достаточно определённой  и колебалась, в течение почти 15 лет, между двумя крайностями.

Мы видим сразу, между 1918 и 1921 годами, экспроприацию больших частных поместий, национализацию и передачу этих земель крестьянам в индивидуальном порядке.
 
Система не работает и тогда дают задний ход: по причине наступившего голода, чтобы стимулировать сельскохозяйственное производство, власть поощряет развитие больших хозяйств и создание класса «зажиточных крестьян» – кулаков.

В то время, как запущена программа денационализации земель, Бухарин произносит свой знаменитый и парадоксальный слоган «обогащайтесь»!

Но, начиная с 1928 года, Сталин вновь разворачивает сельскохозяйственную политику. Он запускает стремительную компанию по коллективизации в колхозы и совхозы,  в коллективные земли переходят от 1% к 93% за 10 лет.

Он делает кулаков врагами народа «оставляющих город голодать, оставляя хлеб в деревне».

«Что бы там ни было, поворот совершился. Лозунг: «Обогащайтесь!» и теория  о безболезненной ассимиляции кулака с социализмом были осуждены, с опозданием, но зато с ещё большей энергией».

Кулаки подвергаются репрессиям. Коллективизация их земель часто сопровождается ссылкой в ГУЛАГ.

Статус земель и семьи Тябликовых, несомненно, следует превратностям истории. Сначала национализация и передача наделов земли крестьянам. Получают ли они сами надел из своего поместья?

Мы знаем, что они разделены и переселены в маленькие дома. Затем, повторное получение статуса «зажиточных крестьян».  Тябликовы, по всей видимости, становятся кулаками.

Эту догадку мы можем построить, рассматривая фотографии, о которых речь пойдёт дальше по тексту. Затем сталинские репрессии. Именно в этот период, в 1929 году, прекращается переписка между Леонидом и его семьёй.

Мы понимаем, почему и, оглянувшись в прошлое, содрогаемся при чтении следующего текста.

«В московских письмах я описал (-а) хронику  самых запоминающихся событий, которые произошли в советской России с 1928 по 1933 годы, во времена самого беспокойного и кровавого периода сталинского режима.

Речь идёт о насильственной коллективизации крестьян, во время которой все частные собственники, не желавшие вступать в колхоз, были названы кулаками и уничтожены, как социальный класс, это значит, что их имущество было изъято, а они сами были миллионами сосланы в сталинские концлагеря, управление которыми Сталин доверил ГПУ».

Вполне вероятно, что семья Тябликовых, целиком или частично, была депортирована.

Переписка 1925-1929

Были обнаружены 7 фотографий и пять почтовых открыток, полученных Леонидом из России между 1925 и 1929.

Поскольку их очень мало и они представляют большую символическую ценность, эти фотографии и открытки все процитированы здесь. Для каждой дано описание, перевод и комментарий. Все, что написано курсивом, переведено с русского на французский.

Фотографии.

Групповой портрет: двое мужчин, три женщины, двое детей.

17 ноября 1925 года.
Дорогому Леониду на добрую память.

В. Тябликов. Владимир, старший сын. Его сходство с Леонидом поразительно, вдобавок лишь пышные усы. Рубашка, галстук, пиджак «пролетарского» типа, хорошо скроенный, напоминающий о некоторой всеобщей униформенности, но все же намекающий на некоторый достаток.

Н. Тарасова. Речь идёт о Нюре, второй сестре, которая выйдя замуж за Володю Тарасова, стала - Нюра Тарасова, т.к. в России фамилии в женском роде приобретают «а» на конце.

В. Тарасов. Володя Тарасов, зять Леонида, здесь он в военной форме.
М. Тябликова. Это «М» перед фамилией наводит на размышление, что речь идёт не о Шуре, другой сестре Леонида, а о жене Владимира. Может быть, Шура умерла?

Д. Тябликова. Домникия, мама. Как и две другие женщины, она носит чёрное платье, сделанное из ткани хорошего качества, но покроя довольно строгого.
Перед пятью взрослыми двое маленьких детей, племянники Леонида.


Ребёнок, стоящий на скамейке.

23 ноября 1925 года
Нашему дорогому дяде Леониду от племянника Вити. Этот снимок был сделан, когда ему было 1 год и 2 месяца. Поскольку он ещё не умел писать, то это делает за него В. Тарасов.

Групповое фото, 7 человек, большинство из которых азиатской наружности. Один в большой меховой шапке, двое других в рабочих куртках и очень высоких сапогах. На одной из женщин традиционное вышитое платье.

На каждом из них карандашом написан номер. Человек, стоящий в военной форме - номер 7, в нем угадываются семейные черты Тябликовых. В углу этой фотографии сепия, приписка от руки: «Карадамак, 9 октября 1925 года».

На другой стороне от руки написано: «Моему Дорогому брату Леониду, на добрую и долгую память. Евгений Тябликов. Полторак, 30 ноября 1925 года».

Эта фотография датирована тем же временем, что и фото номер 1, семейный портрет на котором Евгения нет. Это потому, что Карадамак и Полторак города Советской Туркменской Республики, ныне Туркменистана.

Эта страна, находящаяся к Югу от России, граничащая с Ираном и Афганистаном, становится советской республикой как раз в 1925 году.

Что делает там брат Леонида? Мы прочтём на почтовой открытке (ниже), что семья волнуется без новостей о нём.

Семейное фото. Трое мужчин, три женщины, четверо детей.

20 ноября 1928 года.
Дорогой Леонид,
На память о всех нас. Снимок сделан в сентябре 1928 года, когда мы были все вместе. Владимир Тябликов.

Мы видим тех же людей, что и на фото номер 1, но кроме них ещё одного мужчину, несомненно, Евгения, также женщину и малыша, без сомнений, жену и ребёнка Евгения.
То, как они одеты, подтверждает некоторое финансовое благополучие (период кулачества).
На женщинах менее строгие платья, одно из них напоминает «парижский шик» 20-х годов. На мужчинах, кроме тех, что в военной форме, костюмы хорошего покроя.

Фото: Трое детей на скамейке, на вид им 12, 8 и 5 лет. Рядом с каждым маленькие крестики нарисованные карандашом (сноски).



* Серёжа (Серж)
** Женя (Эжен)
*** Витя (Виктор)
Фото сделано в сентябре 1929 года. На добрую память тёте Алис и дяде Леониду.

Доминика, мама Леонида, в плетёном кресле.


Как и на других снимках, кажется, что она грустна, это подчёркивается чёрной косынкой обрамляющей лицо. Её одежда, как и кресло, в котором она сидит, позволяют думать, что фото было сделано во время того же фото сеанса, что и предыдущее, в сентябре 1928 года.

Неровным почерком, какой обычно бывает у людей не привыкших обращаться с ручкой, Доминика пишет сама эти несколько слов: «Моему дорогому сыну от любящей матери. На долгую и крепкую память. Д. Тябликова».


Два мальчика 17 и 18 лет.

Эта загадочная фотография с двумя мальчиками, потому что на ней нет ни подписи, ни даты на обратной стороне. Она была вырвана из альбома.

Один из мальчиков одетый в рабочую куртку с традиционным высоким воротом имеет очень выраженное сходство с Леонидом. Может быть, это он сам в молодости, или его брат Владимир.

Тогда фото может датироваться примерно 1910-ми годами. На другом мальчике фуражка и толстое пальто, слишком большое для него. Одежда по стилю соответствует советской эпохе.

Эти два молодых мальчика, может быть, племянники, которых мы видим на предыдущих семейных фотографиях. В таком случае фото датируется 40-ми годами. Это маловероятно. Дата и подпись к этой фотографии остаются неразгаданными.

Почтовые открытки.

Деревянный мост, соединяющий две каменные насыпи, перекинутый через довольно широкую реку. Подпись: «Клин, мост через реку Сестра».

Клин, 14 марта 1925
Дорогой Леонид,
Шлём тебе наш горячий привет! На днях получили твоё письмо от 1-го декабря. Большое спасибо за него. Скоро постараемся тебе написать. Здесь настоящая зима, но не очень холодно, -2- -5. Все передают тебе привет и пожелания всего самого хорошего. Владимир.

Церковь на площади. Подпись: «Клин, собор Святой Троицы».

24 декабря 1925
Здравствуй дорогой Леонид,
Шлём тебе сердечный привет и наши наилучшие пожелания. Мы живы-здоровы. Ничего нового. Напиши нам о себе. Пока, мы тебя любим. Владимир.

Широкая улица и несколько красивых зданий по бокам, на заднем плане собор. Подпись: «Клин, улица Чайковского».

Клин, 17 января 1926
Здравствуй дорогой Леонид,
Шлём тебе наш тёплый привет, мы все живы и здоровы. Ничего нового. Мы получили твоё письмо и фотографии. Большое спасибо. Любящие тебя. Крепко обнимаем. Владимир.


Множество величественных зданий. Подпись: «Клин, Государственная казна, другие
государственные здания и женская гимназия».

Клин, 5 февраля 1926
Здравствуй дорогой Леонид,
Шлем тебе наши сердечные приветы и наши наилучшие пожелания. Мы все живы и здоровы. У нас ничего нового. Вот уже неделя, как нет писем от Евгения. Напиши нам о себе. Мы получили твоё письмо от 25 января. Спасибо большое. Будь здоров. Владимир.


5. Широкая река, на берегу здание и пристань. Две небольшие лодки швартуются, в них люди в белой униформе. На пристани примерно такие же люди (видимо, военные) и хорошо одетые дамы. На большом плакате, покрывающем крышу здания написано: «Кузнечный, свинцовый, механический, слесарный цех Пименова. Изготавливаем: решётки, кресты, ограды, ворота, оратории». Без даты.

Дорогой Ленок,
Я, Володя и Витя посылаем тебе наш тёплый привет. Мы шлем тебе эту открытку на память, чтобы ты помнил свою Родину и своё прошлое. Мы получили твоё письмо и благодарим тебя. С нами происходит то же, что и с остальной семьёй. Володя напишет тебе. Люблю тебе всегда. Нюра.

6. Пустой конверт. На нем написан адрес, на который Леонид писал своей семье. Можно подумать, что он приготовил этот конверт, но не использовал его. Адрес выведен каллиграфическим уверенным почерком, пером.


СССР
Клин - Московская область
Ново-Ямская улица дом 3
Владимир Васильевич Тябликов

Комментарии к корреспонденции.

Мало новостей дано в этих туманных письмах, подвергнутых самоцензуре. Думается, нужно было уметь читать между строк. Бросается в глаза это намерение дать знать, что: «мы живы и здоровы».

Три открытки с примерно одним и тем же текстом, отправленные в двухмесячный промежуток, как будто бы они сами в это не верили.

Мы узнаём, что Леонид тоже писал, потому как его брат и сестра несколько раз подтверждают получение его писем. Эта строка «на добрую память тёте Алис», написанная на обратной стороне одной из фотографий показывает, что семья знала о его женитьбе.

Мы узнаём, что у Леонида было прозвище Ленок, так Нюра называет его в письме. Это распространённое в России сокращение или это только его прозвище? Он никогда не говорил об этом.

Перекрёстно проверяя информацию из писем и рассматривая фотографии, мы можем попытаться определить подпись к фотографии 1928 года, «когда мы были все вместе», которая отсутствует. Определив семейную географию мы можем видеть последнюю фотографию, которую Леонид получает от своих:
- Доминика, мама
- Владимир, примерно 38 лет, старший брат, его жена «М» и их сын Серёжа и.
- Нюра, примерно 30 лет, сестра, со своим мужем Володей Тарасовым и их сыновьями Витей и Женей.

Мы знаем, что двое его братьев, Михаил и Сергей, погибли во время войны 1914-1921. Сестра Шура также умерла.

В 1929 году сталинизм входит в свою самую карательную и кровавую фазу. Обмен письмами между Леонидом и его семьёй заканчивается. Он сам говорил: «было больше невозможно писать». Его семья получила пустые конверты. Циничная манера советских властей «передать сообщение».

Никогда больше Леонид не получал новостей о своей матери, братьях и сёстрах, племянниках. Его иммиграция приобретает новый оборот абсолютного одиночества в грусти и беспокойстве.

Знать из газет о ситуации в СССР, представлять худшее, не зная, что на самом деле случилось с родными и не иметь возможности что либо сделать.

Даже не ждать, потому что чего ждать? У Леонида была своего рода внутренняя трещина, из-за которой у него был иногда отрешённый взгляд.

Это, несомненно, было её причиной. Покорность судьбе с единственным попутчиком – воспоминаниями. Понятно, почему он любил рассказывать о своём прошлом.

Истории уже «сто раз услышанные», которые, в конце концов, уже никто не слушал. Для него это была возможность немного успокоить рану, появившуюся однажды в 1929 году, окончательное расставание со своей семьёй. Ему было 36 лет.

Алис

Ул. Эжен-Гийом дом 30 в Круа, это меблированная комната недалеко от завода.  Молодой бельгиец по имени Луи Ван Кютсен живёт в соседней комнате.

Сын обеспеченной брюссельской семьи, он проходит стажировку на заводе и, по меньшей мере, двенадцатью годами младше Леонида.

Два молодых человека завязывают дружбу. Они регулярно ездят к семье Луи в Брюссель или ходят в Лилле в заведение Альсид.

Воскресенье - день прогулки в парке Барбийо. Расположенный среди престижных кварталов Рубе и Круа, в этот парк приходят прогуляться хорошо одетые семьи, молодые люди в перчатках и шляпах.

Леонид и Луи, будучи также выходцами из хороших семей, выглядят не хуже. Мы можем их видеть на фото в компании трёх других ребят. На одном из них шляпа-канотье, на другом галстук-бабочка.

Они растянулись на траве, без пиджаков, очень элегантные. Регулярно двое друзей встречают в парке группу из трёх молодых девушек, сестер Юк.

С каждым воскресеньем они позволяют себе немного больше. Леонид едва говорит по-французски, но он нравится самой младшей.

Леон Юк и его жена Ренильд Саломе, оба бельгийцы, она фламандка, он валлонец, выходцы из деревни, и так как их родители мечтали о достатке, нанялись в частный дом в Круа.

Она горничная, он личный шофёр хозяина. Сначала конный экипажи, затем автомобили. Стоит сказать «автомобиль» т.к. он был шофёром первого автомобиля, который появился в Рубе. Модель без кабины для водителя.

Когда патрону хотелось поехать поиграть в казино в Ницце, Леон вёл машину больше 24 часов в любую погоду. Проводил ночь, ожидая «месьё», затем в обратный путь «вся еда за это время – ломтик колбасы, который пожелали дать в ресторане»!

У них четверо детей, Жанна, Жан, Алис и Симона. Алис, рождённая в 1902 году, имеет аттестат, что является редкостью для девушки скромного происхождения.

Во время, когда происходили эти воскресные прогулки в парке, она работала секретарём-машинисткой-стенографисткой у Мэтра Рамбо, адвоката на улице Марешаль Фош в Рубэ. Трудолюбивая, компетентная, она также владеет английским; ей, тем не менее, сильно не доплачивают.

Гораздо позже, каждый раз, когда мы хотели, чтобы Леонид рассказал нам о том, как зародилась эта идиллия с Алис, она заставляла его замолчать.

Никто в точности не знает, что же в глубине или, хотя бы, анекдотично послужило глубокой сутью их встречи и любви.

Леонид Тябликов и Алис Юк, русский эмигрант, рабочий 32-х лет и миниатюрная девушка 24-х лет. Можно подумать о чем-то общем: те же деревенское происхождение, и оба получили хорошее образование.

Глава 6: 1929-1959

 Отец семейства

С 1929 по 1947

«Свадьба смешанной религии, после получения разрешения, была отпразднована в церкви Святого Жана-Батиста в Рубэ 27 апреля 1929 года».

Так написано в семейной книжке. Со стороны Леонида, конечно, никого из близких не было на церемонии. Со стороны Алис семья присутствовала.

Но они были не очень рады. Выйти замуж за православного русского эмигранта  без  гроша в кармане! По выражению, вошедшему в привычку в семье, «его принимали за ноль».

Леонид будет всегда стараться стереть это априори, усердно на них работая. Ухаживая за их огородом, принося им охапки овощей, ремонтируя их дом. Однако он никогда не заслужил их расположения.

Алис сохраняет французское  гражданство. Её выбор зафиксирован в официальном заявлении, подписанном в мэрии Рубе. Вследствие этого, дети «рождённые во Франции французской матерью» будут иметь французское гражданство. Леонид же сохраняет и сохранит до конца своих дней российское гражданство.

Молодая пара устроилась сначала в квартире номер 9 бис на бульваре Като в Рубе, а 2 года спустя номер 4 улицы Филипп Делорм.

Родители Юк жили в доме 36! Спустя почти год после свадьбы, в 1930 рождается Вера. Через полтора года появляется Борис. Семья живёт скромно, но ни в чем не нуждается. Оба родителя работают.

Алис работает всё ещё у «своего» адвоката. Её всё также чрезмерно нагружают, и ещё приходится брать работу на дом. Леонид хочет, чтобы она сменила работодателя.

Она окончательно закончит работать в 1935 году с рождением Сони, третьего ребёнка. Чуть более просторный дом освобождается на той же улице, номер 34.

Смежный дом с родителями Алис. Улица Филипп Делорм спокойная, проходящая по краю престижных кварталов Рубе, недалеко от площади де Травай.

Несколько скромных домов рабочих соседствуют с более богатыми постройками, в которых живут сотрудники или руководители. Краснокирпичный фасад дома номер 34 очень узкий.

Три маленькие комнаты расположенные одна за другой ведут в сад, который также весь вытянутый. В конце сада огромная заводская стена. На втором этаже две комнаты. Выше – третья комната и чердак.

В 1940 рождается 4-й ребёнок, Надя, потом в 1947 Серж, последний. Между ними двумя, в 1945 году, маленькая девочка по имени Нина умерла при рождении.

Война.

Столько раз упомянутая в первой части жизни Леонида, она появляется вновь. 1 сентября 1939 года Франция и Англия объявляют войну Германии.

22 июня 1940 года подписано франко-германское мирное соглашение. В этот 10-месячный период Франция призывает свои полки и, в связи с этим, 3 февраля 1940 года Леонид, которому в то время 46 лет, призван явиться перед «советом ревизии иностранцев, имеющих статус беженцев».

Эта комиссия постепенно идёт вверх по возрастной шкале и классифицирует мужчину, как «способного» или «неспособного» идти на войну.

На формуляре, выданном Леониду в день медицинского осмотра административный работник делает своим мелким острым почерком надпись, влекущую за собой тяжёлые последствия «годен к военной службе».

Что чувствовал Леонид, когда узнал об этом «приговоре»? Жив ли ещё у него воинский запал 16 лет после его последней битвы, или он обессилел?

Он предпринимает демарш по освобождению от службы ввиду того, что у него трое детей, а жена на 4-м месяце беременности. Он не пойдёт на войну. Тем не менее, он станет героем повседневной жизни, выполняя основную обязанность: обеспечивать потребности своей семьи.

«Вторая Мировая Война принесёт настоящую военную диктатуру Германии в регион: два департамента (Норд, Па-де-Кале) напрямую привязаны к немецкому военному командованию в Брюсселе. Предприятия, несмотря на то, что недостаёт сырья и энергии, обязаны  работать на Германию, под управлением немецкого руководства. Регион расхищен. Материальные и моральные страдания народа огромны».

Немцы входят в Рубе в июне 1940 года. 12 июля Офицерский состав и штаб 16-й армии Вермахта устраивается в престижных кварталах. Особняки бульвара де Пари, окрестностей парка Барбье, авеню Густав-Делори реквизированы для размещения офицеров. Некоторые комфортабельные дома улицы Филиппа Делорма служат местом расположения войск.

Каждый день немецкие роты проходят перед домом Тябликовых по пути на завод, находящийся в конце улицы. Он служит военным складом. Плотными рядами, гусиным шагом солдаты поют «аили-аило». Иногда кто-нибудь остановится перед домом номер 34.

Сердца детей бешено бьются, в глазах Алис читается ужас. Ложная тревога, «боши» ждут кого-нибудь из запоздавших коллег. В начале войны у русского все шансы, чтобы не понравиться.

В самом начале, с точки зрения Франции, немецко-советское соглашение (подписанное в августе 1939 года, расторгнутое в июне 1941) делает из России союзника Германии.

С другой стороны возможные прокоммунистические симпатии могут сделать его подозрительным. Затем, русские преследуются немцами. По той же схеме, что и евреи, их отправляют в лагеря или на принудительные работы в Сахару.

Удача или случайность, но Леонида никогда не тревожат, тем более, учитывая то, что он хранил все письма своей русской семьи. Он, твёрдо заявляет, что не боится: «они прийти, они смотреть Тябликов»!

Имея при себе пропуск, он каждый день ходит в CIMA. Завод все ещё производит сельскохозяйственную технику, но уже для Германии.

После рабочего дня Леонид едет в Буа де ла Фонтэн, где у него два больших садовых участка, более чем на 800 кв метров. В некоторые воскресные дни вся семья приезжает в сад, чтобы собирать урожай. Под конец дня они идут в соседнее бистро, чтобы освежиться, и приносят немного овощей пожилой даме, живущей напротив их дома.

На той самой улице некоторые испытывают зависть к этой «роскоши», другие обратились к чёрному рынку. Они будут без суда расстреляны в конце войны.

Помимо сада Леонид держит кур и кроликов. Раз в месяц он едет на поезде во Фландрию. Обходя фермы, он раздобудет то несколько килограммов пшеницы, то немного масла, то несколько яиц.

День изнуряющий, не все хозяйства занимаются продажей, и обратный путь довольно рискованный. Если встретится контроль, то в лучшем случае товары будут конфискованы, а в худшем будет расстрел.

Так накануне Рождества немецкий патруль конфисковал у Леонида индейку. В другой раз ему удалось уйти с живым поросёнком в мешке за спиной. Более драматично прошло столкновение в парке Барбье.

После наступления ночи Леонида застукали два французских милиционера. Они не только хотят конфисковать у него мешок с продуктами, но и шантажируют его.

Имея из оружия лишь гнев, он их бьёт и убегает. Удар, должно быть, был сильным, потому что, рассказывая несколькими годами позже эту историю, Леонид лаконично подытожил: «Они, может, умерли».

Другим занятием, требовавшим смелости и отваги, была добыча угля. Регулярно Леонид и его заводской коллега Гастон ездили в горнопромышленный район, который находился на расстоянии примерно 60 км.

Операция полностью проводилась под покровом ночи, во время комендантского часа. Для начала нужно было раздобыть то, что на севере называлось «baladeuse». Имеется в виду двухколёсная тележка. Туда впрягался человек с помощью широкого кожаного ремня и становился между двумя оглоблями.

Заранее найдя тележку, два приятеля отправлялись бодрым шагом в Ленц. Придя на место, они загружали десяток 50-килограммовых мешков угля. Затем следовал измождающий путь назад. Один тянет, другой толкает. Когда вдалеке виделся свет фар, несомненно, военного грузовика, нужно было скатить телегу в придорожную канаву.

Как только опасность проходила, нужно было снова поставить телегу на мощёную дорогу, снова загрузить 500 кг драгоценного топлива и идти дальше. На рассвете все разгрузить, вернуть телегу, и затем отправиться на работу на завод.

Так прошла война Леонида, без передышки и отдыха. В постоянном беспокойстве, что их могут выдать: «семья русских не умирает с голоду!». 3 сентября 1944 года Рубе был освобождён.

1947-1959, сцены семейной жизни

Представим себе семейное фото конца того лета 1947 года. Леонид и Алис в окружении своих пятерых детей. Вере 17, она уже год как работает.

Борису 16, Соне 12, Наде 7, а Серж только что родился. Семья живёт скромно. Леонид проводит время между заводом и огородом до позднего вечера. По воскресеньям он ремонтирует обувь на своей сапожной наковальне.

Он привык отдавать всё заработанное жене. Её задача организовать, как можно лучше, все расходы и, прежде всего, беречь каждую монету. Слово «расточительность» не было частью семейного словарного запаса.

В 1951 году владелец дома решает продать его за 450 000 франков. Задумывая купить его, Леонид просит Алис достать все сбережения. Она достаёт «только» 300 000 франков. Леонид выходил из себя, упрекая Алис в том, что она не отложила больше денег.

Тогда Вера, работавшая секретарём у торговца шерстью, одалживает у своего начальника недостающие 150 000 франков. Дом может быть куплен.  Он будет «базой» Тябликовых вплоть до смерти Леонида.

Вспышки гнева присущи Леониду. У него очень вспыльчивый характер и, когда «гремит гроза», каждый предпочитает окопаться на своём месте. Из-за сущего пустяка, порой несправедливо, он взрывается. Не подобрать другого слова: он орёт.

Он орёт на жену, на детей. Например, из-за морковки. Каждую субботу Леонид приносит охапку моркови из своего огорода. Жена должна обязательно её приготовить к понедельнику.

Понедельник – морковный день. В воскресенье, как и во все воскресенья, Алис не успела приготовить всех пятерых детей к выходу. Выгладить платья и костюмы, начистить обувь, чтобы всё было безупречно.

Вдобавок, тысяча других домашних дел, она не успела приготовить морковь на понедельник. Леонид взрывается, кричит на весь дом. Алис не теряется. Как только «гроза» проходит, она надевает пальто и хлопает дверью.

Своим мелким шагом она идёт до торговой улицы квартала и покупает себе… пару туфель. Затем, успокоившись, возвращается домой. Леонид её ждёт. Он целует её в лоб и говорит: «ты правильно сделала, моя маленькая!» Эта сцена повторяется не то чтобы часто, но множество раз.

Со своими детьми он может быть строгим, даже грубым. Не поощряется долго спать по утрам или слоняться без дела. Его знаменитое выражение, разносящийся по дому и предостерегающее тех, кто не послушается: « allez, vous que p;dailler ! ».  «Лень» – ещё одно запрещённое слово в доме.

В ту эпоху происходит окончательный разрыв отношений с родителями Алис. Отец, Леон, умер во время последней войны. Ренильда, как известно, живёт в смежном доме со своей последней дочкой Жанной. В середине 50-х годов две женщины отмечают, что Вера, старшая дочь Леонида и Алис не замужем, берут на себя роль свах.

Они настаивают на том, чтобы представить их знакомого мужчину, главу небольшого предприятия, но довольно вульгарного. Леонид их выталкивает, в буквальном смысле, за дверь, добавляя несколько грубых слов. Это происшествие отметит окончательный разрыв отношений между двумя ветвями семьи Юк.

В течение более 20 лет две сестры-соседки Жанна и Алис не произнесут в адрес друг друга ни слова.

Необычное событие в той среде и в те времена: каникулы на море. С 1934 года детей отправляют в Ля Панн, бельгийский морской курорт, под присмотром бабушки и тёти Жанны.

Оплачиваемый отпуск ещё не существует, Алис и Леонид оба работают, но они организуют отпуск очень тщательно. За несколько месяцев они приезжают на место, в воскресенье, на автобусе, чтобы зарезервировать жилье.

На отпуск они дают бабушке приличную сумму денег на всё необходимое. Потом, когда Алис перестанет работать, она сама будет отвозить детей, а Леонид будет к ним приезжать иногда по воскресеньям. Алис регулярно пишет мужу, он иногда ей отвечает.

Простые письма, в которых он рассказывает, как проходят его дни, в которых он говорит, как ему не терпится поскорее приехать к своей семье. Он очень нежно обращается к жене и детям. В конверте засушенный цветок - анютины глазки из сада.

Борис женится в 1953, Соня в 1958, Вера в 1959.



CIMA

Аббревиатура CIMA, обозначающая Международную Компанию Сельскохозяйственных машин, стала распространённым словом в семье.

Оно означает завод, работа, иногда даже жизнь. 1925-1959, а именно 34 года CIMA, значит завода, работы, жизни. Когда Леонид принят на работу в качестве рабочего погрузочно-разгрузочных работ, в частности как водитель грузового подъёмника (в его семейной книжке значится «расточник»), незадолго до этого (в 1920 году) закон снижает еженедельную длительность рабочего дня с 60 часов до 48.

Это 6 дней по 8 часов без оплачиваемого отпуска. Работа Леонида заключается в том, чтобы собирать тяжёлые тележки металлических деталей, делать их них «маленькие поезда» и развозить в другие части завода, используя грузовой подъёмник при необходимости.

Это очень тяжёлая физическая работа, что не мешает при этом работать сверхурочно. В 1936 году Народный Фронт даёт рабочим 40-часовую неделю, то есть в некотором роде субботу и воскресенье на отдых, а также первый оплачиваемых отпуск, 12 дней в году. Леонид занимает должность грузчика вплоть до 1955 года.

В том году он ломает ногу, упав с велосипеда, и его переводят на другую должность.  Он уходит на пенсию в 1959 году, в возрасте 65 лет.

На протяжении всей своей карьеры он останется гордым и никогда не подчиняется. Многие его коллеги и начальники это проверяют на себе.

Если только кто-то проявлял неуважение к нему, говорил с ним «неправильно», он ставил человека на место, будь то рабочий, старший бригады или инженер. Когда организация работы ему казалась нелепой, он поднимался в офис и не выходил оттуда пока не получал то, что хотел.

В тот период не хватало рабочей силы, дирекция терпела такие отклонения, возможно потирая руки от того, что имела такую рабочую силу. Потому что сильным он точно был. Упрямым тоже. Горделивым ¬¬- не особенно. Он выполнял такой объём работы, что в его отсутствие на замену ставили двух человек.

Он сохранил инстинкт выживания воина. Однажды, когда он маневрировал погрузчиком на 4-м этаже завода, тот стал опасно раскачиваться, пока кабели не лопнули. Тяжёлая платформа, нагруженная несколькими тоннами железа, падает на полной скорости вниз, с Леонидом на борту. Сохраняя хладнокровие, в то время, как этажи проносятся мимо, он прыгает точно в проход двери.

В 1955 году, когда он сломал ногу, ему дают сидячую работу контролёра качества. Вооружённый штангенциркулем он проверяет детали трактора, выходящие с ленты расточника. Он так старателен и педантичен, что куча деталей признанных негодными вызывает беспокойство.

Бригадир, пришедший просить его быть менее строгим на контроле должен ретироваться, получив ответ, содержание которого можно передать, но не как вольность речи: «Занимайтесь своей работой, я буду заниматься своей.

Деталь должна быть такого размера, если она не такая, тогда ничего не будет работать!».

Закончим эту главу словами самого Леонида. Отрывок письма жене, когда она была на каникулах в Трепор с детьми.


Рубе, 21-7-57

(...) Слишком много работы на заводе. При этом я хотел ещё обработать сад. К тому же здесь очень плохая погода. Гроза и дождь почти весь день. Из-за этой проблемы с «работой» было очень непросто. Я искал что-то поесть, особенно хлеб, но после работы все закрыто. Несмотря на это я делаю всё, как обычно, картошка, фасоль или салат и мясо.

Дом пустой после вашего отъезда. Особенно после работы, я совсем один. В субботу Шарли приходил со своим братом Мишелем, они остались до 10.30. В воскресенье Робер пришёл, чтобы позвать меня есть к Жану в Хем. Я отказался. Робер придёт сюда во вторник или среду со своей семьёй ко мне. Поэтому я буду обязан их принять. Нет покоя!

Здоровье нормально, немного грустно, немного хандрю, потому что воскресенье. Я не привык без тебя. Теперь я начинаю на самом деле стареть. Мы почти всегда вместе, вдвоём везде.

Ничего страшного, терпение, через несколько дней мы снова будем все вместе. Особенно наша семья.
Я желаю вам хороших каникул. Целую всю семью.
Твой дорогой Леонид.

Глава 7: 1959-1981


Пенсия

Эта глава - последняя в биографии Леонида, потому что она нас проведёт до его смерти в 1981 году. Сначала мы понаблюдаем за некоторыми ритуалами, которые задавали ритм его пенсии, а затем попробуем «пойти навстречу человеку».

Один день, один год

На кухне, служащей также и ванной комнатой, Леонид начинает свой день туалетом, наиважнейшая часть которого это церемония бритья. Чтение журнала, первая сигарета. Он курит пачку сигарет «Gauloises» без фильтра в день и требует возмещения расходов у Социальной Защиты как за эликсир долгожительства.

Каждый окурок тщательно откладывается в деревянную табакерку, которая стоит на кухонном столе. Регулярно он делает отвар из табака, чтобы опрыскивать розы от тли.

День продолжается между работой по починке в одном из сараев и садоводством. Больше, чем до 80 лет он каждый день ездит на велосипеде в свой сад-огород, находящийся сначала в лесах де ла Фонтэн, затем на улице Верт в Круа, то есть примерно в 5 км. Садовые участки были всей его жизнью.

Помимо того, чтобы привнести незаменимый вклад в семейный бюджет, эта земля тысячу раз перекопанная и тысячу раз удобренная оставалась его занятием, его разрядкой, его миром. Настаёт вечер, и он возвращается домой. В зависимости от сезона его сумки набиты луком-пореем или шпинатом.

Ящик, прикреплённый к багажнику, полон помидорами или картошкой. После скромного ужина – овощи, жирное мясо и порядочная порция топлёного свиного сала, приготовленного Алис, он недолго смотрит телевизор, затем поднимается к себе спать.

Эта спокойная монотонность прерывается по субботам и воскресеньям несколькими визитами, иногда ходят в гости они, чаще приходят к ним.

Серж, самый молодой из сыновей, женится в 1967 году. Надя остаётся дома, самоотверженно обеспечивая необходимую поддержку двум своим стареющим родителям.
Помимо ежедневных, ещё несколько ритуалов привносят разнообразие в году. Отпуск, банкет CIMA, Св. Николай для внуков.

Леонид не особенный любитель каникул, но, уступая желаниям своей жены, он каждый год уезжает с ней на несколько недель на берег моря.

Сначала в Ла Панн, на бельгийском побережье, потом, в последние годы в Сабль-Долонь в Вандэ. На нескольких снимках мы можем увидеть эту красивую и достойную пару.

Она в белых туфлях, очаровательном платье с цветами, он в светлой рубашке и хорошего покроя шортах. Оба небрежно глядят в объектив сквозь солнечные очки.

Они выглядят как богатые рантье, прогуливающиеся по набережным шикарных курортов.
Неизменное событие, которое погружает Леонида в состояние радости, это банкет бывших сотрудников CIMA.

Организованный профсоюзным комитетом предприятия обед собирает в огромном зале сотни бывших рабочих. Прошлое, состоявшее из тяжёлого труда и страданий, становится «старыми добрыми временами» за стаканами вина, которые охотно выпиваются.

После работы длиною в жизнь, один раз в год можно дать себе волю, и Леонид не последний по этой части. Для него это что-то необычное и поэтому щедрое. Разве однажды какой-то человек не привёл его домой благодаря адресу, нашитому на шляпе? Он ошибся автобусом и бродил по улицам Рубе.

На севере охотней празднуется праздник Святого Николая, 6 декабря, чем Рождество. Леонид и Алис уделяют большое внимание этому событию и заранее и очень тщательно готовят его.

Чтобы порадовать своих 13 внуков они в компании одной из своих дочерей Веры или Нади, в зависимости от года, едут в большой магазин игрушек в Бельгии, а позже в супермаркет.

В течение многих часов они выбирают подарки, конечно же, в зависимости от возраста каждого ребёнка, но особенно по главному критерию - одинаковой цене, вплоть до последнего франка.

Сомнения, подсчёты, возвращение назад вплоть до момента, пока в двух или трёх тележках не будут собраны все подарки в их идеальной равнозначности. Какая чудесная картина видеть Леонида, сидящего на заднем сиденье машины, зажатого между куклами и тракторами из пластмассы, настолько машина заполнена.

Так спокойно течёт старость Леонида вплоть до смерти Алис 19 декабря 1977 года.  Но перед тем, как поставить финальную точку в этой главе, уделим время и отступим от массы фактов, чтобы рассмотреть поближе человека и вопросы, которые поднимает его путь.


Русская душа.

«Как не быть одиноким, когда мы оставляем за собой, вместе со всеми своими, детство, страну, язык, религию?»

Детство дало Леониду ярко выраженные черты характера: смелость, упорство, моральную честность. Жизненные события, в особенности период войн, вместо того, чтобы отполировать самые острые контуры, ещё больше обострили их.

Упорство превращается в упрямство, честность граничит с непреклонностью, смелость толкает к безрассудству. К тому же холерический темперамент проявляет эти характеристики, как вода проявляет древесные прожилки.

Леонид был цельным персонажем, его боялись и уважали. Как в семье, где жена и дети должны были ходить по струнке, так и в рабочей среде.

История проиллюстрирует сказанное.
Ему почти 70. Он собирается садиться в автобус на площади в Рубе. Два молодых парня примерно 18-ти лет проскакивают прямо перед ним. Резвым жестом он хватает одного из них за шиворот и бросает назад. Второй выходит из автобуса, готовый к столкновению, хотя бы на словах.

Леонид указывает пальцем на самого наглого из них. Он смотрит на него своими голубыми глазами и железным от гнева голосом произносит: «Тебя не учили уважать стариков?». Возможно из-за того, что они магрибинцы, и эта фраза откликнулась в сильном понятии их культуры.

Возможно, потому что они узнали по его манере говорить, такого же иммигранта, как они, но, без сомнений, они были поражены поведением и решимостью этого старого человека с седыми волосами, оба парня отходят на метр назад и извиняются: «Пардон Месьё».

В этом весь Леонид, представленный за несколько секунд. Внезапный гнев из-за того, что его обогнали, и тем самым затронули его гордость, смелость бросить вызов двум крепким молодым людям.
Мы можем рассмотреть эту сцену под менее лестным углом. Он проявил недостаточную мудрость, пошёл на большой риск за маленькую награду. Те двое могли его грубо обругать и, может быть, грубо с ним обойтись.

Но нет, он был горд и импульсивен.
Он был требователен также и к хорошим манерам. Понятие благопристойности, скорее идущее от образования, а не от характера, очень сильно закреплено в нём. Во все времена и до конца своей жизни он придавал большое значение  обычаям, правилам хорошего тона и манере одеваться.

Никогда он не наносил визита, даже близким, не надев костюма, галстука и шляпы. Даже если была жаркая погода, он с достоинством оставался в своём пиджаке.
Описав «внешнюю» грань, основанную на наблюдении, на характере Леонида, мы можем попробовать пойти дальше, заглянуть «внутрь».

Будет интересно там найти элементы ответа на главный вопрос, тот самый главный вопрос, который задают себе все те, кто знал его: как так вышло, что подобный человек прожил в течение стольких лет в шкуре скромного рабочего, отца тихого семейства? Среда, в которой он вырос, его темперамент, бурное начало жизни, не  позволяли предвидеть подобный разворот судьбы.

Из этого вопроса вытекает другой: почему он никогда так и не вернулся в свою страну? Это мы рассмотрим ниже, в части «изгнание и идентичность».
«Заглянуть внутрь», выражение, которое подразумевает душу, а здесь, именно русскую душу.

«Сложность человеческой индивидуальности даёт место психо-духовному элементу, о котором мы сразу не думаем: принадлежность к народу и, как следствие, к привилегированному отношению в нас с духом этого народа».

Как Леонид был, несомненно, «русским в физическом смысле», со своими голубыми глазами, широким лицом и выраженными скулами, мы также можем сказать, что он был «внутренне русским». Это чувствовалось, когда некая меланхолия овладевала им.

Он уходил в свои мысли. Неподвижный взгляд, безучастное выражение лица с лёгкой улыбкой, он был в своих мыслях. Его дети говорили, что тогда у него были «снежные глаза». Они спрашивали его «о чем ты думаешь?» он отвечал: «ни о чём».

Где он был? Катался на коньках на замёрзшем озере, рубил врагов в ярости сражений или говорил с матерью, говоря ей «до свидания», ещё не зная, что это «прощай».

Это видно на многих его фотографиях. Он не фиксирует взгляд на чем-то, он «не здесь». Это характеристика русской души – смотреть на свою жизнь со стороны, наблюдать самого себя и мир, принимая неотвратимости судьбы.

Кажется, что Русские «в ожидании». Тогда лучше эта жизнь, чем другая! Может быть, Леонид был глубоко внутри безразличен к своей участи, в том смысле, что он покорно принимал свою судьбу.

Он, возможно, обладал другой чертой русской души, неким «влечением к смирению».

Чтобы дополнить ответ, вариант, который имеет лишь отдалённое отношение к русской душе: усталость. Можно подумать, что прожив такую наполненную, такую насыщенную первую половину жизни, Леонида увлекло спокойное существование.

Он иногда говорил своей жене, когда та говорила о каникулах: «Зачем путешествовать, я уже всё видел!».

Меланхолия и фатализм часто приносят некое внутреннее одиночество. Кроме жены Алис, рядом с которой, можно думать, он был сам по себе, у него не было друзей.

Всего-навсего коллега по работе, который нравился ему, Гастон, человек из угольных экспедиций во время войны. И Пьер, по прозвищу «боксёр», которого он уважал как соседа по садовому участку.

Изгнание и идентичность.

«Ни за что на свете я не хотел бы поменять Родину или иметь другую историю, кроме истории моих предков, такой, какой нам дал её Господь».

Как минимум два раза Леониду предоставлялась возможность выбрать Россию вместо изгнания. Между августом 1917-го и началом 1918, между путчем Корнилова и созданием Красной армии, профессиональных военных приглашают вступить в ряды регулярной армии.

Леонид, который участвовал в путче «вопреки своей воле» мог бы поступить, как его товарищи, и встать на службу Советского Союза. Но он выбирает восстание с генералом Деникиным, потом с генералом Врангелем.

В конце 1920 года после полного краха Белой армии, будучи беженцем в лагере в Константинополе, ему снова предоставляется возможность вернуться «к себе».  Но в том-то и дело, это больше не его дом, Россия стала СССР и главная причина его изгнания, очевидно, кроется в его отвращении к коммунистической идеологии.

Когда он обосновался во Франции с женой и детьми,  «возвращение в свою страну» для него уже было исключено. Он, возможно, задавал себе такой вопрос при некоторых обстоятельствах, как, например, в 1946, когда советские власти запустили кампанию по привлечению Белых русских во Франции.

Обратное путешествие было оплачено, амнистия гарантирована. От 8 до 12 тысяч русских Франции попали в то, что потом назвали «ловушкой Сталина». Как только они прибыли, они были разлучены со своими семьями, лишены паспортов и прав и отправлены в Гулаг.

В 1969 году ему снова задают вопрос, по случаю продления вида на жительство. «По какой причине вы не хотите вернуться в свою страну?»

Леонид пишет: «У меня нет никакой причины возвращаться в советскую Россию, я здесь уже 31 год, и я отец французской многодетной семьи». Отметим употребление термина «Советская Россия». Это ещё «его» Россия, но, к несчастью, она советская.

Однако Леонид никогда не делал выбора в пользу французского гражданства. Многие аргументы выступали в пользу этого решения. Например, вопрос безопасности.

Мы помним, как его семья тряслась во время Второй мировой войны из-за его российского гражданства. Или банально денежный вопрос мог бы также заставить его изменить мнение.

Довольно долго во Франции семьям, где отец был иностранцем, не полагалось никаких пособий. Учитывая скромный доход Тябликовых, прибавка была бы весомой.

Гордость была всегда сильнее трудностей. По поводу возможности иметь французский паспорт он заявлял: «Из-за какой-то бумажки я не стану кем-то ещё, кроме как русским».

Однако дело Белых русских его не интересовало. До войны примерно 65 тысяч белых русских проживало во Франции, половина из которых в парижском регионе. Движение их общественных организаций было очень интенсивным.

Будь то филантропическая (Российский Красный Крест), политическая, профессиональная (союз русских шофёров), религиозная (Институт Святого Сергия) или военная - множество организаций Белых русских составляли разветвлённую сеть.

В 1935-1938 годах Леонид водил знакомство с одним из активистов. Этот человек регулярно ездил в Париж и часто просил Леонида внести средства то в одну, то в другую «белую» кассу.

В этой диаспоре было несколько самозванцев, ложных принцев, великих князей на день, собирающих средства на большой вечер, на празднование возвращения Царя. «Подлецы!». Верный своему лаконичному стилю, Леонид классифицировал одним словом и узурпаторов и искренних активистов.

Он никогда не поддерживал никакое движение.

К финальной точке.

Из-за эмболии лёгочной артерии вызванной болезнью Альцгеймера, в конце 1977 года  в возрасте 75 лет, умирает Алис. Леонид глубоко потрясён этим событием.

С этого момента он теряет вкус к жизни и можно, не обидев его, сказать, что он «отпускает» себя понемногу. В середине февраля 1981 года, чуть больше трёх лет после смерти своей жены, однажды утром Леонида находят растянувшимся на полу, он не может двигаться из-за перелома шейки бедра.

Он так пролежал всю ночь, упав со стула накануне, когда хотел поменять лампочку. Его отвозят в клиник дю Парк, в Круа, где он умирает месяц спустя, 17 марта 1981 года в возрасте 87-ми лет.

Он был похоронен рядом с Алис на кладбище де Леер, маленьком городке в пригороде Рубе, в менее, чем ста метрах от дома своей старшей дочери.
Книга вторая

Мой дедушка
Хроники детства

То, что история, которую я записал, правильная, подтверждается фактом того, что я её написал, и тем, что я не написал другие.
Письменная версия хотела быть написанной, другие не хотели.

Бернард Шлинк, в «Le liseur» (любитель книг)


Грамматика изгнания

«Ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык!»
Тургенев, умер во Франции.


Незадолго до революции российская Академия наук подготовила обновление орфографии. Реформа была принята и введена правительством большевиков. Два русских языка развились параллельно, современный русский СССР и «старый» русский среди иммигрантов.

Для последних, «чистый» русский остался священным символом «той» России. Мутация и, в некотором смысле, утрата родного языка была пережита моим дедом, как дополнительная рана.

Он говорил по-русски, конечно, но так же по-польски, по-чешски, по-венгерски и немного по-немецки. Немного по-французски также. Я говорю немного, потому что он говорил довольно плохо для человека, который прожил более 50-ти лет во Франции.

Он сконструировал себе свой собственный сабир, несомненно, в первое время жизни во Франции, и его так заморозил, на необходимом минимуме для общения. Без артиклей, глаголы всегда в инфинитиве, выдуманные слова и выражения.

Все это смешано с сильным акцентом, где Р раскатывалось по предложениям перегружая ухо. Он формировал короткие фразы, в которых нужно было сначала определить подлежащее, для «ils»  он говорил «eux», для «je» он говорил  «nous que».

Почему это «que» было тут? Притяжательные местоимения были преобразованы по-своему, например «ton, ta, les tiens» переводились одним единственным «tienne».

Затем следовал глагол в инфинитиве и ключевое слово. Одна фраза оставалась знаменитой в моей семье, как из-за звучания, так и из-за мощи высказывания: «nous que couper t;te», что означает «je lui ai coup; la t;te» («я отрубил ему голову»).

Он сокращал некоторые слова, создавая новые, я их вычленял и записывал в свой лексикон, как делают с иностранными словами. « Pan’ » означало « pendant » (во время), « m;ta » -» mettre dans » (положить в), их было несколько десятков.

Если только слушать его, то иногда могло быть ничего не понятно, но если смотреть на него, то всё сразу становилось ясно. То, чего недоставало его французскому, присутствовало во всем его теле, особенно его глазах и руках. Сколько людей ощущало бурю его гнева, не понимая ни слова, но дрожа всем телом. Он часто выражался жестами. Он хлопал меня по плечу, делал мне знак рукой «пойдём» и подносил два пальца к губам, что означало «покурим». Он хитро прищуривал глаза, что означало «не говори ничего своим родителям». Мне было 12 лет.

Однажды я купил пластинку «Военные песни старой России», и поставил ему её. Он знал почти все песни. Он мне перевёл названия и слова, некоторые напел. Особенно ему нравилась «Чайка».

В другой день я попросил его научить меня нескольким русским словам. На самом деле я бы хотел выучить русский, больше, чем просто несколько слов, чтобы говорить с ним.  Он мне ответил «не пригодится, они всё поменяли». «Они всё поменяли!» потом молчание.

Его родной язык больше не существовал. На несколько мгновений боль безвозвратного изгнания пробила его. Много раз я видел эти мгновения, когда внутренне он уносился очень далеко, после того как он мне рассказывал о каком-нибудь эпизоде из своей молодости. Несколько секунд спустя он находил повод для того, чтобы рассердиться, газетные новости, политика.


2. Путешествие по Рубе


На мои 12 лет родители подарили мне великолепный велосипед. Марки Peugeot homme, внедорожник, 12 скоростей, красный. Я знал, что это очень хороший велосипед, потому что у двоих моих друзей из обеспеченных семей были такие же. У одного зелёный, у другого белый.

Моей первой задачей было поехать и показать его дедушке. Родители разрешили мне поехать к нему на велосипеде, что при моём юном возрасте и опасностях 15 км по городу меня удивило.

Я уверял себя, что знаю дорогу от дома до центра города Рубе. На самом деле у меня было только смутное представление о направлении, особенно ближе к концу.

Одним субботним днём я предпринял экспедицию. Я знал, что нужно ехать в направлении моей школы, лицея Максанс-Ван дер Меерш, затем проехать всю длинную улицу Альфред-Мотт. Проехав Велодром, я был уже менее уверен в том, что делать.

Надо было ехать направо по бульвару Фурми в направлении площади Дю Травай, но потом…

Наконец я достиг знакомого квартала. Я узнал грубо мощёные улицы, высокие тротуары и ряды домов рабочих. Маленькие красные кирпичи, узкие фасады, у каждого своя дверь, своё окно. У каждого свой пороговый камень сине-чёрный, чистый, очень чистый. Мой дедушка жил на одной из этих улиц, в одном из этих домов. Не на улице Пигуш, не на улице Иларион-Фремо, не на улице Давид д’Анже.

Вдруг внезапно - завод, ориентир! Ещё несколько раз взволнованно нажать на педали и вот я уже звоню в дом 34 на улице Филиппа Делорма. 

Мой дедушка встречает меня, как обычно, широкой улыбкой, но не проявляет особого удивления, когда видит меня одного, на новом велосипеде. Я не настаивал.

Действительно, в моём возрасте он скакал по широким снежным просторам преследуемый волками. А тут, путешествие по Рубе!

3. «Ул. Филипп Делорм, 34»

Этот дом я знал наизусть. От малейшего влажного стыка в подвале до крошечной форточки на чердаке. Я не входил туда больше 20 лет, но я мог бы его описать в деталях.

Комнату за комнатой, предмет за предметом, эмоцию за эмоцией. Конечно, он не был большим, весь вытянутый в длину, за фасадом из красного кирпича. Но каким он был огромным для меня! Больше, чем просто площадка для игр, это была территория свободы.

Я бродил по нему целыми днями, исследуя уголки, находя каждый раз новые объекты. Весь дом казался мне музеем старых времён, чьи хранители, два очень старых человека, выходили прямо из 19 века.

Я идеализировал ценность моих находок. Обыденное становилось чудесным. Издание Басен Лафонтена 1924 года было средневековой колдовской книгой. Маленький французско-русский словарь превращался в предмет шпионажа, спрятанный здесь, потому что был строго запрещённым.

Погреб был наиболее хорошо охраняемой комнатой. Может быть из-за «страха нехватки». Ни ключа, ни неприступного замка. Но туда не ходил любой, кто хотел, нужно было волшебное слово. Защита овощей, картошки и скромных вин.

Волшебное слово мне было иногда предоставлено в форме нескольких слов моего деда. Он отпускал шутливым тоном, который он употреблял, чтобы замаскировать самое главное: «ты нести лимонад». В другом месте сказали бы «шампанское!».

Я бежал, отдавая себе отчёт в том, какая честь мне оказана. Я старался хорошо исполнить миссию, чтобы не потерпеть неудачу в испытании, не упасть на лестнице, крутой и скользкой.

Слабое освещение подвала оставляло место для теней, дальняя стена была видна нечётко. Подвал был больше, или он таил в себе какой-нибудь секретный ход?

Приятный запах земли, старой древесины, влажного кирпича бил в нос. В полутьме я хватал бутыль из белого стекла снабжённую механической крышечкой. Осторожно подняться, закрыть за собой дверь и щёлкнуть большим выключателем из бакелита.

Его щелчок при входе и выходе образовывали звуковой антураж действа. Щёлк, щёлк.
На первом этаже было всего три маленькие комнаты, тем не менее, одной из них почти никогда не пользовались: той, что посередине, официально это была столовая.

Иногда в маленькой передней (гостиной) смотрели телевизор, но вся жизнь была сконцентрирована в дальнем помещении – в кухне. Это была такая веранда площадью 12 кв метров, выделенная из сада. Под стеклянным потолком, конечно же, готовили, накрывали ужин, но ещё и стирали или совершали свой утренний туалет, принимали ванную по пятницам, читали газету, разговаривали.

Всегда в тепле, а именно, при минимум 25 градусах. Такую температуру требовала моя бабушка. Если было меньше, она заявляла: «что-то здесь прохладно». Дедушка растапливал угольную плиту, на которой  всегда стоял полный чайник и кофейник.

 Пластиковый стол и стулья втиснулись между холодильником, утопающим в зелёных растениях, и двусторонним буфетом под острым углом.

Иногда по воскресеньям вся семья теснилась в этом маленьком пространстве. Дяди, тёти, кузины, кузены, более 20 человек полдничали в весёлой суматохе. Вскоре дети отправлялись смотреть «Путь к звёздам» или «Дактари», которые показывали по первому цветному телевизору в семье.

Я оставался со взрослыми, ожидая момента, когда мой дедушка начнёт рассказывать какую-нибудь историю. Но взрослые редко предоставляли ему возможность начать.

Они уже слишком много их слышали. Тогда говорили о политике. Мои дяди и мой отец незаметно подбрасывали тему, которая злила деда: Рэймонд Барр, Брежнев, чтобы спровоцировать патриарха.

Он непременно выходил из себя, бросая безапелляционные суждения: «они бандиты!» или «политиканов на завод!». Я восхищался этой проницательностью, этой простотой в анализе. Мало по малу во мне проросло манихейство, от которого мне позже было трудно избавиться.

Иногда кто-нибудь из сыновей или зятьёв предлагал эту опасную игру, которую мой дедушка привёз из (я не знаю какой далёкой страны).

Времяпрепровождение солдат, чтобы не уснуть долгими холодными  ночами на посту. Два человека встают лицом друг к другу, протягивают вперёд руку, ладонью вверх, сгибают пальцы, кроме указательного и среднего.

Каждый по очереди со всей силы бьёт по концам пальцев другого. Цель в том, чтобы заставить капитулировать противника, который с раздувшимися от боли красными пальцами просит пощады.

Мой дедушка ни разу «не потерял лица». Два его пальца разили без передышки, будто две беспощадные колотушки, доводя до предела любого молодого человека, бросившего ему вызов. Я сам один раз из любопытства подставил свои пальцы дедушке.

Одного единственного удара было достаточно. Как будто я прищемил их дверью, понадобилось несколько часов, погружение в холодную воду, чтобы мои пальцы снова стали меня слушаться.

Иногда я спал в доме 34 по улице Филипп Делорм. Не было ни комнаты для гостей, ни свободной кровати. Я делил кровать с моей тётей Надей. Ах, взрослые того времени, вы совсем не задумывались, укладывая вместе спать 12-13-летнего мальчишку и красивую женщину лет 30!

Ничего, совершенно ничего неподобающего не происходило. Просто Надя пахла вкусно, и её плюшевая пижама была очень мягкой.

Утром я шёл в комнату к дедушке. Со временем ему было все сложнее «начать» свой день. Он оставался «немного полежать» в своей кровати.

И здесь тоже история с запахами. Успокаивающий, пришедший из старых времён запах шёл от толщи простыней, одеял и покрывал, покрывающих его похудевшее тело, оставляющих снаружи лишь голову с улыбкой на лице.

Однако старые времена уступали место новому порядку. В такие моменты, обычные и в тоже время полные сдержанных эмоций, я чувствовал, что происходил переворот.

Так, из сидящих друг напротив друга дедушки и внука, старый человек незаметно переходил под покровительство более молодого. Это  не было «сказано» и не было «прошено», это было в тех мгновениях, которые выражались в улыбке, в обмене взглядами.

Передача эстафеты между поколениями. Будучи подростком, я не мог дать ему это покровительство, но мне хотелось сделать что-то «в этом роде». Мой дедушка никогда не жаловался. Он улыбался, шутил.

Я кидал идею, не оригинальную, но которую я считал мотивирующей. «Мы пойдём в огород сегодня, я буду копать». Затем я спускался ожидать его в кухне. Я знал, что мы поедем не сразу, а намного позже, около 14 часов.

Он собирался сначала позавтракать, побриться, почитать газету. Все размеренно. Это меня не беспокоило, у меня не было других дел, только жить мою жизнь внука.

4. Железо

Романтические герои вдобавок к неординарной жизни имеют часто выдающиеся физические данные.

В моем детском видении мой дедушка не ушёл далеко от этого общего правила. И первым подтверждением было то, что его жена звала его «железо».

«Железо в погребе», «Железо в саду». Я всегда удивлялся этому термину и строил без конца гипотезы по поводу истоков его происхождения. В особенности одна картинка являлась мне.

Толстая железная перекладина, такая тяжёлая, что я не мог её поднять, и которую ни один человек, ни одна машина не могла бы согнуть. Я думал, что у моей бабушки такая же картинка в голове и что она ассоциирует своего мужа с этой огромной массой негнущейся стали.

Этот вопрос всегда был у меня в голове, но я никогда не говорил о нём. Я не открылся в своих расспросах ни моей матери, ни моим сёстрам, пока однажды не понял сам.

Моя бабушка  просто-напросто имела манеру так произносить слово, что она говорила « p;re » (ПЭР - отец), а я слышал « Fer » (ФЭР - железо). От этого мой почтение к деду совсем не уменьшилось, потому что в этом «пэр» я всегда слышал «фэр». И то и другое слово были для меня знаком почтительности.

Если герой не из железа, то он из прочной кожи, из жёсткой бороды, пышных волос и поразительных подвигов. 

Иногда я приходил к дедушке во время его утренней церемонии бритья, поскольку в доме не было ванной комнаты, её заменяла кухня. На столе, убранном после завтрака, стояла миска с тёплой водой, опасная бритва, мыло для бороды в белой металлической коробочке, кисточка и зеркало «50-х годов», в ободе из нержавейки, с двумя большими деревянными ручками.

Дедушка затачивал лезвие бритвы на длинной полоске кожи своим движением уверенным, прародительским, недоступным маленькому мальчику. Из всей процедуры я храню в памяти звук бритвы, идущей вверх по напряжённой шее. Вжииииик.

Лезвие срезало белые упирающиеся волоски, они падали подобно деревьям под напором гусениц трактора. Звук говорил об этом сражении. Я был поглощён этой сценой, такая жёсткая борода, заново рождающаяся каждый день, какой знак мощи!

Возможно дивясь такому прилежанию с моей стороны, дедушка, весь в белой пене, начинал иногда делать какие-нибудь пантомимы, притворяясь, что отрезал себе ухо или, смеясь, грозился мне отрезать кончик носа.

По случаю Дня Отца он получил в подарок электрическую бритву «Браун» с тремя вращающимися головками. Он ею никогда не пользовался и отдал её мне несколькими годами позже. Она до сих пор у меня. В своей коробке из искусственной кожи, я не пользуюсь ей. Хотя мог бы - у меня не такая жёсткая борода.

5. Стеклянный столб

В тени выдающегося мужчины часто есть женщина. Фундаментальный элемент в семейной структуре, но такой незаметный. Стеклянный столб.

Я отдаю себе сегодня отчёт в том, что я прошёл немного мимо моей бабушки, так я был заворожён её мужем.

Алис, которую я, конечно же, звал бабушкой, была женщиной одновременно и неприметной и с характером. Хорошо образованная, настоящий ходячий словарь, у неё можно было в любой момент спросить, как пишется какое-нибудь сложное слово, и эта маленькая женщина с лукавым взглядом была глубоко уважаемой моим дедом.

Хотя он и был несомненным главой семьи, он полностью доверял ей заботу о доме, расчёты, административные демарши, все  отношения с внешним миром.

Иногда он сердился на неё, но и терпел от неё время от времени завуалированные упрёки. Чтобы их избежать мой дедушка умел действовать на опережение. Например, чтобы быть прощённым за опоздание, он переступал порог дома, прячась за букетом цветов.

Он называл её « ma p’tite » («ма птит»- моя маленькая), а в ответ она его называла « p;re » («пэр»- отец).

Иногда, когда я спокойно потягивал лимонад, она тихонько подходила ко мне и бросала «38?». Я прекрасно знал, чего она хочет, я почёсывал затылок, не произнося ни слова.

Она продолжала: «38: Изэр, префектура: Гренобль, су-префектура: Вьенн и Тур дю Пан». Затем она возвращалась к чистке овощей, говоря самой себе: «В любом случае в школе больше ничему не учат!».

Я был одержим её салатами. Я видел, как она набирает из ящика целую гору лука-шалота. Она его чистила и резала. Я был в ужасе от лука-шалота.

Она клала такое количество, по моему вкусу чудовищное, в соус винегрет  и выливала это всё на зелёный салат-латук.  Мой дед наслаждался этим рецептом: «ммм, прекрасный салат из огорода!» Я молча кивал, перенося своё испытание. Если бы я посмел выразить своё отвращение, она бы без сомнения немедленно бы приготовила мне другое блюдо.

Она обращалась со мной с той же нежностью, с тем же почтением, что и с моим дедушкой. Моя тарелка не успевала опустошаться. Вкуснейшие бульоны, восхитительные « pent’cherre al’plure » утопленные в соусе бланкетт де во, куски флана по меньшей мере из тысячи ятц, возрождались под моей вилкой как по волшебству. «Ешь, ты не знаешь, кто тебя съест!» повторяла она во время своих бесконечных хождений между столом и плитой.

Когда я останавливался, хотя ел я не мало, или когда мне удавалось все-таки опустошить тарелку, дедушка кивал головой бабушке, говоря: «Он голоден, он настоящий здоровяк!». Бабушка поднималась, чтобы снова принести блюда на стол!

6. Велосипед

Дедушка ездил на своём старом велосипеде. Тяжёлый велосипед с двумя большими кожаными сумками. У него был ещё один совершенно новый, подарок его детей.

В день, когда ему его подарили, дедушка проявил лишь вежливый интерес, потом убрал его в сарай. Он его никогда не трогал. Им пользовался я, когда мы ездили в сад. Однажды он мне предложил взять его старый велосипед, а он в качестве исключения взял новый.

Я управлял им с почтением: тяжёлый, словно танк, широкий руль, седло удобное, будто кресло и почти нет тормозов. Наверху улицы Верт, впечатлённый спуском, я хотел отдать ему велосипед обратно.

Он рассмеялся: «Ты езжай, велосипед знает дорогу». Я отдался на волю Господа. Как по волшебству, велосипед остановился перед решёткой сада внизу улицы, хотя по логике, с разгоном и отсутствием тормозов, я должен был бы пересечь перекрёсток ещё через 100 метров.

Я думал, что это больше, чем просто велосипед мужчины, это настоящий велосипед дедушки. Нужно, чтобы тебе было, по меньшей мере, 70 лет, чтобы иметь такой велосипед, который ещё к тому же и слушается своего хозяина.

Когда дедушка носил свою коричневую куртку с меховым воротником, он был в совершенной гармонии со своим велосипедом песочного цвета. Он ездил так медленно, что был похож на глиняную статую. Однажды на авеню Мотт полицейские, контролировавшие скорость остановили его.

Он ехал недостаточно быстро 5 или 6 км/час. Они над ним пошутили, но шутка не пришлась ему по вкусу. Он их обругал, потом сказал мне: «они совсем дураки, им больше нечем заняться!».

7. Сараи

В узком саду позади дома было два сарая. Первый, слева сразу за уличным туалетом, был похож на маленький домик. С дверью и окном. Когда я был маленьким, я задумывался, связан ли этот сарай ходом и потайной дверью со скобяной лавкой. Мой дедушка после долгого копания, всегда выходил оттуда с тем, что искал.

В этом сарае было абсолютно всё. Помимо своих велосипедов и инструментов он там раскладывал по ржавым металлическим коробочкам винтики, гвозди (некоторые из них послужили уже несколько раз), небольшие кусочки проволоки, закрученные вокруг картонки.

В течение долгого времени он чинил семейную обувь на маленькой сапожной наковальне, закреплённой на деревянном чурбаке. В сарае можно было найти кожаные или каучуковые стельки, набойки, тюбики высохшего клея, угломер, кусок палки, беззубую тёрку: если дедушке что-то было нужно, он исчезал в своём сарае и появлялся оттуда с сокровищем, без триумфального вида. Для него это было нормально.

Для меня сарай был святилищем. Я мечтал, что однажды у меня тоже будет такой. Я знал, что нужно подождать пока я не стану совсем старым. Я помню, как пылинка танцевала в луче солнца, я был там, внутри, не решаясь ни к чему прикоснуться.

Я смотрел на коробки и глубоко вдыхал немного замшелый запах трухлявого дерева, вперемешку с запахом лука. Десятки связок лука висели под потолком.

Второй сарай, стоящий у большой заводской стены в глубине сада, меня интересовал мало. Я редко туда заходил. Я точно не помню, что в нем лежало.

Я думаю, что там был уголь, доски и нагромождение всякого хлама. Однажды я его полностью перевернул, я был уверен, что можно попасть на завод через какую-нибудь дыру, сделанную в стене и спрятанную за кучей досок и старых мешков.

Стена, конечно, была цела, я даже попробовал вытащить несколько кирпичей, но напрасно. После более чем часа моего отсутствия дедушка пришёл узнать:
«Ты что делать?»
«Ничего»
Поскольку мне было разрешено делать всё, то мой ответ его устроил.

Если бы я ответил: «я делаю дыру в стене завода», он бы рассмеялся и непременно бы рассказал одну из своих историй о побегах.

8. Садовый участок

Будто маленькие островки в городе, садовые участки…
Участок дедушки находился на улице Верт в Круа, соседней с Рубе коммуной, в 3-4-х км от дома. Он ездил туда на велосипеде каждый день, и возвращался с сумками и багажником полными овощей.

В течение долгих лет этот участок был незаменимой прибавкой к скромным доходам семьи. После рабочего дня на заводе он ехал копать, полоть до 10 часов вечера. Когда я сопровождал его, это было в эпоху его пенсии.

Огород оставался его главным занятием. Чем бы он ещё занимался? Он был также его пространством свободы, его землёй, я был очень горд тем, что был допущен туда. Я всегда старался ехать быстрее к концу пути, чтобы приехать первым.

Я хранил большой секрет: место, где спрятан ключ от сарая с инструментами. Я торопился открыть замок и снять цепь до его приезда.

Я ему говорил: «ты снова забыл запереть его в прошлый раз».
«Я старый», отвечал он, притворяясь, что поверил моей шутке.

Затем он давал мне инструкции: окучить картошку, проредить ряд моркови. Он шёл повидать своего приятеля Пьера, боксёра.

Невысокий коренастый человек с плоским лицом, суровый и прямолинейный, из того же теста, что и мой дедушка. У его сарая с инструментами была особенность, которая превращала его в моих глазах во дворец. Под продолжением крыши была скамейка.

Когда я заканчивал свои задания, я шёл к ним на скамейку. Пьер звал моего дедушку «Леонард», я не знаю почему. Иногда он уверял, что мне повезло иметь такого дедушку, как Леонард. Можно было и не говорить, я это и так знал.

Именно на этой скамейке я выкурил свою первую сигарету в 12 лет, «Галуаз» без фильтра. Сидя в коротких штанах между этими двумя мужчинами, закалёнными жизнью, я чувствовал себя сильным, как они. С каждой затяжкой мои ноги тряслись чуть сильнее, а моё сердце наполнялось гордостью.

Среди занятий в саду, одно я ненавидел больше всего. Опрыскивание навозной жижей. В начале группы садов находился вкопанный в землю большой резервуар.

Ассенизатор регулярно сливал туда содержимое своего грузовика: всё дерьмо, забранное из выгребных ям домов квартала. Садоводы могли потом использовать это ценнейшее удобрение для орошения своих участков.

Дедушка прикрепил что-то вроде деревянного таза на тележку, с помощью большой поварёшки он зачерпывал и переливал тошнотворную субстанцию. Я держался, по меньшей мере, в 10 метрах оттуда.

Он был испачкан до локтей, не считая брызги по всей одежде. Он мне широко улыбался, кивая головой в сторону своего сада. Это означало: «отвези туда тележку».

Я набирал воздуха в грудь, задерживал дыхание и преодолевал 50 метров как можно быстрее. Я, тем не менее, остерегался  ям и бугров, таз был полон, малейшая встряска была бы для меня фатальна.

Дедушка шёл за мной, снова пользуясь своей огромной поварёшкой, широким жестом он разливал отвратительный маринад.

Я восхищался тем, что он может делать эту отвратительную вещь. Он кстати делал целую кучу вещей достойных восхищения. Например, он тушил свой окурок прямо пальцами, глазом не моргнув.

Этот садовый участок, я его много раз перекапывал, когда мой дедушка уже был слишком старым. Он никогда ни о чём не просил.

Будучи гордым, он никогда ни о чём никого не просил в своей жизни. Каждую осень мать отправляла меня перекапывать участок земли размером примерно 40 метров на 10. Нужно было перекопать землю не так, чтобы её положить туда, откуда взяли, а так, чтобы положить её на предыдущий ряд таким образом, чтобы получилось что-то вроде небольшой канавки.

Я не знал, для чего именно это делается, но не спорил.
Чтобы отдохнуть и очистить мысли я отправлялся исследовать окрестности. Садовые участки отмечали границу между городом и деревней. Я выходил на дорогу, шедшую в низине по краю участка, затем она углублялась в зону целины и небольшого влажного леса.

Хижины, скорее целый городок ветхих построек находился по обеим сторонам дороги. Там я видел людей бедных и старых, похожих на бродяг. Я представлял себе скрытый, угрожающий мир, но, тем не менее, я каждый раз продлевал ещё немного свою разведку.

Затем я бегом возвращался той же дорогой. Пьер и дедушка были всё там же, курили на скамейке. Дедушка не выглядел обеспокоенным моим отсутствием. Я спрашивал: «кто те люди, за огородами?» В один голос два приятеля отвечали: «Воры овощей!».

9. Любимчик

Любимчиком был я! По крайней мере, я так думаю, но может быть я и ошибаюсь. Я не знаю, был ли среди моих кузенов кто-либо, с кем бы обращались так же хорошо, как со мной. Если был, то прошу заранее меня извинить за то, что неправомерно  присвоил себе этот титул.

Я ставлю себя в конкуренцию только лишь с мальчиками, потому что, необходимо это упомянуть, для моего дедушки, девочка, это было хорошо, но мальчик – лучше. Эта «философия» касалась не только его собственных детей, но и внуков.

Будучи слишком сдержанным, чтобы говорить об этом вслух, он проявлял свою любовь посредством множества действий. Некоторые незначительные, другие символические.
Важная для него величина, принимая во внимание его скромное существование, были деньги. Через этот жест он не мог быть более ясным.

В день новогодних подарков, или даже иногда в течение года, он давал небольшую сумму карманных денег моим сёстрам и мне. Мы подходили один за другим и получали каждый по 10 франков. После того, как я его благодарил и  разворачивался, он незаметно подзывал меня снова и вкладывал мне в руку ещё одну купюру.

Довольно часто это была купюра в 100 франков. Когда он давал мне деньги, я был искренне смущён. Чтобы я принял их, он говорил, смеясь: «ты молодой, нужно. Я старый, слишком много денег!»

Я до сих пор задаюсь вопросом, что же именно  породило такие привилегированные отношения. После его смерти я получил подтверждения от многих родственников того, что для него я «считался».

Он узнавал, собираюсь ли я приехать. Если да, то его лицо просветлялось, он был рад.

Как я уже упоминал, он был моим крёстным, может быть, именно это вызвало в нём обязанность, которая потом, мало-помалу, переросла в искреннюю привязанность.

Может быть, факт, что я старший сын его старшей дочери, сыграл какую-то роль, хотя я не был его первым внуком. Или может быть были более возвышенные причины. Вопрос встречи или судьбы.

10. Только одно слово о Боге

Узнав, что Сильвия и я не хотим венчаться в церкви, он отвёл меня в сторону, чтобы поговорить об этом. Он настаивал на том, чтобы сделать хотя бы небольшую церемонию благословения.

Мне было очень непросто отказать ему в этой символической церемонии и мне пришлось очень сильно аргументировать мою позицию агностика. Он выслушал меня с некой грустью и, пожав плечами, заключил: «Однажды Бог прийти щекотать твои пятки!».

11. Бросить стакан через плечо

Бросить стакан через плечо – дедушка один раз сделал это специально для меня, на манер казака, пьющего в кабаке после победы. Он смеялся над выражением лица своей жены, смотрящей на разбитый стакан, смеялся над своим безумным поступком.

Я увидел его на короткий момент таким, каким он был на самом деле, настоящим русским. Но я, русский ли я?
Как бы я хотел ответить да на этот вопрос, когда я был подростком. Возраст, в котором любая отличительная черта так желанна.

В первую очередь из-за имени и его экзотического звучания. Тябликофф, фамилия, которая щёлкает, будто имя варварского генерала. В моем классе лицея Рубэ Максанс Ван Дер Меерш, были Жасек, Казмарек, Варжиезни, Гижиски, Таккон, Бен Салла и Мукрад. Вот они, настоящие иностранцы! Мне же со своим Ламменс, оставалось лишь раствориться среди бельгийцев: Вандепютте, Вандебрук и других Клаэссенс, Де Вос, Хендрикс, Де Бакер.

Был мальчик, которого я особенно ненавидел, несмотря на то, что он был истинный француз, Жан Кордонье. Одарённый мальчик, к тому же скромный и приятный. Он был единственным в классе, кто выбрал третий живой язык.

Выбрал бы он арабский или японский, я бы не имел претензий. Но он выбрал русский. Я не завидовал, я был обижен. Я был в классе русским. Никто этого не знал, но им был всё- таки я.

Помимо русской фамилии мне бы очень понравилось иметь и русское имя.  Я вспоминаю одну нашу воскресную прогулку по соседнему городку с моими сёстрами и родителями. Мне было примерно 12 лет. В тот день мы задали маме задачку перевести наши имена на русский язык.

Хотя она не говорила ни слова по-русски, ей удалось легко уверить нас в своей компетенции, присвоив каждому из нас русское имя.  Моё было – Владимир. Я на самом деле поверил, что это был перевод моего имени и в течение долгих лет я тайно носил его как своё.

Я был Владимиром. Владимир Ильич Ульянов, именуемый Лениным. Не звали ли его точно так же как и меня?

Русский, я бы хотел быть им ещё и чтобы принадлежать к этой особенной расе, из которой я знал всего лишь одного представителя, моего дедушку, конечно. У меня была и другая модель, хотя он был  лишь «полурусским», мой дядя Серж.

Младший сын моего деда. То есть Тябликофф. Лишь на 13 лет старше меня, он в некотором роде относился к моему поколению, в то же время, будучи связанным с миром взрослых. Я с интересом слушал о его выходках молодости. Иллюстрация русского характера, такого, который я идеализировал в то время, темпераментный, храбрый, безрассудный, в некоторой мере суицидальный.

Серж, когда ему было лет 17-18,  пришёл с другом на ежегодный бал Поляков в Рубэ. Полный ненависти в полякам, унаследованной от своего отца, и с зёрнышком безумия впридачу, он твёрдым голосом бросил вызов всему собранию: «К чёрту всех поляков!».

Туча разъярённых парней набросилась на него и хорошенько отделала. Не без того, чтобы защитить честь русских, он был жестоко избит и выброшен оттуда. Именно он научил меня самому действенному методу лечения синяка под глазом: приложить прямо на кровоподтёк кусок холодной говядины.

Как ни парадоксально, но подростком я не познакомился с русской литературой. Я не читал ни Достоевского, ни Толстого, ни Тургенева. Одно-единственное открытие поразило меня. Оно было представлено мне учителем французского языка в конце школы.

Это был человек довольно сильный и самобытный, в самом начале урока он заявил: «вам, невежам, и большинство из вас такими и останутся, я вам сегодня буду говорить о поэте. Не вздыхайте и не охайте, я вам сегодня буду говорить о ПОЭТЕ, о том, которого я считаю наиболее поразительным, наиболее волнующим, о человеке, который мог бы изменить вашу жизнь, если бы вы не были уже вклеены в ваше комфортабельное будущее».

Вместе с некоторыми моими товарищами по классу я напряг слух. Описание объявленного поэта соответствовало нашим критериям, мы на переменах читали вслух Преве, Бориса Виан или Лотреамона.

«Я расскажу вам о Владимире Маяковском». Тысячи колокольчиков зазвенели в мозгу, он русский, он русский! Урок прошёл больше в чтении, чем  в объяснениях. И в самом деле, я чувствовал, что жизнь моя меняется. Я контактировал с русской душой и её проявлением в словах. Я и так был чувствителен к поэзии, но тут, то, что я слышал, потрясло меня. Отчаяние, иконоборчество, юмор, страсть.

(...)
Мне, чудотворцу всего, что празднично,
самому на праздник выйти не с кем.
Возьму сейчас и грохнусь навзничь
и голову вымозжу каменным Невским!
Вот я богохулил, орал, что бога нет,
а бог такую из пекловой глуби,
что перед ней гора заволнуется и дрогнет,
вывел и велел:
люби!

Позже, намного позже я открыл для себя Гоголя, Пушкина, Булгакова. Я не знаю, читал ли их дедушка. Он не взращивал «русскость» у своих детей.

Он никогда с ними не говорил на русском, не учил их языку. Скорее всего, он никогда не говорил ни о русской литературе, ни о русской культуре, в принципе. Можно наблюдать две линии поведения у русских эмигрантов.

Либо фиксирование на застывшей картинке идеалистического прошлого, включая, в частности, превращение дома в музей России тех времён. Либо, что было как раз случаем Леонида,  «тяжесть воспоминаний была невыносимой до такой степени, чтобы спровоцировать отказ от прошлого, полного скорби и страданий».

Он оставил ностальгию для себя; для своих детей он был развернут к будущему. Он не хотел взращивать отличие, а предпочёл интеграцию.

После всего написанного вопрос остаётся открытым: являюсь ли я русским, да или нет? Одно точно, четверть моей крови – русская. Но моё сердце? А моя душа? Можно ли их разделить на части? На самом деле вопрос стоит так: будучи выросшим в полностью французской культуре, связан ли я существенно с душой моих предков?

Мой ответ: да, я это чувствую, но мне необходимо воплотить это ощущение! Вот почему я планирую в ближайшем будущем поехать в Россию. Подышать воздухом Клина.
 Конечно же, посмотреть места, где жил мой дедушка, найти родственников, возможно, восстановить историю русской линии Тябликовых. Почувствовать, потрогать, посмотреть в глаза той стране, которая живёт во мне, как миф, через портрет моего дедушки.

Название книги навеяно поэмой Рене-Ги Каду, «Убежище для птиц»

Когда-нибудь, когда-нибудь
Вы напишете моё имя на всю страницу -
простой и приятный полет,
И тогда вы скажете:
«Он возносится на небеса
С экипажем из
Перепела, куропатки и дикой утки...»