Вдали От Быта Печаль Забыта

Это вовсе не так, ну и что, что я села в самолёт и полетела…, да неважно куда…, куда глаза глядят…, взяла с собой зубную щётку, новенькое овальное сандаловое мыло, с запахом свежего сандала и с приятным палевым цветом, такой цвет бывает у некоторых пород кошек с голубыми глазами, а ещё, этот цвет когда-то ввела мадам Коко в сочетании с чёрным. Дорого и не так резко, как белый с чёрным... 

Однако, отвлеклась я на то, что положила в дорогу, а в сущности, неважно, что я взяла с собой, важно то, что я, уходя, не оставила, а не оставила я свою печаль…, ну, как скажите на милость, её оставишь, когда она в душе и сопровождает меня повсеместно…, и ходит за мной по пятам. Как ходил учёный кот по цепи вокруг зелёного дуба, так и печаль моя ходит вокруг меня, я уже и не зелёная, как тот дуб, постарела, в локонах поблёскивает серебро, а печаль в душе моей, с годами только крепла…

Значит и в дальнюю дорогу она непременно потащится за мной. К любой ситуации примкнёт, моя вечная спутница. Ей вообще-то и ситуация не нужна...

Возьмём сегодняшнюю ночь, я ещё не проснулась, нахожусь в приятных эротических сновидениях, а она уже не спит, как вечный часовой, уже и в сон влезла… Отвлекает, и так знаете, неоспоримо, подсказывает…

- Даже не начинай, всё равно уйдёт, только привыкнешь и он бросит…

- Кто бросит…, - спрашиваю её во сне.

- Как кто? Тот, кто к тебе во сне пришёл…

Я даже имени его не знаю, только ощутила его тёплые, нежные руки, а она говорит: 

- Привыкнешь, а он бросит, я жизнь знаю…, я всё наперёд знаю и неважно, как его зовут, Коля или Петя… Все мужики одним миром мазаны, ну, печаль имела в виду, все одинаковы; один не лучше другого, обладают одними и теми же слабостями, недостатками, негативными чертами характера.

- Ну почему сразу негатив?

- Потому что позитив – это мечты, а негатив – это жизнь…

Я спорить с ней устала...

Приехали в Италию, маленький, изумительный городок, изогнутая бирюзовая волна с белым пенисто-кружевным жабо, не успела я подумать, как хорошо было бы нырнуть с головой и проплыть, пока лёгкие держат, как бывало, когда-то в Коктебеле, давно правда.

— Вот именно, ты бы ещё вспомнила, что было при царе Горохе…

И настроение сразу испортилось, вспомнила, что тогда я ныряла и кудрявой нимфой
выходила из морской пены, а теперь, пусть даже и вынырну, хотя не факт, может ногу так сведёт, что как камушек по волнам скакать буду...

Номер в гостинице был маленький, но уютный, с выходом на крышу, сказочный открылся вид с множеством корабликов с парусами, море, словно кокетничало с ослепительным солнцем, слегка волновалось перламутром, переливалось. Только я вышла из своего окошка, как поняла, что забыла солнечные очки, повернулась обратно, забыла про ступеньки… 

Тут уж печаль распоясалась и выдала мне по полной, и что под крышами, в конурах жили только служанки, а теперь эти мансарды по двести пятьдесят долларов в ночь сдают и сообщают, что специально для Вас держали… Так что настроение не может никак улучшиться, хорошо, что номер такой маленький, что для падения не было места...

Вечером я причепурились, как говорила моя бабушка, и улучив момент, выпрыгнула из номера одна, печаль, как мне показалась, не ожидала от меня такой прыти, а по сему и не забралась в душу.

Вечером Санта Маргерита так же хороша, как и утром, она тоже причепурились, зажглись манящие огни, побережье о;жило, народ выпорхнул навстречу с музыкой, с вином, и с вечером… 

Я спустилась в ресторан при гостинице, на фоне тёмно-синего вечера, белая балюстрада полукруглой веранды дышала морем и крахмалом наглаженных скатертей, с конусными салфетками, терпеливо стоящими на тонком фарфоре. Звенел изысканный хрусталь и зал был в ожидании…

Не успел метрдотель спросить:

- Вы одна?

Как тут же подскочила печаль, устроилась под ложечкой и напомнила мне, почему я всегда одна… Независимость – это не то слово, которое греет, это слово, которое пытается оправдать одиночество… 

С утра пошли на рынок за фруктами, казалось бы, ну что тут может испортить настроение…, но моя печаль, как крючок, везде найдет петельку и распустит запланированный вояж. Где-то она даже права…, ну на что мне надеяться, когда за сорок…, а в душе, ну кроме печали ещё живут и неуживаются амбиции, и на лишь бы кто, они не согласны. У них хорошая память, помнят юных воздыхателей, а вот совладать с давно ушедшим, не могут… 

Сегодня жизнь изменилась, торопится, как будто предчувствует а;мок и от этого
возродилось новое, дерзкое поколение Лолит и Суламифь. Они за свое счастье глаза выцарапают и для них возраст избранника вообще никакой роли не играет…

А мне, как осенним цветам, и особое внимание нужно, и родство душ… Так что нет…, без вариантов, никто на белом коне ко мне не прискачет и никакие алые паруса не приплывут…

Вот так мы, сидя в прелестной веранде, втроём рассуждали, ну ещё у входа подскочила печаль, а потом к столику присоединились амбиции…

Итальянского языка я не знала, но крабы, они, наверное, и в Африке крабы, так что я легко сделала заказ, ну и чтобы показать, как я люблю Италию, заказала бокал Просекко и на десерт тирамису…

Официант, точно, как и в России, доброжелательно улыбнулся, сказав, что-то похожее на замечательный выбор, так мне показалось.

Вместо краба мне принесли блюдо, где лежал оранжевый лобстер на гриле, аккуратно положенный поваром на лопатки, вокруг кудрявой бахромы салата фризе, самого нежного и почти не горького… Небрежно нарушить эту красоту я не могла, поэтому, возилась долго, было вкусно, и не сладкая Просекко пришлась кстати. Подружки мои приуныли, им добавить было нечего и испортить настроение, они, к счастью, и не пытались…

Всё началось в четыре утра, когда моё тело, покрытое красными волдырями, неистово чесалось… Бог миловал лицо, но начиная от шеи, белок съеденного лобстера, вошёл в каждую клеточку моего организма…

Печаль первая высказала соболезнование, сказав, что если французы едят лягушек, то русским менять свои привычки поздно и добавила:

- Кесарю, кесарево, - мол, со своим уставом в чужой монастырь не ходят…

В монастырь может и не ходят, но в аптеку мне пришлось пойти… 

По узкой, каменистой улочке я спустилась вниз, небо обещало просветление, но пока густая синева лежала неподвижно, Санта Маргерита просыпалась. У перекрестка двух дорог светился зелёный крест. Как всё же хорошо, что аптеки всех стран объединились одним зелёным крестом и неважно, что сто лет тому назад кресты были красные, главное, страны объединились помогать друг другу…

С людьми не всегда получается объединиться…

Провизор был ирландец, приехал в Италию после окончания высшего фармацевтического образования. И то, что он был иностранец, это мне повезло, с ним неразлучно был
электронный словарь, переходящий одним лёгким нажатием пальца на любой язык.

У него были жалостливые голубенькие глазки и такие же скорбные две запятые на переносице, от этого взгляда мне было и смешно, и одновременно удивительно, с каким участием, и пониманием слушал он мой рассказ про съеденного лобстера, причём я же говорила по-русски, в его микрофон, а он быстро читал по-ирландски, минуя итальянский.

Почему-то это вызывало у меня улыбку, он дал мне выпить одну таблетку, потом позвонил кому-то и как я решила, позвал на помощь, а на самом деле, позвал сменщика выйти на работу, в связи с тяжёлой больной, которую он должен был отвезти в госпиталь.

В госпитале мне очистили кишечник и желудок, вызвали рвоту, дали что-то похожее на активированный уголь, ещё дали антигистаминный препарат и велели принимать его несколько дней, и забыть про крабов, омаров и лобстера…

Всё это время Патрик скрупулёзно переводил, давая мне читать. Словом, возился он со мной, как с писанной торбой, это тоже бабушкино выражение. Сперва мне казалось, что он необычно внимателен ко мне, в связи с отравлением, а потом, с моей врождённо низкой самооценкой поверить, что я ему просто понравилась, не могла, наверное, пожалел, накручивала меня печалька, но я ей не поддавалась и она постепенно от меня отстала.

Две недели проходили в тихих романтических вечерах, он очень серьёзно отнёсся к моей аллергии и взял на себя ответственность за моё питание, и со всей серьёзностью объяснил судьбу отеля, если я пожалуюсь, тем более, что госпиталь выдал заверенный бланк об острой аллергии.

Днём я была предоставлена волшебному морю и щадящему солнцу, а закат мы уже встречали вместе на крыше моего крошечного номера. Заботливый Патрик приносил еду, а гостеприимный отель, узнав мою историю с лобстером, поставил на крышу пару шезлонгов, столик и зонтик, и мы устаивали там пир горой, и эти весёлые застольями с обильным угощением, продолжались до полуночи. Вино, которое он приносил, было лёгким, голова от него не болела, а настроение долго оставалось приподнятым. Мы не касались будущего, понимая, что это невозможно, хотя в наших душах росло сожаление с каждым уходящим днём.

Последний вечер был особенно трогательным, и я бы сказала, даже неожиданным, когда Патрик мне преподнёс довольно пухлый конверт и сказал:

- Пола, - так произносил он моё имя Полина, - прочти, пожалуйста, это письмо через неделю или позже, если, вернувшись в Москву, вспомнишь обо мне…


В Москве шёл дождь, тяжёлый и упрямо не хотел останавливаться… Поневоле вспоминалась Италия, её ранний розовый восход и утреннее млечное небо, это уже потом оно становилось прозрачным, готовым к солнечному восхождению…, а дальше,
голубоглазый Патрик с рыжим веснушками…, о его зрелом возрасте говорили морщинки вокруг глаз и по-отечески заботливый взгляд…

Во всём остальном – это был невостребованный, усталый от мотаний, никем не взятый в совместную жизнь, мужчина…

Может быть потому, что от него не исходил тот манящий холёный запах парфюма, от рук не било током, из глаз не рассыпалось фейерверком желание…

Но от него шла забота, из страдальческих глаз вытекало сострадание и в нём была удивительная нужность. С ним было весело и пока Патрик был рядом, мои подружки печалька и амбиции, меня не доставали, им с нами было не по пути…

Моя одинокая квартирка впустила к себе и этот монотонный дождь, и эту тихую грусть, самое время вспомнить Патрика. С самого начала, как его внимание перешло… в нечто большее…, а во что, собственно говоря, перешло… Я старалась подобрать, во что перешло моё к нему отношение, старалась понять, что значили для меня эти две недели, проведённые с ним, словом копалась в своих чувствах не построенных на страсти, на солнечном ударе, так сказать, а построенных на отеческой заботе или на долголетней семейной жизни, когда утром она спрашивает:

- Как ты спал, не сводило ногу?

И он отвечает:

- Ногу…, нет, только два раза ночью в туалет ходил, но старался тихонько, чтобы тебя не разбудить.

Хочу ли я такую семейную жизнь…, мой внутренний вопрос прозвучал в поддан назойливому дождю и я, словно за ответом, потянулась к длинному запечатанному конверту.


- Милая моя Пола, я благодарен судьбе за две недели душевной близости, я о таком подарке и мечтать никогда не мог… Живя в Ирландской деревне, в бедной, многодетной семье и потеряв родителей, мне, тринадцатилетнему мальчишке, пришлось поднять на ноги младших и только потом выучиться и выбраться из Ирландия — из этого зелёного острова с трагичной историей, с вечной борьбой или за независимость, или за место под солнцем... Вот и настало время немного рассказать о себе…, я отличаюсь от ирландцев практически всем: не пью, не курю, не люблю спорить, в пивнушках просиживать вечера не привык и вряд ли уже приучусь. Забота и сострадание – это, пожалуй, единственное моё приданное, если не считать, что моё весёлое сердце дружит с природой… Я все свои доспехи готов сложить к твоим ногам, приложив связку ключей с голубой каёмочкой от души, с красной от сердца, а самый маленький от квартиры…


На дне конверта тревожно лежала банковская карта на предъявителя и думала, возьмёт или нет…



Наташа Петербужская.  @2025. Все права защищены.
Опубликовано в 2025 году в Сан Диего, Калифорния, США