Пуговки жизни

- Зинка, кулёк ты эдакий. Опять пацану ничего не дала покушать, — старая седая бабушка, спина которой давно согнулась до земли, бранила свою нерадивую дочь, то и дело отбивая поклоны Богу.

Зинка, коряво заплетая руки, подёргиваясь и подпрыгивая, шла к робкому долговязому пацанёнку.
— Воды ему колодезной налей, чаю-то сегодня ещё не делали, да сахарку насыпь. Вырастет — самым умным будет у нас, — старушка погладила белые волнистые волосы внука Кирюшки.

Его золотые локоны были совсем непослушными — так и норовили вырваться непрошено в другую сторону. Зато маленькие пальчики ловко перебирали разноцветные пуговки. Как хороши были эти маленькие дырявые стёклышки! Каждое не походило на другое, словно череда бесконечных дней, историй и даже людей — ведь они тоже все такие разные.

Вот это, голубое, с глубокими синими прожилками, словно его бабушка: серебро волос переплетается с долгими душевными разговорами.

— Ты, Кирюня, не горюй, что папка пьёт. Он человек-то замечательный: добрый, заботливый. Вот уже с утра воды натаскал да умывальник починил. Это проклятая водка попадёт ему под нос — и всё портит, жизнь ставит наперекосяк: гармошку под мышку — и тикать из дому. Так и зовёт его горькая на подвиги да выступления в пивнушке.

Кирюша совсем голову в плечи спрятал: стыдно за папку, а любит его — мочи нет, как сильно.

— Ты, бабаня, не волнуйся. Он один денёк погуляет, а завтра его мамка поймает и в чувства приведёт.

Старые морщинистые руки бабушки поправили гребешок в седых волосах и снова бухнулись на колени от безысходности. Зинка всё это время с любовью подливала племяннику водицы, но руки, скореженные болезнью, совсем не слушались. Снова всё разлилось, и бабушка принялась ругать её, как обычного нерадивого ребёнка.

Кирюша почти не слушал эту ненастоящую, скорее шуточную брань. Он-то хорошо знал, что тётка в малом детстве переболела полиомиелитом. Лечить тогда было некому, да и старшие запретили: мол, умрёт — одним ртом станет меньше. А дитя выжило, на радость матери, и хоть осталось скореженным на всю жизнь, но самым близким и любимым. Поплакала тогда баба Саша, да и решила не принимать глупости жизни близко к сердцу. Воспитывала дочь как обычную девочку, учила, чему могла. В школу калеку, конечно, не взяли, да она и карандаш держать не могла. Люди не понимали, что может сделать материнская любовь. Зиночка стала главной помощницей в доме: и младших накормит, пока взрослые на работе, и уроки с ними сделает — голова-то у неё светлая оказалась. Язык и тело порой заплетались, но никто в семье этого и не замечал: за вторую мамку её считали, любили сильно.

Кирюша нашёл самую светлую и красивую пуговку. Пусть это будет тётя Зина — она точно в рай попадёт, словно святая живёт.

— Мы, Кирюша, в магазин пойдём, а ты до старца своего добеги. Проведай святую душу-то, — проговорила баба Саша, поглаживая внука по макушке, а потом долго провожала его любящим взглядом. Такой умный и послушный мальчик особую благодать у Бога должен сыскать.

У старца было темно и сыро. Маленькая лампадка, как всегда, подмаргивала своим ярким глазком. Язычок огня спокойно и ровно тянулся вверх, словно молитвы старца, которые взмывают к самому Господу.

Кирюша прислушался.

— Богородице Дево, радуйся, благодатная Марие, Господь с Тобою, благословенна Ты в женах и благословен Плод чрева Твоего, яко Спаса родила еси душ наших, — шептал вдохновенно старец.

Как нравилось слушать эти молитвы Кирюше! Казалось, маленькие ангелочки слетаются со всех сторон на этот зов и начинают подпевать своими серебряными голосочками: «Иже Херувимы тайно образующе и Животворящей Троице Трисвятую песнь припевающе, всякое ныне житейское отложим попечение…»

Всё неслось и неслось ввысь — их прекрасная музыка, а мальчик, уставший от дневных забот, сладко дремал, причмокивая губами и шепча: «Господи!»

И казалось ему, будто стоит он перед огромной лестницей, на каждой ступеньке которой — ангелы, архангелы, херувимы, серафимы. Он проходит мимо них, разглядывает, охает от восторга. А они словно его не замечают, вместе славят Господа наверху. Кирюша задрал было голову, но яркий свет ослепил его, заставив сомкнуть веки от сладкой боли.

Очнулся мальчик, когда старец уже накрывал стол. Сначала разгладил деревянные доски, потом поставил большую миску с картошкой, немного овощей — вот и ужин готов.

Какой сладкой была еда у старика Осипа! Будто каждую картофелину Боженька поцеловал в лобик и сказал: «Дари радость людям!»

— Как ты, дедка, так вкусно готовишь?

— Так, сынок, всё с благословения. Картошечку ставлю, а сам шепчу: «Подсоби, Богородица-матушка, подсласти, милая, — ко мне гость придёт».

Старец улыбался, а Кирюша верил, всё в свой маленький умишко записывал.

— А сам-то ты её видишь? Или, как Деда Мороза, она воображаемая?

Детские мысли только кажутся глупыми, а на деле — ой какие смышлёные.

— Её, сынок, не видеть нужно, а чувствовать в своём сердце, как и Господа. А Дед Мороз — это люди для утешения себе придумали.

— Значит, нужно отличать настоящее от ненастоящего счастья.

— Умничка. Кушай, Кирюша, да домой беги к бабушке. А завтра приходи пораньше — пойдём с тобой на работу.

На улице было темно и страшно, поэтому мальчик бежал со всех ног, крепко прижимая к груди две картофелины — для бабушки и тёти Зины, которые уже поджидали свою радость у порога дома.

Вечер дарил Кирюше много радости: снова на столе его ждала колодезная водица да смородиновое варенье на мягкой булке. Это угощение он любил больше всего, но никогда не просил у бабушки — знал, что пенсия у них мизерная, а папка не всегда мог помочь из-за своего душевного недуга.

Однажды, когда тот сильно напился, он упал к сыну на колени и плакал, просил прощения за свою болезнь.

— Только, — говорил он, — внутри моей души словно пропасть огромная, которая вечно извергает боль. Я её водкой заливаю, заливаю, а той всё мало. Так и разевает рот, вечно ревёт и воет от тоски.

Жалко Кирюше стало папку до слёз, да только он никак не мог взять в толк: откуда эта трещина появилась в душе, кто расколол её и когда? Вот об этом он и думал часто ночами, разговаривая с Богом. Задавал ему вопросы, ждал ответа, учился чувствовать, но пока это не очень хорошо получалось: дневные заботы мешали, а звёзды уносили маленькую душу в космос, и он засыпал.

Проснётся — а пуговки все по подушке рассыпались, только одна, с трещиной, зажата в ладошке.

— Эта — папина. Я подрасту и обязательно вылечу его. Пусть они с мамой будут счастливы. А пока мне и у бабушки хорошо.

Солнце лишь взошло, а Кирюша уже ждал старца у двери: ведь его, как взрослого, берут на работу — хоть копеечку, а для дома заработает.

Маленькие ножки еле успевали за старцем. Сегодня им дали особое послушание — просить милостыню для храма Божьего.

Вот они и на месте. Люди уже спешат на службу: кто-то в церковь бежит, кто-то на работу — мимо дома Христова. Каждый старается малышу копеечку бросить. Пусть малец за их грехи помолится — знать, чего и простится. Испокон века считается, что детям особая благодать даётся: взрослые за свои грехи отрабатывают, а до тринадцати лет ещё нет на ребёночке вины — то взрослые не додали.

Только Кирюша об этом не думал. Он больше облака разглядывал — они спокойно проплывали над куполом небольшой церквушки, складываясь в разных животных. Вот жираф побежал, а за ним — неуклюжий слон. Вот и царь зверей появился, разинул огромную пасть, а там будто кто-то прячется… Досмотреть не получилось.

Старец перестал молиться, разогнулся и взял маленькую баночку с пожертвованиями. Нужно идти отчёт давать — сколько их молитвы сегодня «заработали».

Стыдно Кирюше: у него сегодня совсем слова не складывались, только фигурки на небе. Но старец утешает:

— Не грусти. Ты ещё маленький. Вырастишь — и всё получится.

Только Кирюша в этом сомневался. Он часто заглядывал взрослым в глаза. Нет, не было там Бога — только заботы да тяготы обычные. Редко какие люди по-настоящему светились, как ангелы… От таких даже отходить не хотелось — так и тянуло прислониться и поцеловать. Потому и старца Кирюша любил: тот всегда сиял ровным, спокойным светом умиротворения.

Копеечка приятно холодила руку. Оставалось пройти несколько домов и отдать деньги бабушке, когда на витрине засветилась маленькая бабочка — как настоящая, только из проволоки скрученная.

Эх, как ловко мастер изогнул это тонкое непослушное железо! Как захотелось купить себе такую игрушку. «Лишь посмотрю на неё — и обратно продавцу отдам», — решил Кирюша.

Но вещица так сияла в руке, прижимаясь к розовой ладошке, что совершенно не хотелось отдавать её продавцу. Как он себя ни уговаривал, а покупка сманила отдать последнюю копеечку.

Бережно нёс он новенькую бабочку — не для себя старался, а для бабушек. Вот расправит проволочки и научится таких бабочек сам делать — знать, и разбогатеют. Тогда купит целый пакет пряников — их папа любит, а бабушке с тётей по платочку беленькому, чтобы в церковь ходили красивые. А маме…

Размечтался Кирюша и не заметил ямку. Бух! Да вот незадача — прямо на бабочку наступил. Осталась на земле раздавленная лепёшка.

Как тут не зарыдать, как судьбу не пожурить! Зареванный и грязный, как вернуться к бабушке с пустыми руками? Только расстроит старушек. Про денежку и заикаться стыдно.

Прибежал обратно к старцу, рассказывает про беду, а слёзы так и бегут по щекам, словно солёные ручейки. Тот только посмотрел — даже ругать не стал. Отмыл мальца, отчистил, да другую копеечку даёт.

— Не грусти. Всё в жизни бывает. А деньги даю не просто так — твою покупку выкупаю. Приходи завтра — будем бабочек учиться делать.

Быстрее ветра бежали маленькие ножки — только бы глаза снова не стали на пути к дому искать, за что зацепиться и потратить нужное на безделицу.

Вот уж Кирюша себя бранил! У двери раскрыл потную ладошку — а копеечка здесь, никуда не спряталась. Бабушки-то уже волнуются: где их внучек потерялся?

На столе стоит и дымится каша. Только мальчик за день столько всего натерпелся, что каждая ложка — как наказание. Глаза слипаются от усталости. Так и заснул совсем голодный, только ложкой поковырял, рисуя глазки и ротик у манного человечка.

Маленькое тельце папа отнёс на кровать. А бабушка с Зиной жаловались:

— Совсем ничего не кушает. Ручки — спичечки, ножки — палочки, а организм питание получать должен.

— Что поделать, — сетует отец, — аппетита у него совсем нет. Чем только не кормили.

Пока папа с бабушкой разговаривали, тётя Зина придумывала, как наладить хорошее питание.

В кухне сегодня витало особенное настроение. Все бросились на воспитание маленького малоежки: для ребёнка очень важно здоровое и полноценное питание, а их маленький друг совершенно не желал будить свой здоровый аппетит.

Бабушка с тётей Зиной уже с утра парили, жарили, вываривали и приправляли всё, что пряталось на разных полках деревянных шкафчиков.

Всей семьёй готовили в большой кастрюле настоящий борщ — наваристый, с огромными жирными кругами, которые переливались и плавали на поверхности варева. Запах стоял терпкий, крепкий и мясной. Свиные кости шипели и пенились, превращаясь в наваристый бульон. Потом их вынимали и складывали в огромную миску, и продолжали колдовать над блюдом. Капуста, картошка, помидоры и свёкла — всё нужно для приготовления фирменного борща бабушки.

Мальчик давно проснулся, но, предчувствуя беду, делал вид, что сон всё ещё не отпускал его из своих объятий.

Наконец, терпение поваров закончилось, и сонного малоежку вытащили на кухню, посадив на стульчик напротив большого стола, который уже украшала огромная тарелка с костями и целая миска пенящегося ароматного борща.

Тощий и худой Кирюша затравленными глазами смотрел на предстоящее «шоу».

Словно главный герой известной киноленты, на сцене появился двоюродный брат с ложкой в руке. Ему предстояло обучить младшенького настоящему искусству поедания мясных блюд.

Невероятно огромная порция ложка за ложкой закидывалась в «топку» растущего подростка, а жирные куски мяса превращались в груду костей под радостные возгласы поваров.

Вот только наш Кирюша всё больше грустнел, и каждая минута отражалась в его глазах нависшими слёзками. Дрожащие прозрачные капельки не выдержали испытания едой и дружно покатились на пол.

Тут такое началось! Все взрослые бегали и суетились. Кто-то решил, что Кирюша проголодался, другие, наоборот…

А всё было слишком просто и сложно. Перед глазами маленького мальчика шли бесконечной чередой коровки и бычки с огромными несчастными глазами. Они мычали и прыгали в пасть прожорливого брата с молчаливого согласия остальных, а несчастные животные молили пожалеть их и подарить им жизнь.

Просто Кирюше слишком сильно стало жалко всех живых существ на этой планете. Будь то коровы или растения — ему казалось, что чем меньше они будут есть, тем больше живности останется на лугах и полях большой и любимой Родины, страны или даже целого мира.

А началось всё с давней истории про свинку Дашу. Тогда Кирюше было чуть больше пяти лет. У соседки появились маленькие розовые поросята. Их смешные хвостики крутились и подрагивали, когда выводок дружно направлялся к своей маме-кормилице. Тут-то и заметили, что у одного поросёнка ножки совсем не ходят, а волочатся по земле. То ли их придавило при рождении, то ли ещё что случилось, но такой животинке было не выжить в свинарнике без помощи.

Кирюша сразу полюбил маленькую страдалицу и взял заботу на себя: подкармливал её то молоком, то хлебом. Свою любовь он заботливо прятал от глаз людей — не дело это, о «еде» заботиться.

Свинка по имени Даша выросла весёлой и смешной подругой. Словно собачка, она волочилась за своим кормильцем, радостно пружиня хвостиком с кисточкой. Они часто сидели в густой летней траве, вдыхая аромат безудержного буйства трав, когда каждый цветочек пытается перебить соседа своим дыханием. И разносилось такое благоухание на многие мили, заманивая маленьких тружеников-пчёл, которые с жужжанием принимались за работу, внимательно исследуя каждый бутончик, каждую мохнатую головку цветов.

Казалось, Дашка разделяла все интересы маленького мальчика. Кирюша внимательно следил за этим миром: провожал взглядом крохотных букашек в земле, наблюдал за червячками после дождя. Единственное, что он не поддерживал, — это купание хрюшки в грязи, но и тут находилось объяснение: ведь свинки так чистят свою шёрстку.

Время шло, и всё чаще Кирюша задумывался о судьбе своей подруги. Сколько верёвочке ни вейся — конец настанет. Он не был из тех беспечных детей, что могут позволить себе спрятаться от жизни в прекрасных мечтах. И всё же это казалось так далеко, а худая и вертлявая Дашка веселила весь двор своими выходками.

Вдруг одним днём двор опустел.

— Дашка, Дашка! — кричал мальчик, но отзывались только куры своим бесконечным и беспокойным кудахтаньем.

Подруга пропала навсегда. Хозяева сказали, что продали ненужную скотинку… Только сердце друга не могло найти покоя. Больше не с кем было встречать росу и слушать жужжание пчёл, провожая их взглядом до самых ульев.

Но не только это терзало душу мальчика: странное предчувствие пустоты и одиночества пронзало сердце. Время способно излечить многое, но не все раны могут зажить без шрамов.

Однажды Кирюша услышал, как хозяйка, охая и ахая, рассказывала о своей глупости и беспечности: как позволила расти больному безногому поросёнку. Со временем все привязались к скотине, и убивать её было очень трудно. Да ещё Дашка перед самой смертью встала на задние ножки, ошарашив всех, и пошла, пошла вместе со своими палачами на смерть, а из глаз её текли огромные слёзы.

Кирюша постоянно представлял эту картину, и его душевная рана заживала долго и тяжело, не желая отпускать ребёнка. Каждое утро он приходил на луг, где всё так же ароматно пахли травы, и учился у них вставать после падений и поднимать головы после жизненных трудностей — только уже без Дашки.

Осень раскрашивала свои кудри золотыми листьями с красными прожилками, укутывала землю холодными ветрами, заливала всё бесконечными слезами. Влага, ароматная и обильная, изливалась на землю, проникая в каждую трещинку и канавку, затапливая небольшие ямки и создавая бесконечное море лужиц. Они топорщились от ветра, прятались в опавшую листву и всё чаще улыбались Кирюше. Вот огромный слон отправился в сказочное подводное путешествие, а этот листик напоминает коричневого котёнка, уютно свернувшегося калачиком у ног хозяйки, которая разматывает клубок своих разноцветных ниток, сплетая паутину новых невероятных историй.

Так интересно было наблюдать через стекло за прекрасной осенней сказкой. Бабушка тихо дремала на своём стуле, поглядывая одним глазком за больным внучком. Ведь осень вместе с красотой приносила мокрые ноги и больное горло, которое вечно мешало Кирюше наслаждаться любимым временем года.

— Зина, Зина, а расскажи, каким мой папа был в детстве? — попросил тихонечко мальчик, стараясь не разбудить бабушку и не прогнать очарование тёплого вечера.

Старая тётушка заохала, пытаясь поймать свои непослушные руки, что гуляли сами по себе, а потом вдруг успокаивались. Наконец, она заговорила:

— Время тогда было трудное, послевоенное. Детишек в доме полным-полно, а бабушка уходила на работу, оставляя только что родившихся малышей на моё попечение. Я хоть и старшая сестра была, а страшно всё равно: руки-то меня всегда плохо слушались. Вот посажу Колю и Любу, его сестрёнку, на большой подоконник — вот как ты сейчас сидишь, — а в рот им дам, чтобы не плакали, завёрнутый в марлечку сухарик. Так эти младенцы и просидят целый день на окошке в ожидании нашей мамы.

Папа твой тихим рос и спокойным, всегда меня слушался: прижмётся ко мне, как бездомный котёнок, и не плачет. Все понимали, что время трудное — нужно потерпеть, пока родители домой вернутся.

А вот сестрёнка Люба дюже шустра была: так бывало и свалится пару раз головой вниз. А что поделаешь? Утешу и обратно на место посажу, чтобы не простудились — полы-то у нас земляные были тогда.

Кирюша снова смотрел в окошко, словно заглядывая в прошлое. Там, далеко, он видел своего маленького папу и его сестрёнок: одну совсем крошечную, а другую — старшую, что заботливо следила за детьми, будучи сама больным ребёнком. Вот какая жизнь была, осень…

На улице похолодало. Долгие, заливные дождём дни тянулись жёлтыми листьями по грустным дорогам. Лицо дня умывалось слезами, изредка раскрывая глаза-солнышки, а потом снова впадало в бесконечную грустную усталость. Темно и пасмурно за окном.

Бабушка спала тихо и спокойно, сложив руки лодочкой, словно ребёнок. Тётя Зина беспокойно ёрзала на кровати: незаконченные дела мешали её крепкому сну.

Кирюша проснулся рано, тихо укутался в одеяло и залез на огромный подоконник. Как нравилось сонному ребёнку наблюдать за бесконечной суетой маленьких людей-муравьишек там, внизу! Они бежали по своим делам, спешили на работу, тащили кричащих детишек в садик. А земля медленно вращалась, принимая все заботы мира на себя. Она не корила и не отмахивалась от своих птенчиков, а с любовью кормила и поила, разрешая им наслаждаться всей полнотой жизни. Но люди ничего не понимали за своими мелкими заботами и глупыми мыслями.

Кирюше было тепло в огромном одеяле, поэтому вспомнилось жаркое лето. Тогда они со своей соседкой Ленкой, лет десяти, отправились на первую в их жизни рыбалку. Подготовка не заняла много времени: они срезали ореховые прутики, привязали к ним шёлковую нить, а на самый конец прикрепили огромный крючок, заботливо сделанный из крошечного гвоздика.

— Всё бы ничего, но у нас нет поплавка, — сетовала опытная подруга, гордо вышагивая по лесной дороге.

Небольшой кустарник сменился полянкой, а там, вдалеке, уже сверкал маленький прудик с тремя мосточками.

— Подходить нужно тихо. Прекращай мурлыкать свои песни и доставай червячков.

Копать наживку вчера пришлось всей семьёй: бабушка, тётя Зина и даже папа помогали в этом нелёгком деле. Оказывается, чтобы поймать рыбу, нужно скормить ей червяка. Но и это ещё не всё: сначала место нужно подкормить хлебным мякишем.

Кирюша представил огромного водного монстра, который разевает пасть, булькая и кряхтя, и выпускает множество маленьких и больших рыбок, наполняющих своим весёлым плеском весь лесной пруд.

— Нет, ничего ты не поймаешь. Кто же на верёвку рыбу ловит? — проговорила Ленка, качая головой и осматривая его самодельную удочку.

Они сели, забросили удочки и тихо стали наблюдать за гладью маленького водоёма, заросшего камышом и жёлтыми кувшинками. Утро только набирало силу, открывало глазки и зевало тихим пеньем ранних птиц.

Всё же природа у нас замечательная — так и кажется, будто ты сидишь в тёплых объятиях матери, которая так сильно тебя любит, что желает порадовать цветом, запахом, звуком и разнообразными сюрпризами…

Верёвка Кирюшиной удочки натянулась. Он тихонько, как только мог, потянул прутик и вытащил на берег небольшого, с маленькую ладошку, окунька.

— Это не окунь. Это головастик или ротан — уж очень голова у него большая, — сказала Ленка.

А Кирюша всё ещё любовался на свою добычу, весело плавающую в голубом ведёрке. Всё же приятно накормить семью рыбой. Он чувствовал себя добытчиком. И хотя больше они уже ничего не поймали, а окунь оказался смешным ротаном — или Братаном, как его нарекли маленькие путешественники, — великие рыболовы всё же вернули его в пруд.

Этим холодным осенним утром воспоминание о летнем приключении согрело душу маленького мальчика.

— Калека! Калека! — кричали мальчишки, забрасывая краснолицую девочку охапками листьев.

Она не плакала, а просто тихо стояла и ждала. Ждала человеческого сострадания, простого душевного отношения.

Кирюша подошёл к ней и улыбнулся:

— Пойдём играть вместе.

Девочка сразу оживилась, а её лицо немного остыло, словно кипящий чайник выдохнул пар.

— Меня Машкой зовут. Я из местного детдома.

Сердце Кирюши сжалось. Он часто думал, что, если папа совсем сопьётся, бабушка умрёт от горя вместе с тётей Зиной, а мама отдаст его в детский дом: ведь ей нужно работать, а он совсем маленький, да ещё и с «плохими генами» — так мама всегда говорила про наследственность.

Поэтому он внимательно разглядывал простенькое платье Маши, её тёплые колготочки и бант на почти лысой макушке. В этой аккуратности сквозила страшная безнадёга и одиночество.

— Родители-то меня ещё в роддоме бросили. Всё равно я умру ещё до восемнадцати лет, так нет смысла вкладываться, — серьёзно оправдывала Машка своих маму и папу.

А Кирюше ужасно хотелось плакать — слёзы так и норовили выпрыгнуть из глаз.

— Сердце у меня того, испорченное, — словно про пирог, говорила девочка о своей болезни. — То идёт, а в любой момент — раз, и остановилось, как сломанные часы.

Слеза всё же скатилась, пришлось её украдкой стереть и засмеяться, подбадривая подругу.

— Представляешь, а ты возьмёшь и выздоровеешь. Вот тогда твои родители локти кусать будут.

Машка попробовала укусить локоть и проговорила:

— Этого мало. Нужно клад найти и разбогатеть. — Потом она почесала лысую голову, и бантик упал, развязавшись.

— Клад у тебя отберут. Так по закону положено? — вспомнил Кирюша разговоры старших.

— А разве по закону положено бросать своих детей, хоть они и больные? — Машка вдруг вспыхнула снова красным пламенем и зарыдала.

Наверное, это слово больно ударило её в разбитое сердце.

— Калека! Калека!

Кирюша осторожно гладил девочку, сжавшуюся в комок, по шершавой голове. В его жизни он уже знал про странные недуги: тётю Зину свернула болезнь ещё в детстве — тогда не было жалости к детям: война; папу мучила страшная жажда, словно бездонная пропасть. Теперь и Машка с больным сердцем… Но не их было жалко, а бессовестных людей, которые бросают родных в беде, которые разрешают себе дальше жить и радоваться жизни, когда где-то твой ребёнок плачет от боли.

Всё же он заплакал громко и от всего сердца. Два маленьких комочка рыдали навзрыд, каждый оплакивал своё горе. А осень вторила им, подбрасывая на землю косые струйки тёплых дождей, словно смывая грехи человечества.

Знаете, когда очень долго смотришь на луну, её тёмные пятна складываются в лицо. И на небе появляется родная душа, что слегка улыбается тебе. Печальные глаза круглого лунного человека внимательно смотрят на тебя — иногда соглашаясь, иногда кивая. От этого на душе становится теплее, ведь очень приятно, если кто-то по-настоящему любит тебя в одинокой вселенной.

Вот такими преданными глазами смотрели бабушки на папу. Каждое утро он приезжал к нам и привозил два ведра чистой колодезной воды, садился на диван и рассказывал невероятные истории из своей жизни. Иногда они были очень смешными, иногда грустными, но всегда невероятно интересными. Я очень любил, когда папа был в таком настроении. Тогда мы сильно гордились самым добрым и замечательным человеком в мире.

По утрам мы вместе делали зарядку, ходили купаться на пруд. Папа забирал меня, и мы бежали по маленьким улочкам, крепко держась друг за друга, помогали колоть дрова старенькому дедушке Стёпе, покупали продукты для нашей одинокой соседки. Говорили обо всём и не могли наговориться — так нам было здорово.

Но у луны всегда есть тёмная оборотная сторона, и я знал, что скоро она повернётся своей тенью к нашей семье. К вечеру папа исчезал, а грустная мама приходила с работы очень поздно. Сегодня был день зарплаты, поэтому её ждали озабоченные соседи. Её уставшие руки возвращали долги, которые скопились за этот месяц.

— Ты же знаешь, милочка, что я не могу отказать твоему мужу, — гнусавила приторно милая старушка-самогонщица.

— Сколько раз ругалась с вами, не давайте ему вино в долг! — почти плакала мама, отдавая последние копеечки.

Мои пальчики тихо гладили её по голове, когда она склонялась от груза печали. Нет, она не плакала, но её сердце…

Ночью возвращался пьяный папа. Он радостно катал меня на спине, словно настоящая лошадка, много смеялся и говорил. Только это было не настоящее счастье, а то, которое дурманит голову, как спиртное. Оно приходит с оборотной стороной луны и обманывает своим искусственным светом, забирая настоящую жизнь.

Я ещё долго не мог заснуть, слушая, как ругаются родители, ловя слова искреннего раскаяния, строгого убеждения… Но через несколько дней всё повторялось снова. Потому что луна не может быть всегда хорошей: ей очень хочется поделиться своими солёными приливами слёз и грустными отливами разочарований. А детское сердце быстро всё забывает и верит в сказку: ведь завтра обязательно будет лучше, чем вчера.

Мужики плотно прижались друг к другу. В гараже моего отца всегда было чем заняться. Огромное количество винтиков и болтиков по жестяным банкам выстроились на полках, спрятав у самой стены непонятные запчасти старого «Москвича». Папа очень любил своего железного рыжего коня, вечно ковыряясь с неполадками в моторе.

Только сегодня мужики собрались не просто так, а большой компанией: пришли соседи по гаражу и даже бывшие одноклассники. У папы был довольно дружный класс, только одна проблема, которая погубила их слишком рано, — алкоголь.

Пьяный одноклассник Кривулька — говорили, что в школе он был отличником — обучал меня хождению по канату, который лежал на земле. Его пьяные ноги заплетались, как и язык, а я, будучи неуклюжим подростком, с удовольствием повторял нестройный перекрёстный шаг. И тут я услышал, как за звоном стеклянных стопок подвыпившие мужики завели разговор о первой любви. О том, что даже с годами невозможно выкинуть из сердца, и жёны — вечные спутницы — этому совершенно не помеха. Ведь первая любовь — это привязанность всей жизни.

— Знаешь, Санек, я когда вижу Надюху из шестого подъезда, сразу душа в пятки бухнется, и по всему телу начинается истома. Вот уже сколько лет прошло, как мы школу окончили? — спрашивал один из собутыльников отца.

— Уж лет сорок! — бодро отвечал мой папа, растирая какую-то железяку. Ведь пить сегодня нельзя: обострилась болезнь, заработанная ещё в Афганистане.

— Точно, сорок. А в душе ещё живёт эта первая заноза. Ведь уже давно люблю свою жену, детей обожаю, а перед Надюхой всё млею…

— Бывает, — грустно чокнувшись, отвечал Кривулька, мой учитель. Поняв, что из-за моих нескладных движений акробата не выйдет, он плюнул и сел пить с остальными.

Папа любил такие посиделки в гараже — может, они напоминали ему о бесшабашной юности. Он тоже сегодня вспоминал свою первую любовь, свои нескладные чувства неуверенного мальчишки, которые нельзя ни забыть, ни выбросить.

Остальные, соглашаясь, кивали пьяными головами. Только Кирюше тогда многое было непонятно. Он уплетал сладкую шоколадку, размазав по щекам её остатки. Да и как понять то, о чём молчит твоё сердце? Лишь с годами станет понятно, что такое настоящая забота, первая любовь и первые потери.

Постепенно отец одного за другим потеряет своих друзей: кто-то замёрзнет в канаве из-за водки, кто-то умрёт от сифилиса или инсульта, других раздавит машина. Ведь пьяный человек не понимает, на что он обрекает себя и свою семью.

Из его друзей осталось только двое — те, кто успел уехать далеко из маленького городка, оставив за спиной ужасы прошлого. А любовь? Она способна жить в любом теле и в любом человеке, пока он жив. Ведь после смерти…

Сколько ещё этих пуговок встретится на жизненном полотне маленького Кирюши? Сколько слёз придётся пролить ради настоящего счастья? С чем-то разобраться, с кем-то попрощаться… Но такова жизнь каждого человека: он складывает встречи, как пуговки, в копилку своей души, а потом, когда приходит время, перебирает эти маленькие разноцветные стёклышки детских воспоминаний.

Может, это не самые весёлые истории, но и не печальные. Ведь судьба всегда дарит маленькие подарочки. И тогда дорога в разорванных ботиночках, подошва которых просит каши, не такая страшная и позорная. Да и тулуп прадедушки совсем не похож на собаку дворника, как кричали дворовые мальчишки.

Со временем все эти глупости уходят на задний план, и остаются только сладкие воспоминания: от смородинового варенья на языке; когда холодная колодезная вода кажется самым вкусным напитком; а бабушкины руки — самой мягкой подушкой.

И не страшна температура под сорок, если мама кормит тебя из рук спелой сочной вишней, а папа всё же воспитывает из тебя настоящего спартанца, заставляя бегать по утрам, когда маленькая прозрачная роса трясётся от холода и страха. А тебе, ребёнку, ничего не страшно: ты опускаешь голые ноги в снег, только чтобы вместе с папой делать процедуры закаливания и весело смеяться.

А потом снова температура и вкусные ягоды из горячих, как её сердце, ладоней. Даже дед Осип приходит проведывать больного со своими вечными вопросами: «Веришь ли ты в Бога?»

Что можно ответить, когда его дыхание — в каждом дне, в любом человеке и внутри твоего сердца, которое отсчитывает секунды беспечного времени, не желая останавливаться?

Кирюша улыбался всем своим огромным сердцем, крепко сжимая жестяную баночку с сокровищами. Они гремели и перекатывались, напоминая, что впереди много интересных историй — пусть не всегда весёлых и радостных, зато самых дорогих детскому сердцу.

А зубная фея обязательно придёт — только её руками станут близкие и родные люди.

Пуговки тихо подмаргивали своими точечками-глазками, не желая оставаться в прошлом.