Осенний блюз

Это  был  один  из  промозглых  осенних  вечеров. В  этом  году  погода  не  радовала.  К  концу  ноября  снег  растаял  и  низкие  тучи  притащили  за  собой  моросящие  унылые  дожди.  Белёсый  туман  ворочался  словно  кот,  пытающийся  устроиться  поуютней. В  городе  наступил  сезон  мокрых  лавочек,  а  в  парках  стало  промозгло  и  безлюдно.  Жёлтой,  грязной  лужей  разливался  свет  от  уличного фонаря. Я  вышел  на  улицу, запахнул  пальто  плотнее,  поёжился  и  тут  же  скривился,  вступив  в  лужу.
Я  брёл,  погрузившись  в  свои  мысли.  Очнулся,  только  тогда,  когда  какой-то  пьяный  мужик  повис  на  моём  плече.  Он  мне  бормотал  что-то  о  своей  жене,  о  выпивке,  хотел  меня  затащить  куда-то,  угостить.  Отчего-то  он  был  мне  неприятен.  Я  поспешил  отвязаться  от  него  и  спустился  в  бар,  что  был  в  подвале  одного  из  домов.

 Этот  подвал  был  закрыт,  сколько  я  себя  помнил.  Выкупили,  подумал  я  и,  сплюнув,  толкнул  дверь  и  вошёл  внутрь.  Я  прошёл  в  дальний  угол,  рухнул  на  стул  и  осмотрелся.  Обстановка  не  напоминала  только  что  открывшегося  бара.  Тяжёлая  дубовая  мебель  была  испещрена  царапинами,  стол  в  паре  мест  почернел  от  забытых  на  нём  тлеющих  окурков,  глубокие  ложбинки  царапин  пожелтели  от  пролитого  на  них  пойла.  Стены  оклеены  грязно-зелёными  обоями  в  старом  стиле.  На  маленькой  сцене  играл  грустную  мелодию  на  саксафоне  пожилой  мужчина  в  кожаном  жилете  поверх  потёртого  серого  свитера.
 Его  немного  хриплый  голос  с  ноткой  усталости  наполнил  собой  бар,  удивительным  образом  погружая  всех  нас  в  особую  атмосферу,  лишенную  суеты  и  громких  звуков.  На  гитаре  он  не  играл,  нет.  Он  едва  уловимо  трогал  струны,  и  голос  баса  переплетался  с  его  голосом,  наполнял  его  особенной  грустью.  Так  грустят  старики,  провожая  солнце.  Или  зрелые,  состоявшиеся  уже  мужики,  когда  вдруг  накатит  осознание  того,  что  большая  часть  жизни  как-то  незаметно  оказалась  за  плечами.  Песня  длилась,  медленно  растекаясь  по  бару,  проникая  в  каждый  уголок,  кружась  в  вязком  ритме.
Место  было  приятным,  отличная  музыка,  табачный  дым,  приятно  щекотавший  ноздри,  всё  это  вызывало  чувство  спокойствия  и  умиротворённости.

Ко  мне  подошёл  официант,  и  я  заказал  двойной  бурбон  и  эспрессо.  Парень  ушёл,  а  на  сцену  поднялись  двое.  Один  сел  за  потёртый  чёрный  рояль,  поставил  сверху  стакан  с  виски,  другой  взял  из  угла  контрабас  и  они  подхватили  грустную  мелодию  старика  с  саксом,  словно  реки  впадавшие  в  более  крупные.
Эта  музыка  не  просто  звучала,  она  витала  в  воздухе,  как  старые  истории  и  мягкий  свет,  напоминая,  что  даже  тишина  может  петь.  Чистое  утешение  для  уставших  сердец.  Нет  ничего  более  правдивого,  чем  блюз.  Дым  сигарет  возвращал  меня  в  давно  минувшие  времена,  когда  блюз  определял  весь  образ  жизни.  Блюз  не  спрашивал  разрешение,  он просто  входил  в  мою  душу.

Официант  поставил  передо  мной  стакан  с  бурбоном,  рядом  пристроил  чашечку  ароматного  кофе  и  бесшумно  удалился.  Глубоко  затянувшись,  я  подпёр  щёку  рукой  и  опрокинул  виски...

Я  заметил  её  не  сразу,  она  сидела  за  соседним  столиком  и  пила  капуччино.  Её  немного  растерянный  взгляд  блуждал  по  рисунку  на  обоях,  прыгал  с  лампы  на  лампу,  что  были  вкручены  в  стены,  руки  нервно  теребили  шаль.  Рядом  с  ней  на  вешалке  висело  потёртое  клетчатое  пальто  и  совсем  новая  фетровая  шляпка  чёрного  цвета  с  небольшой  шёлковой  розой  сбоку.  Одета  она  была  просто,  почти  безвкусно,  длинная,  цвета  асфальта  после  дождя,  кофта,  шаль... Всё  остальное  было  скрыто  под  столом.  Но  я,  тут  же,  почувствовал  невероятную  близость  к  этому  человеку,  этому  беззащитному  созданию,  отогревающемуся  холодной  осенью  чашкой  кофе.
Она  почувствовала,  что  я  на  неё  смотрю,  и  робко  подняла  глаза.  Сердце  моё  сжалось.  Хотелось  прижать  её  к  себе,  это  маленькое  слабое  тельце  и  никогда  не  дать  миру  прикоснуться  к  ней  своими  грязными  руками.. Она  резко,  будто  чего-то  испугавшись,  опустила  глаза  и  взялась  за  чашку.  Я  допил  свой  бурбон,  и  продолжал  смотреть  на  неё,  не  смея  отвести  взгляда.
Минуты  растягивались  в  вечность,  я  был  готов  остаться  здесь  навсегда,  но  внезапно,  я  зацепил  локтем  свой  кофе  и  он  перевернулся  на  стол,  коричневые  ручейки  поспешили  вперёд,  заполняя  канавки  в  выщербленной  столешнице,  схватив  салфетки  и  пытаясь  всё  это  собрать  я  краем  глаза  заметил  как  она  поспешно  встала  и  накинув  пальто  на  плечи  направилась  к  выходу.  Я  тоже  встал  и  только  смотрел  ей  вслед,  я  хотел  её  окликнуть,  хотел  догнать,  схватить  за  руку  и  не  отпускать... Я  чувствовал,  чувствовал,  что  она  хочет  обернуться,  кинуть  последний  взгляд,  но... Дверь  за  ней  шумно  захлопнулась  и  я  сел  обратно.  Подоспел  официант  и  начал  собирать  полотенцем  разлитый  кофе.  Он  спросил  меня,  не  хочу  ли  я  ещё  кофе,  но  я  сказал  что  нет,  я  попросил  его  принести  мне  бутылку  виски...

Проснулся  я  в  своей  кровати.  Я  валялся  обутый,  в  пальто.  Не  помню,  как  я  добрался  домой.  Вспомнился  вчерашний  бар,  девчонка,  я  встал  и  скинул  пальто.  Пройдя  в  ванную  и  умывшись,  я  таки  решился  посмотреть  на  себя  в  зеркало.  На  меня  смотрело  помятое  лицо  неудачника.  Недельная  щетина,  мешки  под  глазами.  Немудрено,  что  она  испугалась,  впрочем...
Я  вернулся  туда  в  следующий  же  день.  И,  если  хотите  знать,  никакого  бара  там  не  было,  спуск  вниз  был  засыпан  мусором,  а  дверь,  по  ней  было  видно,  не  открывалась  уже  несколько  лет...