Однажды в... СССР Книга 2 Глава 14

Неделя эта тянулась для Яна настолько мучительно и долго, что ни «Тихий Дон», ни ежедневные, вернее, еженощные баталии на кожаном диване течение её не ускоряли.                Ян уже склонялся к тому, что нет у Тамары никого, кто бы  помог ему «подогреть» Мишку, и что её единственная цель — подольше удержать его.                Как вдруг, вернувшись вечером с работы, она деловито произнесла:                — Ты завтра дома будь с утра. Договорилась я с одним. К тебе придёт не просто прапор — сам кум пожалует.                — Сам кум? Твой кум? Ты у него детей крестила?                — Да нет же, дурачок. Кум — это офицер из оперчасти, как контрразведчик в зоне, чтоб бунтов не было, чтоб был везде порядок. Вся зона у него в руках. Его боится даже сам Хозяин.                — Хозяин, это кто?                —  Начальник зоны, подполковник.                —  Начальник зоны и боится подчинённого?!                —  Ну да. Ведь у того везде свои шпионы: и среди зэков, и среди служивых. На всех он информацию имеет. Иваныч — тот ещё жучара!                —  Ну, если он такой крутой, с чего он мне вдруг помогать надумал?                —  Так он же мой двоюродный! А любит, как родную. И мы росли с ним вместе. Не боись!                «Ох, как же мне не нравится всё это... — Подумал Ян. — Но что, другой есть выбор? Нет. Поэтому придётся рисковать». — А вслух сказал:                —  Лады! Спасибо, Тома! Значит, с утра и буду ждать.               
Прождал всё утро — бесполезно.                А вот к обеду неожиданно входная дверь без стука отворилась, и в комнате, как дух, возник  сам «кум».                Ян представлял его широкоплечим великаном, так килограммов на сто тридцать, с суровым взором, умеющим читать все мысли человека.                На самом деле в дом вошёл тридцатилетний старший лейтенант, упитанный, среднего роста, с весёлым взглядом серых глаз и пышными пшеничными усами.                — Здорово, я - Степан Иванович. А ты - Степан? Всё верно?                — Так точно! — То ли от неожиданности бесшумного появления кума, то ли при виде офицерской формы отрапортовал вскочивший с дивана и вытянувшийся по стойке «Смирно!» Ян.                — Да ты садись, чего вскочил. Ты ж тут хозяин, вроде, а я гость. Садись. — И «кум» присел на табурет рядом с диваном. Ян тоже сел, пытаясь унять бешеный стук сердца:                «И чего это я так мандражирую? Мужик он вроде нормальный...» — подумал он.                — Тамара мне сказала, что дружбана ты хочешь подогреть. Так?                — Верно. Друга лучшего. Его ведь ни за что закрыли...                — Ах-ха-ха! — Искренне рассмеялся Степан Иванович , и кончики усов его запрыгали. — Да у нас, в зоне, если ты их спросишь, так все они, все, все —  ни за что сидят! Ха-ха-ха-ха! Ну, насмешиил, Степан. Короче. Сколько ты хочешь передать?                — Червонец.                — Десять рублей? — Лицо старлея поскучнело. — Всего-то? Так он на них и пачку сигарет не купит! И что он с ними будет делать?                — Нет, десять тысяч...                — Десять штук?! — Глаза оперативнника превратились в два натуральных блюдца. — Такие деньги в наше время? Не хило, не хило... Ты что, миллионер подпольный? Фамилия твоя, случайно, не Корейко? — Покачал он головой.                — Да нет, тут родичи его и все друзья собрали. А дядя у него на Северах всю жизнь. В артели золото моет.                — А ты мой гонорар учёл? Порядок цифр сечёшь?                — Да, знаю. Если другу десять, то вам — двенадцать. Так?                — А кто твой друг? От этого зависит сумма.                — Сайтоев Михаил Григорьевич.                — Сайтоев?! Ничего себе! О нём гудит вся зона. Ты знаешь, ведь Сайтоев твой... он в карантине... так двоих путёвых ухайдокал, что на больничке до сих пор они. Не знал?                «Вот это да... — подумал Ян. — Везёт же Мишке, как утопленнику...» — а вслух спросил:                — А сам хоть цел?                — Сам цел. Что ему будет. Он же японец! Прирождённый каратист. Как уж на сковородке, всегда успеет извернуться. У них это в крови. Ну в общем, Стёпа, если мне пятнашку ты найдёшь, то дело сделаем. Что скажешь?                Ян для виду помолчал. Задумался, будто считает что-то. Затем взглянул на опера:                — Найду, — ответил он, — какой порядок будет?                — Порядок, как обычно... Ты гонорар мой передашь Тамаре, она мне маякнёт, и я приду за передачей твоему кенту. Когда же от него тебе я принесу записку, она мне денежку отдаст. Да... и её бы надо поощрить... ты как?                — Само собой! И за постой, и за подмогу — нет вопросов...                — Ну и лады,—- и Ян пожал протянутую пухлую ладонь оперативника, окинувшего его ещё одним недоверчивым взглядом. — Я через пару дней загляну...                И он исчез так же бесшумно и стремительно, как и вошёл. Ян перевёл дух.                «Вот интересно... — подумал он, — и вроде ведь ничем не примечательный мужик, а кровь в его присутствии аж закипает. Да, видимо, не зря Тамара говорила, что у него под каблуком вся зона. Так и есть. Ну что ж, если не он, так кто? Кто сможет передать столько бабулей, не боясь попасться? Лишь только он. Ведь он таких и ловит. А вот его ловить и некому...»                И с этими мыслями Ян полез в диван, достал свою сумку и сделал два пакета: один — на десять тысяч — он изолентой замотал потуже, другой побольше — на пятнадцать тысяч —перевязал верёвкой так, чтоб развязать легко, «на бантик». И Томе приготовил тысячу рублей.                «Чёрт! Такие бабки я доверить должен подруге, с которой я знаком всего семь дней А если заберёт себе и спрячет?! Мне что, тогда душить её? Пытать? Ведь бабки эти не мои, а Мишкины уже. А если тот старлей штук двадцать заберёт себе, а за пятёру арестует и посадит? За дачу взятки. А я и доказать-то не сумею ничего. И что доказывать? Тут взятка чистая! А эти... что Тома, что старлей — они ж таких огромных денег никогда не видели! А тут такой соблазн...» — Терзался Ян за часом час.                Но когда вечером появилась Тамара, и лучик радости её блестящих глаз его глаза пронзил, сомнения вмиг улетучились.                Пока она возилась с ужином, он посчитал оставшиеся деньги — их было — пять пятьсот.                «На жизнь и на учёбу хватит. Навещу Глеба и через пару месяцев приедем вместе. Бабок у Глеба — завались. Ещё раз подогреем Мишку. Тем более, дорожку протоптал, проблем не будет. Возможно, и свидание пробьём...» — подумал он.                А после ужина он передал оба пакета с «бабками» Тамаре и объяснил, какой она должна отдать, какой же придержать до получения сообщения от Мишки.
                __________________________

                Через два дня к нему (и вновь без стука) пожаловал Степан Иванович. На этот раз он не садился, а сходу, поздоровавшись, вручил Яну вчетверо сложенный мятый листок бумаги.                «Спасибо, брат! Посылку получил. Все десять штук. И очень вовремя. Твой Мишка.» — Прочёл Ян короткие и рубленные, как всегда, Мишкины фразы, написанные знакомым и круглым, как у девчонки, почерком.                Внутри Яна  полыхнуло тёплое пламя — как будто повидался он с Мишаней и перекинулся с ним парой слов.                — Спасибо вам! — голос его дрожал.                — Да, ладно, чего уж там... — ухмыльнулся в свои усы старлей.                — Степан Иванович, — уже другим, окрепшим голосом обратился Ян, — есть просьба...                — Ну, давай! Только учти, спасибо — это хорошо. Ну а бабули — ещё лучше.                — Уже учёл! Так вот... вы мне поверьте, Мишаня — замечательный пацан! И добрый, и товарищам всегда поможет! Вот я уверен, сам он никогда бы первым в драку не полез. Лишь только если нападут. Его за это же и посадили...                — Я приговор его читал. — Перебил Яна старлей.                — Поэтому, пожалуйста, вы уж за ним пригляньте! Ну, если что, чтоб всё по справедливости. И чтоб в ШИЗО больше не попадал. Возможно?                — Ну, если сильно дров не наломает, возможно. Ладно, пригляжу за твоим другом. Да, Степан, а ты когда нас покидаешь? — другим тоном — вроде бы и безразличным, но в то же время и настораживающим — спросил оперативник.                — Наверное, завтра. После обеда. А что?                — Нет, ничего... Автобусом поедешь?                — Да я тут познакомился с таксёром...                — С Ванькой?                — Ну да. Поеду в город с ним, чтобы успеть к вечернему поезду.                — И правильно. Чего тебе на старом «Пазике» трястись. Бабули есть, ну а «Москвич» — он и помягче будет. — Степан Иванович исчез так же внезапно, как и появился.                                Вечером, когда разомлевшая от вина и еды Тамара уселась ему на коленки, Ян достал из кармана «штуку» рублей и всунул в её руку.                — А это — тебе!                Женщина резко вскочила с его ног, и красные бумажки разлетелись по полу:                — Ты что, меня за проститутку держишь?! Ну вот не ожидала от тебя такого! — Глаза её метали молнии, рот искривила злобная гримаса.                — Ты что, Томуль, ну я же от души! От всего сердца! Вот смотри, ну чтобы без тебя я делал? Ты мне и крышу, и еду домашнюю, а, главное, такую трудную задачу — друга выручить — решила. Ну я бы без тебя никак не справился. Пожалуйста! Возьми! — Он наклонился и подобрал купюры с пола.                — И что? Ты дело сделаешь и... поминай как звали? Тю-тю? — Чуть потеплевшим голосом, но всё же настороженно, спросила Тамара.                Ян помолчал, а потом, глядя прямо в глаза женщины проговорил:                — Смотри, Мишке семёру дали. Похоже, что УДО ему не светит. И я планирую раза четыре в год его проведывать. Поэтому, надеюсь, меня ты снова приютишь? Или как? — И он обнял Тамару крепко-крепко, так что у неё дыхание перехватило.                — Ну, ладно... Так и быть... На первый раз поверю, — освободилась женщина из его рук. — Ну что? В постельку?                И в эту ночь она любила его так, как ни в одну из предыдущих. А, главное, впервые Вера не маячила перед внутренним взором Яна, не уводила мысли в сторону, отпустив в свободное плавание. И он заснул хоть и опустошённым физически, зато душою успокоенный.                То, что хотел — сложилось. Святое дело — помощь другу — удалось. Теперь и собственной жизнью не грех заняться. И первое — отыскать Веру, а затем  проведать Глеба, последний разговор с которым тяжёлым, неподъёмным камнем лёг на душу. Но может просто показалось...
На следующее утро Ян позвонил таксисту Ваньке и договорился, что тот к семи часам за ним заедет. Ведь поезд отправлялся в девять, а путь до города, примерно, час.                И уже перед самым выходом, поужинав с Тамарой, которую заверил, что не раз ещё вернётся, вдруг вспомнились ему слова старлея: «... а ты когда нас покидаешь?» И тон вопроса всколыхнул тревогу: «Зачем ему об этом надо было знать? Какое ему дело до того, когда я уезжаю? Неужто хочет посадить? Но бабки взял. И что с того? Такие же, как он, ради карьеры мать родную в гроб загнать готовы. Что ж, надо приготовиться...»  — и он, дождавшись, пока Тамара вышла  во двор, достал и проверил «Вальтер», а затем положил его на самый верх своего барахла в сумке, чтобы легко было достать. А деньги сунул в карман.                Прощание с Тамарой было трудным. Она как будто чувствовала, что больше не увидятся они. Не плакала, глаза сухими были. Но лучше б плакала — такою мукой расставания её был полон взгляд, что Ян не выдержал и отвернулся. Обняв её последний раз, он сел в такси и помахал рукой:                — Увидимся ещё! — он крикнул, опустив стекло автомобиля.
Когда они выехали, уже стемнело. Ян, сидя на заднем сидении, был в прекрасном настроении, которое его водила совсем не разделял.                — Ванёк, ты чего такой кислый? Жена сегодня не дала? — Попробовал Ян завести угрюмо молчавшего таксиста.                — А чему радоваться? — Буркнул тот. — Да, ты это... ты денежку мне за проезд зашли.                — А чё ты так спешишь, мы ж не приехали ещё, — заметил Ян, и это предложение водилы внезапно  насторожило его.                — Ну, мало что... а вдруг ты бабки все растратил и там не рассчитаешься со мной?                Ян вынул червонец и бросил на колени Ваньки.                — Ещё вопросы есть? — Тот отрицательно помотал головой. — А у меня вот есть вопрос. — Продолжил Ян. — Кто-нибудь знает, что ты меня сейчас везёшь на поезд?! — Спросил, как придавил.                И тут же Ванькины глаза забегали, он проглотил слюну, как будто в горле у него дыханье спёрло.                — Никто не знает... Окромя жены... — Ответил он, но Ян отчётливо почувствовал, что врёт. Поэтому он не спеша и аккуратно расстегнул сумку и вынул «Вальтер», положив его между колен на сидение.                Сердце заметно ускорило свой бег, как будто говоря ему: «Опасность!».                Дорога перешла в грунтовку, вокруг — чёрная степь, и в это время впереди включились фары, навстречу им направилась машина.                Она остановилась метрах в двадцати, и тут же Ванька дал по тормозам. Рывком открыв свою дверцу, он стремительно выскочил из «Москвича» и исчез во тьме.
 «Стой! Куда же ты, мил человек?!», - Малум, вытянув руки перед собой, бежал за водителем и громко смеялся. «Вернись, Ванюша, тут братоубийство намечается, а ты драпака даёшь!», - его хохот напоминал гром в тёмном небе.
А Ванька так спешил, что даже не выключил зажигание, и в свете фар Ян увидел, как из встречной машины вышли двое.                В одном он сразу узнал бравого начальника оперативной части, только вместо формы на нём был спортивный костюм, второй же - немалого роста и веса мужик — тоже в цивильном держал в руке опущенную биту.   
Между ними, приобняв обоих за плечи, красовался улыбчивый Малум:         —Ох, ребятки, не подведите! Вся надёжа на вас, разлюбезные вы мои!
— Слышь, тёзка! — Окликнул Яна Степан Иванович. — Я предлагаю по-хорошему. По-доброму. Ты ж не последние отдал мне бабки. Так? —                Ян промолчал. Увидев, что старлей в гражданском, а попутчик его с битой, он сразу понял, арестовывать его никто не собирается.  И это сразу успокоило: «Гоп-стоп, — подумал Ян, и хоть сердце уже выплясывало чечётку, он постарался успокоить себя, — ну с этим как-нибудь мы разберёмся.  Есть опыт...»                — Так вот, отдай бабули нам, и поезжай на все четыре стороны. Идёт?                — Иваныч, да я пустой! — Ещё надеясь мирно разойтись, прокричал Ян. — Я всё тебе отдал. Остаток передал Тамаре. Ты у неё спроси...                — Пустой? Ну так иди сюда, попрыгай, мы тебе обыщем... И твой багаж... Давай, чего сидишь?!                «Да, не получится по доброму, — подумал Ян, — что ж, выхода и нет. И бабки заберут последние, и самого надолго вырубят или замочат. Чтоб их не сдал...»                Он снял пистолет с предохранителя, сунул его себе за пояс сзади и вышел из машины.                — И сумочку с собой возьми! — Напомнил старлей. — Или чемодан, что там у тебя...   
Бонум был сегодня в белоснежной тунике и сандалиях. Ему казалось, белое – признак чистых, благожелательных мыслей и позитивных намерений, и то, что должно было здесь случится, отчаянно нуждалось в положительных и, даже, благостных действиях:                — Друг мой, не доставай оружия... — мягко обратился Он к Яну. —Довольно негатива в твоей жизни… Садись за руль и уезжай отсюда. – Бонум проговорил это так тихо, будто ветерок прошелестел, но Малум услышал и писклявым голосом передразнил Бонума:                — Довольно негатива!.. Не слушай его, Ян! Ты – мужик! Борись за свою жизнь! За свою честь!                И Ян будто услышал его. Он наклонился к машине, вынул сумку и закинул её за плечо.                — Слышь, ты биту брось!  — Скомандовал он амбалу.                — Степан, тут не тебе командовать! — Прервал его старлей. —Ты делай, что велят, если живым остаться хочешь.                При этих словах амбал завертел битой с такой скоростью, что Ян усёк: ещё минута — и ему мало не покажется. Неуловимым движением, хоть ни разу и  не тренировался, он выхватил из-за спины свой «Вальтер».                Шарах! — И выстрел громом разорвал сплошную чёрную густую тишину. А сам гора-мужик с истошны криком ухнул носом в землю с простреленной ногой.                Рука оперативника посунулась в карман за пистолетом, но Ян уже стрелял. Не думая, нитуитивно. И хоть и захолонуло внутри, но в этот раз он целил прямо в грудь — устраивать дуэль со старшим лейтенантом — было бы и глупо, и опасно. Как и опасно было его ранить — вдруг тоже выстрелить сумел бы.                Старлей упал. С пяти несчастных метров промазать было трудно, а вот попасть — легко.   
— Ах, ты ж красавчик! — Удовлетворённо потирая руки, выдохнул Малум! —Смотри-ка, обоих завалил! Реальный мужик, тобой гордиться можно!— Он подошёл к Яну и по братски похлопал по плечу!                А Бонум, не надеясь, что его вновь услышат, грустно промолвил:                — Пойди, проверь, может кому-то из них ещё можно помочь!
Но напрасно…                Ян оглянулся, но таксиста не увидел. Его скрывала тьма. Да и скорей всего он драпанул, да так, что не догонишь. Уж как бы не старался.               
«Так, успокоиться! Всё хорошо. Ты жив. — Зомбировал он сам себя. — Дышать поглубже. Через час-два тебя будут искать, когда таксист дотянет до посёлка. Значит, вперёд, на поезд. Время есть, должен успеть».                Он быстро сел в «Москвич» и по прямой дороге рванул к вокзалу в город. Машину бросил на стоянке. Протёр и руль, и ручки в дверцах носовым платком. Купил билет и через полчаса уже пытался размышлять под стук колёс:                «Похоже, я приплыл... Убийство офицера, ранение второго... Поймают — могут присудить расстрел. Так, только не паниковать! Во-первых, надо мне сойти на первой остановке и пересесть на следующий поезд. Второе, нужно когти рвать с Кремня. Хотя... Никто не знает точно, кто я. Тамара, Ванька, раненый амбал (если ему сказал старлей) — все меня знают как Степана. И ни фамилии, ни отчества. Ну как они меня найдут? Никак! Мишаня? Он не сдаст. Уверен. Да и не думаю, чтобы Тамара где-то рассказала про нашу связь. Эх, Тома-Тома... видно, не судьба нам больше свидеться. Да и вообще... подумать надо, что делать дальше. Уж слишком горячо тут. И под ногами, как раскалённые угли...  Да, где бы я ни был, куда б ни спрятался — везде будет преследовать опасность быть пойманным, судимым и расстрелянным. Предугадать нельзя. Короче, мне сейчас в Кремень, забрать оттуда остальные бабки и... как можно дальше от всех этих мест. Подальше... а там будет видно».                На первой же остановке он сошёл и через два часа уже катил в другом составе. Сменил и этот через три часа. И только на четвёртом с пересадками добрался до Кремня. Но даже там не задержался. На следующий день сначала на попутках, потом на поездах уехал Ян в Сибирь, в Новосибирск. И там застрял на время. На небольшое время. Затерялся.                И вдруг... пропал....      

                ________________________

Эх, как хотелось Мишке... пропасть куда-нибудь, завеяться, чтоб не нашли его нигде. Куда там! Ведь всё колючкой огорожено, забором — выше неба.  И хоть и встретили его гостеприимно, и разговор с Кешей Сибирским сложился вроде бы неплохо, но мысль о воле не покидала Мишку ни на час.                Никак душа потомка самурая не могла смириться с тем, что почти ещё семь лет ему, как коню в стойле, запрещено передвигаться, куда и когда хочет без разрешения.                Во-первых, его сразу не взлюбил «отрядник» — начальник их отряда, лет сорока угрюмый лейтенант. Уставник до мозга костей. Забор сразу предупрпедил Мишку:                — Ты осторожней с ним. Он же безбашенный. Он и жену лишь по уставу трахает, наверное. Старайся зря ему в глаза не рисоваться. Паскуда ещё та... Всегда найдёт, к чему придраться. Но, слава Богу, он в отряде редко. Говорят пасеку завёл, на ней и пропадает.                Неделю Мишка отъедался, отдыхал, пока «отрядник» не застал его в бараке, когда все на работе были.                — Сайтоев! Ты почему в отряде? Не на промзоне? А?                — Так не оправился ещё после ШИЗО, да и в наряд не записали. Не вызывали на проверке.                — Не вызывали? Тогда ладно... Да... и ты мне смотри... Вижу, в путёвые подался... Я нарушителей режима не потерплю в отряде. Если не хочешь опять в ШИЗО или в ПКТ... Ты знаешь, что такое ПКТ? Нет? Помещение камерного типа. Так там тебе ШИЗО покажется курортом. Понял?                — Да, понял, гражданин начальник.                А во-вторых, хоть Кеша расспросил его подробно о былых «подвигах» на воле, но Мишка понял, что без денег особенно он никому не нужен. И то, что встретили его и приодели, придётся отрабатывать. А как? Пока не знал.                В семью его пока не приглашали, да он и сам об этом не думал, ожидая, когда заявятся Валет и Босяк. И, похоже, что после разговора с «отрядником» назавтра ему топать на промзону и вкалывать, как все.                И тут бабах!                — Сайтоев! В оперчасть! — Выкрикнул Мишку прапорщик, которому зэки дали кличку» Гриб» — по форме его головы. Сидевшие, как всегда, в углу : Кеша Сибирский, Забор, Перс и Серый — авторитеты — даже «отрядник», заходя, делал вид, что их не существует, — одновременно повернули головы и проводили Мишку долгими взглядами.                — Спецназа к куму? — В раздумье заметил Кеша Cибирский — лет сорока жгучий брюнет с иссиня-чёрными глазами, выдающейся вперёд волевой челюстью и чуть приплюснутым боксёрским носом. — Он же у нас без году неделя. А может его там в ШИЗО прибили? Чтоб стучал?                — Ну, это вряд-ли, — заметил Забор, — он на тюрьме больше полгода пробыл. И косяков за ним не числилось. Посмотрим, с чем вернётся...               
Вернулся Мишка быстро. Лицо его сияло. Сначала он зашёл в умывальник, где в тот момент никого не было, и располовинил туго перевязанный изолентой пакет: пять тысяч сунул в уже подшитый потайной карман фуфайки, а остальные оставил в пакете, завернув и вновь перевязав его той же изолентой.                Войдя в барак, он подошёл к «путёвым», не дожидаясь приглашения, присел на табуретку и бросил на кровать к Сибирскому пакет.                — Друг с воли подогрел. В общак даю. Считайте...                Когда пакет был вскрыт, а деньги пересчитаны, глаза всех «пацанов» перенеслись на Мишку. В их взглядах было изумление и уважение.                — Ну, ты, Спецназ, даёшь! — Прервал молчание Иннокентий. — Тебе что, кумовья зарплату выдали? — «пацаны» дружно загоготали.                — Да говорю ж, друг с воли подогрел. А передал какой-то хрен в гражданском. С усами, как у Чапаева... Я и расписку написал, что получил... — Объяснил Мишка.                — «Чапаев» твой —  так это главный кум. — Степенно пояснил Забор. — Тот ещё жук! И как же твоему кенту к нему случилось подобраться? Он, часом, сам не мусор?                — Да нет! И близко нет. Он — сирота. Ни бати, ни мамани. Он мне, как брат, и я в него не зря поверил.                — И ты всё на общак кидаешь? Все пять штук?!                — Ну, да...                — Красиво!  Слышь, Забор, а ты к себе в семью Спецназа взять не хочешь? Пацан он правильный. Что скажешь?                — Та, Кеша, без базара! Я что, сам не вижу?! Давай кардан, Спецназ! — и руку Мишки, как в тисках железных, стиснула мощная рука Забора. За ним пожали ему руку Перс, Серый и Циркач.                — Гуляем, вечером, пацаны, — объявил Кеша, — Циркач, Серый, прошвырнитесь по отрядам, пацанов серьёзных пригласите. Познакомим их со Спецназом. Я нюхом чую, не простой он пассажир... — поощрительно улыбнулся в сторону Мишки Кеша, тасуя деньги, как колоду карт.                — Да, и шныря бы персонального Спецназу не мешало. — Внезапно предложил Забор.                — Шныря? А что с ним делать?  — Испугался Мишка.                                — Тебе с ним — ничего. А он тебе и постирает, и пайку из столовой принесёт, кровать заправит... короче, всё что надо...                — Э. нет, Забор! Мне этого не надо. Сам за собой ухаживать привык. Не надо. Точно...                Кеша улыбнулся:                — Да ладно. Не грузи  его Забор. Пусть обживётся, малёхо. Поймёт, что к чему. Ты б ему ещё и «петушка» подогнал, да?!                — А что, вот посидит год-два и сам попросит... — ухмыльнулся Забор. — Сейчас-то он с воли. Недавно ещё, небось, на биксе прыгал. Да, Спецназ?               
Перед глазами Мишки тут же возникло задорное и милое лицо Оксанки, любимой им и предавшей его. Припомнились их жаркие объятия и поцелуи, и страстный шёпот: «Я тебя люблю... — как будто это было совсем в другой жизни и будто бы не с ним. А с кем?..                — Я кемарну часок, — сказал, чтоб отвязаться, чтоб одному побыть, и растянулся на своей кровати, закрыв глаза. Но не уснул, вновь возвратясь к обиде, что уж который месяц жгла его нещадно.                «И неужели же всю жизнь терпеть мне эту боль? Сначала Алла, а потом Оксана... И неужели только в книжках бывают верные девчонки? Способные любить и ждать? Ну всё. Теперь им веры нет! Их надо просто пользовать, так, как они нас пользуют. Твари! И прав был Стёпа Давыдов, который так и делал. И не растрачивал своих глубоких чувств...»
                ____________________________

           А вечером до самой ночи они так славно посидели!                С других отрядов, хоть и запертых локальными заборами, к ним просочились с десяток «центровых авторитетов», а «хозяева» поставили и водочку и закусь — не хуже ресторанной.                «Элите» зоны Мишка был представлен как кент Седого по тюрьме и как пацан —  «всё правильно». Радеющий и за понятия и за общак.                Когда по кругу пошла самокрутка с «травкой», Мишка сначала отказался, но после долгих уговоров согласился. И... ничего не почувствовал на этот раз, о чём не преминул сказать, вызвав снисходительные улыбки братвы:                — Ништяк, Спецназ! Учти, что это только первые пять лет. А дальше  привыкаешь... — Обнадёжил Забор.                                — Да, Белый, — вдруг спросил Кеша невысокого крепкого блондина с белесыми бровями, — как там твои «зверьки»?                — Как будто, тихо... — Помедлив, ответил тот. — Слежу за ними. И не только я. Малявы будто бы не получали. А разговор их не поймёшь — по-своему голгочат, по грузински.
                ___________________
К этому времени Мишка уже был наслышан о бунте, который потряс всю зону за полгода до того, как Мишка в неё прибыл.                Сначала зону «держали» кавказцы — «путёвые» с Кавказа: грузины и армяне. Хоть их и было меньше, но дисциплина и сплочённость, а также регулярный щедрый грев с воли, которым они отнюдь не жадничали поделиться, поддерживали их авторитет.                С приездом в зону Кеши Сибирского этот авторитет резко сместился в другую сторону.  И через пару месяцев в осеннюю глухую ночь случилась массовая драка, в которой большинство, а, значит, и сила -- были на стороне славян.                Последствия не заставили себя долго ждать: блатных кавказцев почти всех вывезли сначала в СИЗО, а уж оттуда... кому-то добавили сроки, а кого-то просто раскидали по разным зонам.                Славян, особо отличившихся в бою, тоже убрали. Но Кешу почему-то оставили. Не тронули вора «в законе». И даже более того, приватную беседу с ним, продлившуюся не один час,  имел сам новый начальник колонии — старого «ушли» на пенсию.                Возможно, потому, что понимал «Хозяин»-подполковник — внутри зэковской массы им тоже нужен стержень, свой «хозяин», умеющий решать вопросы изнутри.                Решать, когда придёт нужда на производстве поднапрячься или погасить возникшее вдруг возмущение зэков дрянной едой, пустыми полками зоновского ларька иль  беспределом «мусоров»,  — ну мало ли  ещё какие возникнут поводы для бунта.                Остались лишь одиннадцать кавказцев, раскиданных по разным отрядам. И только на отряде Белого их было четверо. Держались вместе, но агрессии   не проявляли. Хотя понятно было по глазам, по взглядам, что в душах их горит огонь. А вот когда он полыхнёт — вопрос.               
                ______________________________-               
Импровизированная вечеринка угомонилась к двум часам. Подвыпившие и порядком обкуренные гости расползлись по своим отрядам. Уснули и хозяева. Не спал лишь один Мишка на койке у входной двери. То ли подействовала «травка», то ли воспоминания, толпою рвущиеся в голову, но сон не шёл.                «Вот интересно, Ян приехал с Глебом или был один? Ну, Ян-то точно был. Он же теперь весь изгрызёт себя, что не сидит, как я. Что это я взял на себя его мокруху. — Думал Мишка. — И как он подобрался к куму? Таких способностей за ним не замечалось раньше.  Не очень быстро он с людьми сходился. Не то, что Глеб. Вот интересно: Глеб на юриста учится... смотри, ещё и у ментов карьеру сделает. Скорее, «нет», чем «да». Скорее в адвокаты он подастся: язык подвешен, из себя — красавчик, батя — «шишка»... А где же Вера растворилась?.. Найдёт ли её Ян? Найдёт! Настырный, да и любит, больше жизни. Только... за что? Она ведь сто пудов ему не по зубам. Ещё до армии - вертела, как хотела. А он не замечал...» — мысли перескакивали с одной на другую, и сна не наблюдалось ни в одном глазу.                Прошло пару часов. Мишка слушал густой заливистый храп из угла, где после водки спали, как убитые, авторитеты, и думал: «Их всех, как кроликов свободно перерезать можно. Вот если бы  сейчас кавказцы бунт устроили, ну точно...» — И в это время, словно по заказу, сквозь полуприкрытые глаза он различил, как рядом приоткрылась дверь, и в освещённом светом коридорных ламп дверном проёме возникли,будто духи, два тёмных силуэта. Один — повыше, а другой — пониже, но покрепче первого.                Глаза раскрылись шире — так и есть:                «Накаркал!» — про себя подумал Мишка, увидев нож в руке высокого кавказца. Забилось барабанной дробью сердце. Они вошли в барак. Без обуви, в одних носках. Прислушались. Всё тихо. И так же тихо двинулись вперёд.                Их путь шёл мимо Мишкиной кровати, и, как только они с ней поравнялись, потомок самурая, как пружина, сорвался на ноги и, схватив прикроватную табуретку,  обрушил её на голову высокого кавказца с такой силой, что тот, как подрубленный, рухнул на впереди идущего товарища, чуть с ног его не сбив.                Тот отскочил, выхватил нож и бросился на Мишку, не выпустившего табуретку. Удар — и нож вонзился в дерево. Рывок вперёд руками, и табуретка раскровянила лица кавказца.                Тот отскочил назад, но нож не выронил. А Мишка, бросив табуретку,  с прыжка ногою в ухо - хрясь! И тут же  боль стрелой пронзила  ногу — кавказец пропорол ему бедро выше колена. Из раны  побежала кровь. И хоть  удар потомка самурая потряс бойца, кавказец зашатался, но не упал. И в тот же миг второй удар пораненной ногой  — в колено, и с криком — кулаком в висок!  Второй грузин улёгся рядом с первым.               
В этот момент вскочившие от  шума драки «мужики» уже будили Кешу и Забора. Включили свет.                Проснувшихся ждала картина явно не для слабонервных.                Два окровавленных кавказца на полу.                Ножи неподалёку, и один — в крови.                Над ними Мишка, словно коршун, ещё не отошедший после боя и с окровавленной ногой, со взглядом, что острей опасной бритвы.                Наконец, выдохнув,  наш раненый герой, не спрашивая разрешения, нагнулся и достал из тумбочки Сибирского початую бутылку водки.                Плеснул её на рану на ноге и, быстро сдёрнув с койки простыню, ножом  отрезал полосу, которой крепко-накрепко перемотал бедро.               
— За мною шли... — то были первые слова, звучавшие в повисшей после боя тишине. И принадлежали они Кеше Сибирскому.                — Не знаю, как, но просекли, уроды, что у нас пьянка намечается... или...  кто стуканул? — И вор обвёл тяжёлым многотонным взглядом своих глубоких, как два омута, расширившихся глаз и «пацанов» и «мужиков», как по команде, опускавших взгляды.                И как же резко изменился этот взгляд, когда столкнулся с Мишкиным упорным взглядом. Враз потеплел:                — Иди сюда, Спецназ... — И сам пошёл ему навстречу. А подойдя, облапил и прижал к груди.                — Такой худой... а трёх амбалов стоит! — Обращаясь к остальным, изрёк Кеша. — Ты же сейчас не только меня меня спас! Ты же, считай, всей братве в нашем бараке жизни подарил! Они б нас перерезали, как кур...   — повернулся он к Мишке. — Ты их не замочил случайно?                Мишка нагнулся и, потрогав шеи у поверженных, отрицательно помотал головой.                — А не мешало бы... — задумчиво проговорил Сибирский. — Воды принесите!                Кто-то из «мужиков» метнулся в умывальник и возвратился с двумя кружками воды. Кеша плеснул холодной влагой в разбитые лица кавказцев. Один из них открыл глаза, но тут же их закрыл. Второй не реагировал.                — Да, землячок, — константировал Кеша в сторону Мишки, — уговорил ты их серьёзно. — Короче... Всех касается... Никто ничего не видел! Ясно? Кто сдаст Спецназа, тому не жить! На промзоне и зароем! — Его глаза вновь оббежали всех без исключения проснувшихся зэков. — А байка такова: пришли грузины в гости и завелись между собой. За что? А непонятно. По-своему талдычили. Потом и за ножи, и за табурки похватались. Ну и задвинули друг друга. Ясно?                Все дружно закивали головами:                — Ну, ясно, Кеша! Так оно и было. Да и вообще мы спали. Так мужики? — Ответил за всех Бугор.                — Сгоняйте за ментами! — Вновь приказал Кеша. — Пусть на больничку их увозят, а там...  мы с ними разберёмся...
И только через пару недель Мишка узнал, что один из кавказцев умер, не приходя в сознание, а другой пережил его ненадолго.                — Отравился чем-то, — беззаботно доложил Мишке Забор, — а откачать не успели...                Конечно, Мишка понял: прямое покушение на жизнь вора в законе — такое не прощается. И шансов у кавказцев не было. Один лишь путь — в могилу.
У самого же Мишки со страшной той бессонной ночи жизнь круто изменилась.                Во-первых, его переложили спать на третью койку от угла — а это сразу после коек Сибирского и Забора. Циркач и Перс не возражали. А Серый промолчал. Они же понимали, ведь если бы не Мишка, сейчас бы  все они теснились в общей могиле со вспоротыми глотками — одно движение руки с ножом и... нет человека.                А во-вторых, теперь на всех дневных, вечерних и ночных серьёзных сходняках «путёвых» у Мишки место было рядом с Кешей. Он редко говорил, но метко. И Кеша и другие «пацаны» к нему прислушивались. И только Серый скрыть не мог терзавшей его зависти:                «Кто высоко взлетает, низко падает. Посмотрим, сколько ты продержишься под тёплым крылышком у Кеши... — думал Серый — любой косяк, и будешь ниже плинтуса!» — Пророчил он, исподтишка глядя на Мишку.                А тот как чувствовал такое настроение и в разговорах с Серым проявлял двойную осторожность: уж лучше промолчать, чем болтонуть тут что-то лишнее. Ведь эту истину усвоил он ещё с тюрьмы.

               
    

                Продолжение в Главе 15