Что такое романтизм?

Противоречия и парадоксы, заблуждения и предрассудки.

Романтизм связывают с конкретной исторической эпохой, которая наступила после французской буржуазной революции конца 18 века и длилась примерно до французской революции 1848 года. Принятые хронологические рамки, безусловно, примерные, относительные, искусственные. Виктор Гюго, виднейший французский романтик, умер намного позже в 1885 г. И все же романтическая эпоха была короткой, но яркой, активной, породившей ни с чем не схожие искусство, философию и литературу. Чем более мы отдаляемся от романтизма, тем больше путаницы с его определением, понятием и представлением о его онтологии и содержании. И этому не стоит удивляться, потому что сами романтики, деятели нового искусства, не могли ответить на вопрос: что есть романтизм? «Это не то, что вам говорят, точнее, это не только то, что вам говорят…» –  начинали они свое путанное и наивное рассуждение. Так что же говорят? Говорят многое и нередко противоречивое.

Поговорим о противоречиях. Их много, потому что романтизм субъективен. Это его главная особенность. Каждый, кто принадлежит  эпохе и культуре романтизма, – особенный, неподражаемый, прежде всего потому, что является его субъектом. Одиноким субъектом, но не независимым. Субъектность всегда одинока. У романтиков было много союзников, которые отпали, когда романтизм стали критиковать, а писателей и поэтов атаковать за их одиночество, за странные идеи, неприемлемые в век обогатившейся буржуазии, за вызовы, которые они бросили самой вечности и робко, неуверенно Самому Богу – не евангельскому Христу, а Богу ветхозаветному. Верховному, Вездесущему, Всевидящему и равнодушному к бедам простых смертных.  Позднее они смягчили свой байронический порыв, но не отказались от одиночества. Многие из сочувствующих романтизму и в дальнейшем отказавшиеся от него и даже его осудившие, кажется, устыдились своей принадлежности к нему в прошлом, не признав в том своего «греха». Забыв свое имя, они забыли и о своем предназначении. Смеясь над своим бывшим именем, они смеялись над своей культурной сущностью, над  исполненным долгом, грубо поправ ногами идеи, которым некогда пламенно служили. Но Господь, не любящий несправедливости, сказал: «Я буду судиться с тобой...» (Книга пророка Иеремии, 2:35).

Противоречия в определении романтизма усилила путаница понятий «романтизм» и «романтика», от которых произошли внешне одинаковые, но разные по смыслу прилагательные: романтический от слова «романтизм» и романтический от слова «романтика». Отсюда абсурдное утверждение, что «романтизм был всегда». Это не так. Всегда, вероятно, была «романтика». Романтизм, как судьбоносное явление, эпохальное и культурное, был порожден эпохой революции и революционных войн, произошедших во Франции и всколыхнувших всю Европу. Война докатилась до границ России, растеклась по ее территории и...

Чтобы ни говорили люди, плохо знающие атлас, Россия является частью Европы, ее большой восточной частью и не только географической. Буреломные события, начавшиеся во Франции, породили в душах, жаждущих обновления и действия, сначала восторг и энтузиазм, затем – чувство растерянности и отъединенности, свойственное самому духу романтизма как особого мировидения, миросозерцания и мироощущения. Эти переживания стали для многих причиной буржуазофобии, ведь революция была буржуазной и защищала интересы богатой буржуазии – банкиров, крупных промышленников и землевладельцев, а также государственных учреждений, стоявших на страже их прав. Буржуазофобия была не всегда, она была реакцией на буржуазофилию 18 века. Онтологически связанная с ним, но наследница Нового времени и послереволюционных событий, буржуазофобия была явлением социальным, подготовленным всем ходом предшествовавшего столетия философов и ученых-энциклопедистов. Она объединила тех, кто не входил в новое привилегированное сословие.
 
Еще одно абсурдное утверждение: вся поэзия должна быть романтической. Романтической от слова романтизм или от слова романтика? Но в любом случае утверждение сомнительное. И нужно еще раз уточнить, отвечая на вопрос: что подразумеается под выражением «вся поэзия»? А затем задаться уточнением вопроса: Какая именно поэзия должна быть романтической?

Не менее абсурдно мнение о том, что романтизм предпочитает интерес к фольклору, мифу и сказке интересу к простому человеку. Этот посыл лишен всякого смысла. Здесь очевидна подмена понятий и формулировок: социальный интерес к простому человеку подменен философской проблемой возвращения человека к корням и природе.
 
Романтизм – это целая культурная эпоха, вызвавшая реакцию на политические события и перемены в социальной жизни, в культурном сознании, в искусстве, литературе и театре – прямую реакцию, без обиняков, на отживший себя классицизм, в его старом формате, с его застоявшимися правилами, ограничением свободы творчества, духовных устремлений, самовыражения, свободы поэтического слова и стихосложения, поэзии, ориентированной на давнюю традицию. Романтики переносят акцент с формальностей, сковывающих правил, искусственного «следования природе» и ориентации на римскую античность, предпочитая ей античность греческую, начиная с архаики и Гомера, на весь мировой культурный спектр, включая мифологию, фольклор и песенно-балладную, былинную поэзию. Через осознание себя как центра в мире познания, как свободно думающего индивида, самовыражающегося через непосредственную чувствительную мысль, увлеченную, устремленную в бесконечность. Близость к народному творчеству, отказ от деления литературы на низкие и высокие жанры были окончательно признаны как простая необходимость.

По мнению романтиков, правила классицизма мешали полету мысли. Высвобождение чувства и воображения из железной клетки жестких правил классицистической эстетики и классовой морали устранило препятствия, стоявшие на пути развития поэзии. Поначалу романтики видели препятствия в трех единствах (места, времени и действия), требуемых старыми авторами. Во времена восхождения романтизма требование отказа от этого по сути формального, незначительного ограничения представлялось чрезвычайно важным, потому что воспринималось как наступление на свободу творчества и независимость воображения. Именно отступление от было подвергнуто наисильнейшей атаке со стороны противников романтизма и апологетов классицизма. Позже романтики отказались от этого мнения, поняв, что дело не в трех единствах, что великому поэту никакие жесткие установки не могут помешать. Не мешали же правила Расину и Мольеру. Наоборот, они способствовали их гению, преодолевающему преграды.

Романтизм превозносит роль личности в истории, не освобождая ее от исполнения долга, от обязанности служения, но служения не сюзерену, а своему народу, которого роиантики стали называть новым именем – нация.

Романтизм упрекали в бегстве от действительности, в эскапизме и уединении. Но уединение ради творчества, ради философствования, рефлексии – это необходимость. Не многие из известных, значительных поэтов и писателей могли писать где попало. Большинство из них создавало свои творения в уединении: оно было нужно для того,  чтобы обдумать и создать значительные произведения. Вспомним, какое значение имела для Пушкина Болдинская осень и что значило уединение для Бальзака,  скрывавшегося от кредиторов и вынужденного сочинять и днем и ночью, чтобы уложиться в рамки буржуазных контрактов. Почему же это должно называться бегством или уходом от действительности? Парадоксально, но именно «неприятие действительности» всегда способствовало созданию больших произведений. Особенно в битве романтизма с классицизмом, с той его частью, которая сковывала романтическое воображение и диктовала автору непременное исполнение трех единств.

Романтиков упрекали в идеализме. Они действительно были идеалистами, в том смысле, что сотворили идеальный мир, в центре которого находился образ прекрасной женщины, словно просветленной, как светлый лик Богоматери или ангела. Романтические поэты воспевали верность самозабвенной любви, безукоризненному миру божественной красоты, образцом которой были уже не только античные статуи, но и животрепещущие полотна Рафаэля, на которых царила Мадонна. Картины Рафаэля они противопоставляли не классицистическим полотнам, а живописи модных придворных портретистов 18 века – пышной, перенасыщенной деталями роскоши, сверкающей безвкусием в одежде и бессмыслием в надменном взгляде. Романтики хотели благородной простоты и скромности, обращая свои взоры к невинной и печальной красоте, которые они обнаружили в народной поэзии и народном стиле. Отсюда возвращение к эллинизму и Теокритовой идиллии, к средневековой пасторали, к теме пастухов и пастушек.

Прославление идеального мира, противоположного миру действительному, неприемлемому, чуждому и враждебному, вело к тенденции противопоставления двух миров – реального и ирреального, тенденции, которую в литературоведении окрестили романтическим двоемирием. «Враждебный лик Судьбы» – так сказал об этом романтическом образе Наум Яковлевич Берковский в своей замечательной работе «Романтизм в Германии».

Термин «романтическое двоемирие» не точен. Разве не реален поэтический мир чувств? Мир мечты и воображения? Мир сновидений? Мир безумия? Разве можно отрицать их существование, их способность отражать противоречивую, неидеальную реальность, с ее безумствами, абсурдом, гротесковой проблематичностью? Мы уже знаем, как мир реальных вещей может переходить в свою противоположность, превращаться в мир, где господствуют безумцы и всем заправляют гротесковые персонажи, бездуховные фигуристы, исполняющие различные па, где хозяйничают политические марионетки и заводные куклы, исполняя любые безумные желания и прихоти могущественных субъектов. Об этом говорили, писали и фантазировали романтики, желая изменить мир бездушных, расчетливых денежных тузов, краснолицых, пышущих здоровьем малокультурных буржуа, предложив взамен будущее прекрасных и возвышенных идеалов. Были ли романтики столь далеки от реальных жизненных проблем, бежали ли они от них, в чем их обвинили позитивисты?

Пожалуй, в этом главный парадокс романтизма. Романтиков укоряли в том, чего не было. Например, они обращали внимание на то, что зло преобразилось, приняло еще более коварное обличье и кроется в обычной повседневности, а их укоряли в расшатывании иерархических устоев. Они указывали на диалектику добра и зла, но их обвиняли в «облагораживании зла». Они хотели улучшить тяжелую действительность, вернуть людям веру в идеалы красоты и чистоты души, иначе, повернуться лицом к Богу и божественным ценностям, но их упрекали в бегстве от действительности, идеализме и наслаждении «бесформенным». Они призывали изучить себя, углубиться в собственный мир, обратившись к поиску истины, вернувшись к корням через самопознание, но их называли эгоистами. Внимательные к социальным учениям, они относились к ним критически; воспримчивые к развивающимся естественным наукам и философии, изучающей человека, они не были доверчивы и бездумны и не принимали новые идеи огульно; чуткие ко всему новому и необычному, они отбросили только тот опыт, который безнадежно устарел и отжил себя, но бережно хранили человеческие ценности и традиции, создававшиеся веками, и это понималось как неприятие «идеи прогресса». Романтический мятежный дух, воскрешенный дух прометеизма, выраженный в идее самопожертвования и углубления в смыслы бытия, и есть подлинный дух революционности и бунтарства, выраженный в стилистике сгоревшего в горниле революции Андре Шенье и высказанный на языке Байрона, погибшего за греческие идеалы.

Романтизм означал поворот к человеку, изучению его противоречий, парадоксальности поступков, проявлению светлых и темных сторон, не идеализируя ни человека, ни общество, ни науку, но их объявили утопистами. Романтики устремились к истине, находясь в неутомимом поиске подлинной правды искусства, но их обвинили во лжи. Их называли и продолжают называть теми, кем они не были, обвинять в том, чего они не делали, покушаясь на все лучшее, что они создали, игнорируя факт похищения у них их лучших идей и лучших образов.

Один из самых сложных вопросов – отношение романтиков к религии и вере. Что для них означало само слово «религия»? Это не форма вероисповедания, это исповедь души, ее поэзия и любомудрие, философия. «Истинная религия – это чувство и вкус бесконечности», писал Шлейермахер. Отсюда приписывание романтикам деистических взглядов на мир, хотя они не были деистами.

Первые романтики не были индивидуалистами, они объединялись вокруг ярких личностей и учителей в кружки и школы, создавали «течения» и «направления», позже формализированные и упрощенные. Англичане и шотландцы собирали фольклор, поэты «озерной школы», Уильям Вордсворт и Сэмюэл Тейлор Кольридж, опубликовали сборник народных баллад «Лирические баллады» (1798 ). Немецкие романтики создали йенскую школу, объединив философов, естественников и поэтов. Поэты гейдельбергского кружка – Ахим фон Арним и Клеменс Брентано подготовили и опубликовали сборник немецких народных песен под названием «Волшебный рог мальчика» (1806 – 1808). Французские романтики объединились в так называемую «школу Шенье», русские – в Общество любомудров. Отсюда приписывание романтикам пантеистических воззрений или идей «живого бога», хотя в жизни романтики оставались правоверными христианами – католиками, протестантами и православными – каждый в той вере, в которой родился и жил.

В романтизме остается много белых пятен и литературоведение, занимающееся романтизмом по-прежнему однобоко и несовершенно. В официальном списке романтиков, в длинном перечне имен поэтов и писателей неизбежно присутствуют те, которые постоянно на слуху. Это Новалис, Гельдерлин, Арним и Брентано, Тик, Шамиссо, Клейст и Гофман, Вордсворт и Кольридж, Вальтер Скотт, Байрон, Китс и Де Квинси, Нодье, Виньи, Гюго, Жорж Санд и Мюссе, Сент-Бев, Жюль Жанен и Теофиль Готье, Бертран, Нерваль и Петрюс Борель, Ганс Христиан Андерсен и др. Но где в этом списке Эленшлегер, Адам Готлоб Эленшлегер, романтический датский писатель, поэт и драматург? И какое место в этом списке занимают самобытные русские романтики, поэты и прозаики, воссоздавшие картину эпохи через идеальный и ирреальный мир образов, по которым можно и нужно изучать уже далекую от нас эпоху, чтобы лучше понять свою историю, общественное самосознание, себя и свое время?