(отрывок или вступление из "Черного ягеля")
(эскизы и черновик для глав новой книги-антиутопии с вымышленным сюжетом и такими же героями)
Антиутопия (от греч. «anti» — против) — жанр литературы, который описывает воображаемый мир, где люди ведут жалкую, бесчеловечную, полную страха жизнь.
ПРОЛОГ
Если томит тебя неведомая сила и грусть, и печаль докучают тебе, и кажется, что слишком мрачно вокруг и темнота поедает тебя, то прими этот дар бесценный, животворящий и исцеляющий.
Возьми себе в путеводители Слово и начни свой путь. Куда не свернешь, куда не ступишь, Слово откроет тебе новый доселе невиданный мир. И чем дальше ты будешь идти, тем больше откроется тебе удивительного, незнакомого, и чего не было никогда, то вдруг станет и явится перед тобой. И люди, и цветы, и деревья, и птицы вокруг, и небо – все они новые, как будто бы только что рожденные и сразу же получившие полноту бытия и бессмертие.
И представь себе, как они удивятся, и каково будет их изумление, и какова будет их радость, ибо и они тебя раньше и прежде не видели и даже не знали о твоем существовании. А теперь вы вместе и в одном. И это удивительно яркий, наполненный светом и любовью мир.
Следи за Словом, доверяй ему. Без него ты не сдвинешься с места. Без него – мир пустыня, без него гаснут звезды. Слово приходит к тебе даже во сне, чтобы любовь твоя не остыла, и горят, словно звезды, глаза.
Вселенная приветствует тебя. Теплом и вдохновением.
Россия такая страна, о которой что ни скажешь, все будет правдой. Даже если это неправда. У. Роджерс
Еще один ПРОЛОГ
Камень Времени
Красное время капало кровью, синее – медью, зеленое – медом. Время бежит, крутится, сочится, способно на выверты, но никогда не возвращается. Оно скрипит, ворочается, охает, покрывается ржавчиной, обрастает мхом, зарубками и печатями. Однажды оно у всех на глазах почернеет, закипит и пойдет трещинами, начнет крошиться и бесчисленными обломками падет, как скала в бездонное море остывающей вечности, подняв до небес невиданную волну, мириады ослепительных сияющих брызг и обозначив все окружающее пространство неслыханным грохотом, скрежетом и непрестанным криком. В этом положении оно и застынет. Превратится в камень молчания. И далее уже ничего не будет, потому что нельзя, да и некому сказать будет, где потом, а где вчера, и куда оно все вместе делось.
Красное время капало кровью, густой, липкой, окрашивая календарь той булыжной и индустриальной поры в багровые тона. И после того остались тысячи засекреченных до сих пор архивов и тоже с красными штампами, как и с подписями тоже красными, карандашом...
Синее – гремело медью, холодным, тусклым блеском кладбищенского духового оркестра, отражаясь в застывших глазах усталых солдат и отраженных в лужах, разбитых в пыль и щебень пустых городов. Полковнику никто не пишет. Он сидит теперь в СИЗО за якобы кражу солдатского обмундирования, а на самом деле за то, что возмущался против бессмысленных мясных штурмов.
Зеленое – сочилось медом, сладким, тягучим, обволакивающим дни и вечера безмятежности в столичных ресторанах, которые теперь казались далеким, почти забытым сном.
Время бежало, крутилось, сочилось сквозь пальцы, способное на самые немыслимые выверты, но никогда, ни единым мгновением, не возвращалось.
Оно скрипело, как старая дверь в заброшенном доме, ворочалось, как больной во сне, охало, как измученный путник. Покрывалось ржавчиной забвения, обрастало мхом равнодушия, покрывалось зарубками потерь и печатями невысказанных слов. И вот, однажды, у всех на глазах, оно почернело. Не просто потемнело, а стало черным, как бездна, как уголь, как конец всего.
Закипело оно, ох это время-времечко, бурля невидимыми страстями, и пошло трещинами, как высохшая земля под палящим солнцем. Начало крошиться, рассыпаться на бесчисленные, острые обломки, которые, подобно скале, обрушившейся в бездонное море вечности, подняли до небес невиданную волну. Мириады брызг, каждая из которых была отдельной судьбой, отдельной болью, отдельной надеждой, разлетелись во все стороны. И все это сопровождалось неслыханным грохотом, скрежетом и непрестанным криком, который, казалось, исходил из самых недр земли, из самой сути бытия. В этом положении, застывшее, окаменевшее, оно превратилось в камень молчания.
И далее уже ничего не будет. Потому что нельзя, да и некому будет сказать, где потом, а где вчера, и куда оно все вместе делось.
А пока, в этом преддверии вечного молчания, люди плакали солью, слезы их были горьки и жгучи, как сама жизнь. Подтирались бумажками, обрывками газет, где печатались новости, которые уже не имели значения. Власть распухала, как тесто на дрожжах, сидя на нефти, как на золотом ложе, и спекулировала газом, словно играя в карты с судьбой.
Регионы соревновались в обустройстве могил и венков. Чем больше павших, тем пышнее убранство кладбищ из ленточек и флагов. А в школах уже мало было стен для галереи павших навсегда героев. Их лица, молодые и старые, смотрели с фотографий, напоминая о цене, которую они заплатили судьбе за это время, и глаза их все еще выпрашивали ту сумму, которую им обещали выдать за контракт в финчасти полка.
А местные жители в губернских городах и городишках с обвалившейся и устаревшей инфраструктурой, зато с шаурмой на каждом углу, прижавшись к земле, в кустах за детскими площадками вместо "Отче наш" под водочку шептали: «Мать твою», проклиная все и вся. На свете. На улицах и площадях бородатые приезжие тем временем с горящими марихуаной глазами и воздетыми к крышам ближайших домов кулаками, кричали «Акбар», возвещая о своей вере и ярости.
Звезды на башнях, эти холодные, далекие свидетели, хитро мерцали, щурились, словно наблюдая за грандиозным спектаклем, и криво ухмылялись. И шло это все, шахало надменно по плану. По какому плану, никто не знал. Но оно шло. По городам и деревням, по лесам и полям. И время, красное, синее, зеленое помаленьку чернело, закипало и застывало, трескалось, падало, и превращалось в камень молчания.
Это невозможно - поймать цвет времени тем, кто в нем живет по признаку "здесь и сейчас". Его красят потом, когда все прошло, раздробилось, рассыпалось, перекрутилось и вывернулось. Так и устроена металлургия социального бытия человечества, пожирающая с помощью печей руду из недр, выплавляющая кому-то доход, а кому-то и горе беспрестанное...
НГАНАСАНСКИЕ СКАЗКИ
Авам, Авам! Небо дугой и река дугой, и радуга высоты необыкновенной – то август золотистый на исходе короткого заполярного лета пришел в авамскую тундру и прищурился: переливаясь лучами радости, он протянул к миру ладошку и одарил округу разноцветными бликами, словно россыпью янтаря и сердолика. И вся земля от края до края приняла ветерок веселости и окрасилась всевозможными оттенками охры, серебра и киновари. А где-то в речных поворотах еще зеленели сочные островки летней жизни, а где-то на дальних сопках уже проступали бурые, хмурые пятна, как молчаливые посланцы будущей зимы.
В невзрачном таймырском поселке, где сеточка нескольких улиц из разноцветных домов расчерчена осевшей за многие годы угольной пылью, ночь прошла темно-синей. Утро явилось туманом, потому что первая изморозь легла на ближайшие холмы и травы. Но низкое солнце, еще расплывчатое, белесое, умылось случайным моросящим дождем и принесло яркий свет, подчеркнув границы арки небесной, и звонкая радуга принесла сюда весть пробуждения.
Залетные чайки подняли крик и скандал на окраине, очевидно, найдя что-то годное в пищу. А тут и трактор закудахкал, захрипел, оглушил окрестность трахтараханьем – значит, уголь на предстоящую зиму сейчас развозить будут или воду к домам повезут.
Под заросшим травами бугорком пушистая мышка пеструшка проснулась и пока что тихо сидела в норке, поглядывая на маленький синий кружок, каким и видела она авамское небо в свой домашний телескоп. И мышка заметила бусинки росы на травинках, склонившихся над ее норкой, и тогда решилась выскочить наружу, чтобы получше разглядеть, как занимается утро над тундрой и розовые краски бегают по небу и прячутся в реке.
Авам, Авам! О, Господи, не нам, не нам, но имени Твоему.
Люди уже по улицам ходят, дверями хлопают, моторы гудят, а Таняку, старый рыбак и охотник, не хочет вставать с кровати. Оу! Просыпаться не спешит.
– Эй! – толкает в бок его старуха жена Нади-Дуся, – Вставай! Что лежишь, как бревно в авамском песке прибрежном, снов не насмотришься?
Не слышит Таняку жены своей. В самом деле, сон странный смотрит. Видит, три чума стоят. У самой реки, величиной с Таймыру, стоят они. По ней льдины плывут большие и мелкие. Видит, молодой шаман незнакомый привязывает своих оленей к санке. Достает из шкур какой-то мешок. Из него мамонтовую колотушку для бубна. Ручка колотушки вверху на семь частей разделена. Семь лиц на ней.
Махая колотушкой над водой и постучав по бубну, три раза крикнул шаман:
- Хук! Хук! Хук!
Так, когда крикнул, вода сразу замерзла. Теперь, это видя, следит Таняку за ним, что же дальше будет? Повел шаман оленей по льду. Сам перешел реку. Но под идущими за ним следом другими санками лед вдруг подломился. Железный конец вожжи передового, которым он был привязан к санке шамана, порвался, и все прямо на глазах ушли под лед. Всех товарищей его унесло течение. Что такое?! Оу! Смотрит Таняку, ничего не понимает.
- Ну, парень! Место, в которое ты попал, очень с виду худое. Эти три чума — это же чумы хозяев промыслов. Они держат все промыслы на земле. – Так говорит Таняку молодому шаману. И смотрит снова свой сон.
Из чума одного, что у реки, вышли на улицу два старика. Около чума много, человек пятнадцать, людей ходят. Теперь двум старикам слышно, что говорят эти люди. Некоторые так говорят, что есть среди них, умерших людей, еще один шаман, очень большой шаман. Завтра этот шаман шаманить будет. Как перестанет шаманить этот шаман, говорят, сюда весть придет и громы придут, каких еще не было.
И видит Таняку, перед ним откуда ни возьмись стоит великан из Ледяной Страны, что лежит за горами Бырранга.
- Что делать теперь стану? – Так спрашивает удивленный Таняку великана. – Ты зачем пришел? А великан тот молчит, ждет чего-то.
В самой середине чумов мертвецов большой чум есть. Красный. Из этого чума теперь тоже слышны удары бубна. Однако, начал шаманить тот, большой шаман.
Теперь оглянулся Таняку в сторону чумов мертвых. Глядит и видит, что позади них вся земля ломается. Ломается сверху сама земля и в огромные трещины ледяные и черные, и огнем дышащие вся уходит. Также горы ломаются, когда сползает с них земля и остается один голый лед. И клубы дыма кругом и пара горячего расходятся.
Великан закричал:
- Втыкай, мой брат, хорей в землю! Сильно втыкай! Если в землю так воткнешь хорей, может быть, хоть сломается земля, но останется тундра на месте. А если не воткнем хорей в землю, то впереди нас все сломается и унесет в бездну черную, ледяную, людей унесет и чумы, и санки.
Тут Таняку воткнул хорей в землю. Так воткнул да держит хорей. Но даром держит. Земля совсем ломается, тундра вся ходуном ходит. Воткнутый хорей совсем упал.
- Оу! Что ты молчишь? Эй! - закричал Таняку.
А Великан тот так важно стоит лицом назад, как будто не слышит. На баруси похож он. Но не баруси. Санки у него огромные, как платформа железнодорожная, а хорей с печную трубу толщиной, олень у него однорогий, пестрой масти. Он у Таняку ни с того, ни сего тут и спрашивает:
– Нравится тебе наши дюрумэ, ситаби? Эти вести - не вымысел ведь, а правда самая что ни есть верная.
– Не знаю. – Так отвечает ему Таняку.
– Если станешь моим голосом, продлится твое дыхание. Хочешь? – пристал тогда тот Великан.
– Не знаю. – Ответил Таняку опять. – Чего ты хочешь от меня?
Таняку растерянный почувствовал, какой же он совсем маленький перед этим посланником Сырада-нямы, значит, от матери Подземного льда он. А у нее ведь девять сыновей… А вот если сейчас и они еще выйдут?
— Если желаешь стать моим голосом, твоё дыхание продлится вечно. Хочешь? — настаивает великан. Старый промысловик смекает, это ему предложение стать вестником, передавать мудрость древних.
— Не знаю, — снова отвечает Таняку. – Как же мне тебе верить, у тебя всего-то половина лица, а где другая? И нога у тебя одна, и рука!
– Какой же ты, однако, привередливый человек. Другая часть меня тебе не видна потому, что ты не можешь видеть тот мир, который вижу я. У меня одна половина здесь, а другая – там. Куда и ты придешь после своих дней на Средней земле. Тебе это мое положение видится уродливым, потому что у тебя глаза слепые. А всего меня тебе видеть нельзя. Потому что помрешь сразу. Или умом тронешься.
– А что и баруси такие же, как и ты? Наш народ их считает иногда вредными, нечистыми. И вид у них, да ты посмотри на себя, страшный, дети боятся. И старики боятся.
И на этом сон этот загадочный обрывается. Нади-Дуся не дала досмотреть, что же еще хотел передать этот ледяной Великан через Таняку.
— Вставай! Вставай! — жена, старая нганасанка, толкает его, перебирая ворох цветных одеял. – Хватит спать. Вставай, Иди! Стрекоза летит.
– Откуда знаешь? Кто летит? – спросонья и неохотно бурчит ей в ответ Таняку.
– Слышу, летит. Новости будут.
– Что ты там слышишь? Какие еще новости? Совсем старая стала… Как гагара пустое болтаешь.
Нади-Дуся не ошибалась. На площадке за домами-развалюхами садился в клубах угольной пыли вертолет. Прибыли люди из Москвы, газетчики. С ними какие-то геологи-экологи и два местных рыбака. И трое детишек.
– Сам ты болтаешь. Иди продай им ногу оленя. Шарку купишь!
Таняку неохотно-таки поднялся с постели, потирая глаза и все еще находясь в полудреме. Он еще видел и помнил явившийся ему сон и то, как дрожала и проваливалась земля, и тундра уходила из-под ног. Он знал, что Нади-Дуся всегда права, но у него не было настроения рано вставать. Тем не менее, он понимал, что эта «стрекоза» может принести какие-то важные новости для их маленького остатка – людей из крохотной таймырской общины нганасан.
***
– Ладно, ладно, – проворчал он, натягивая на себя теплые штаны и куртку. – Иду, но если они только чепуху про туризм в нашей тундре будут рассказывать, то я ничего им не продам.
Нади-Дуся уже успела одеться и вышла на улицу. Солнечные лучи пробивались сквозь набежавшие откуда-то облака, создавая теплое свечение над старыми и новыми домами. И угольная пыль, поднимаемая сильным ветром с вертолетной площадки, летела на них. Таняку шагал за женой следом, недовольный, думая о том, что снова придется тратить ему время на разговоры с чужими людьми.
СПРАВКА:
Откуда взялся Норильский дивизион?
На Мальдивах сидели господа в трусах и с коктейлем в руках, лениво смотрели на море, где качались их яхты, и сами они казались инопланетянами, столь необычно и шикарно, и роскошно было все вокруг них.
Сидели, скучали и придумали, как назвать их владения, что в тысячах километрах от теплого моря, в той самой разоренной таймырской тундре в виде чадящих труб, дырявых металлургических цехов и сверхглубоких рудников. Решили, что это дивизион. А сами они – генералы. А всё остальное – пехота. У генералов – припухшие кошельки в заграничных банках. У пехоты – лопаты и кирки, обветренные, отмороженные лица и глаза, горящие жаждой хотя бы разок в своей дурацкой жизни увидеть те самые Мальдивы.
Господа в шезлонгах, в солнечных очках и в трусах отмечали День народного единства. И девочки в бикини порхали подле них на волейбольной площадке, притворно попискивали и облизывали влажными язычками припухлые и накаченные ботоксом губы.
Россия строем панфиловского монолита шагала в светлое будущее. И бородатый фрик, записанный в философы, сидел в это время за бутылкой бормотухи в чужом гостиничном номере московской гостиницы и бормотал себе под нос про то, что и будущее это не как у всех, а с особым таким, на сверхзвуковых скоростях и новых физических принципах, не имеющим нигде аналогов суверенитетом.
ЭКСПОЗИЦИЯ
***
Вышло оно так скабрезно и печально, пока недра таймырские тысячелетиями складывались в чудо-пирог из самых разных рудоносных слоев, и чаши подземные с черным маслом настаивались, а по поверхности земли туда-сюда сновали бесконечные метели, поселились здесь люди, годные к самозанятости, самовыживанию и может быть потому и прозванные самоедами. И все-то у них ладилось, и бубен звучал, и трубку шаман покуривал, и олешки паслись, и рыбка ловилась. А потом понеслось. Прибыли залетные в собольих шапках и с пищалями стрельцы да купцы, ясаком обложили простодушный народ северный. Немного времени прошло, пролетело, прибыли уже в кожаный куртках и красных косынках. Эти – вообще, живодеры. Местное население давай сгонять, крушить и крошить туда-сюда перемещать, и это якобы все с неслыханной заботой о северянах, за ради них, бедолаг неотесанных, планами трудовыми обложили, взамен сухарики, чай и шарку пообещали… Немного прошло еще десятилетий и прибыли румяные московские менеджеры из списка Форбса, огляделись с прищуром: «Мать честная! Сколько здесь всего! И запасов, и припасов! И руды-то здесь какие уникальные да жирные! И олешки сами, ломая рога, в котлы для варева лезут! А уж рыбка – нет вкуснее нигде. Ой, мы вам тут вместо мерзлоты царствие вечного счастья обустроим, бесплатно соляры дадим и бензина, сколько хочешь. Хм, впрочем, малость потесним вас, подвинем, нам дороги через ваши пастбища нужны, но это не слишком страшно. Мы вас в города наши теплые переселим, вахтерами в наши общежития пристроим! Кому-то и место посудомойки в столовках наших найдем…
...Разруха, разорение, отчужденность, замкнутость, агрессивность, уныние. Имитация государственности, регионы сами как могут выпутываются в сложившейся ситуации, на лицо чисто феодальное разделение, беспрестанные грабежи, нападения, отжатия, техническое убожество, разрушение инфраструктуры, жилищное и коммунальное хозяйство развалено, анархия и беззаконие, право сильного, попытки отдельных регионов доминировать, подминать под себя более слабых и незащищенных соседей, по сути вооруженные банды, костяком которых служат мигранты, бородатые абу-переселенцы, бесчинствуют в больших и малых районах, в опустошенных, разваливающихся городах.
Российская знать продолжает мечтать, когда нынешние недоразумения закончатся, можно будет вернуться к своим особнякам и виллам, построенным на вывезенное из ограбленной ею страны. Поэтому на словах она корчит из себя патриотов, в реальности не меняется ничего – они пришли во власть исключительно для того, чтобы украсть все, до чего дотянутся и вывезти украденное с сотворенного ими пепелища. Психология остается прежней, так что с чего меняться целям?
Депутатский корпус соревнуется в выпечке новых запретов, ограничений и уголовных статей для посадки недовольных, понижает возрастной порог для тех, кого можно упаковать на долгие годы в тюрьмы или хотя бы закрытые лагеря-поселения. Теперь подростки в двенадцать лет могут быть приговорены к длительным срокам за то, что спели не ту песню на улице, не те слова нарисовали в тетрадке. Суды, прокуроры, оперативники переведены на круглосуточный режим, штампуют экстремистов, иноагентов, нарушителей скреп и террористов. Эта вакханалия безрассудства и абсурда разгоняется в средствах массовой информации, разогревается в кровожадных телепередачах, где ведущие с отвисшими челюстями и брызгая ядовитой слюной и пеной, поливают тех, кто не шагает строем или не закинут еще в донецкие овраги для повышения плодородности тамошнего перемещенного со щебнем и кирпичами от бывших домов чернозема…
Идут ежечасные сообщения о крушениях, катастрофах, взрывах, пожарах, беспорядочной стрельбе, массовых драках и побоищах, и это уже становится обычным привычным фоном и мало кого напрягает, чем дальше от очагов скопления людей, подальше от городов, тем напряженность на порядок поменьше. Разве что пожары почаще и подольше, стрельба поглуше, стычки пожиже.
Невзирая на все эти напасти, народная жизнь продолжается ни шатко, ни валко. Время года август, осень, после которой резкое похолодание, снегопады, ветра и вьюги… Снег внезапный и первый. В этом фоновом гуле хаоса, что гудел по всей России как далекий гром, город Путым на Таймыре цеплялся за свою рутину, как почерневший от бессмысленных хлопот и страданий ягель за камень в тундре. Здесь, у подножия хребтов Бырранга, где комбинат "Кластер-Арктика" все еще чадил бесконечным, подпирающим облака и небо, кислотным дымом. Несмотря на общую разруху, жизнь текла в своем ритме – медленном, упрямом, с привкусом отчаяния. Банды ценных специалистов-мигрантов с поддельными паспортами рыскали по большим трассам гораздо южнее, отжимая грузы с так называемого «северного завоза», но до окраин Таймыра их лапы не дотягивались: слишком далеко, слишком холодно, слишком пусто. Кроме загорелых «коммерсов», на которых и возложили все товарно-продуктовое снабжение Заполярья и наглых таксистов в местном аэропорту – заезжих гостей в этих краях не появлялось. Местные, те, кто не сбежал, держались за какую ни есть работу на комбинате, за мелкий торг и за старые связи. Заботливые "патриоты" из Москвы и Красноярска слали беспрестанные обещания по радио – "восстановим", "защитим", – но грузы с топливом запаздывали, а электричество мигало от самодельных генераторов. Воду в поселки завозили бочками из дальних озер, а за канализацию никто и не спрашивал – любой кустик в тундре решал вопрос.
…Август выдался сырым: туманы стелились по озерам, а в воздухе витал запах гари от далеких пожаров в соседней Якутии. Вейко, ненец-оленевод из рода хранителей тундры, вышел из чума на рассвете, когда солнце еще пряталось за размазанными небесной пастелью облаками. Туман клубился вокруг Путыма, молочная пелена, что скрывала стадо и горизонт.
Он глянул под ноги: сапоги утопали в мху, а черноухий Юзик, лохматая собачонка, тявкал у колышка, прося ласку. "Тише, брат, – пробормотал Вейко, трепля ее за ухом. – Тундра спит, а там, за горами, люди дерутся за объедки". Старик знал о большом мире по обрывкам радиосообщений: о бандах в опустевших городах, "абу-переселенцах" с травматами, об элите, что грабит из бумажных теней предписаний, законодательных актов, протоколов и доносов. Но здесь, в лайдах и распадках, олени паслись беспечно, кустики ивы шептали в ветре, и птичья разноголосица из болот напоминала, что жизнь – не только безнадега и разруха.
Вейко отвязал Юзика и двинулся в туман, комбинат урчал вдали за холмами, как раненый зверь, но стадо нужно было проверить – еда, тепло, выживание. В поселке, сером скоплении раскрашенных во все цвета пятиэтажек у комбината, утро набирало суету. На торцах отдельных домов красовались странные призывы «Берегите мир» и старые, многократно закрашенные и все равно пробивающиеся сквозь слои штукатурки надписи «Слава КПСС».
Бабушка Матрена, с лицом, как потрескавшаяся кора, волокла тележку с бутылками к ларьку – обмен на хлеб и консервы. "Опять стрельба в Горнильске, по радио сказали, – ворчала она соседке, вытирая пот со лба. – А у нас? Дым от труб, и ладно". Рядом Петр Иванович, электрик с комбината, чинил проводку у фонаря: жилет оранжевый, руки в саже. "Свет держим на честном слове, – жаловался он напарнику. – Банды эти из заезжих, спившихся вахтовиков, бомжей теперь шастают, подъезды ломают, там и срут, и ночуют. Зато зарплата с опозданием, как всегда".
Петр думал о дочери Лене в поликлинике: она разбирала очередь – кашель от дыма, раны от стычек с "приезжими", редкие лекарства из разваленной системы. "Пап, держись, – шепнула она вчера. – Зима близко, а хаос этот...". В новостях по старому приему радио шли о пожарах в тайге, о взрывах на трубопроводах, но в поселке фокус был на мелочах: топливо для генераторов, еда на зиму.
Саша Коваль, геолог из разоренной Москвы, вел "УАЗ" по краю тундры, объезжая лужи после ночного дождя. Туман рассеивался медленно, открывая вид на озера и холмы, где солнце разливало последние лучи, как расплавленная медь. Он приехал "на выживание" – комбинат платил крохи, но лучше, чем драки в столице. "Черный ягель везде один, – подумал он, глядя на лишайник под колесами. – Выживает, чернеет, но держится". Из тумана вынырнул чум Вейко: старик с собакой. Саша остановился: "Дед, новости? Банды ближе не подошли?" Вейко сплюнул: "Далеко, городской. Здесь тундра – наша. Чайку? Расскажу про духов, что землю стерегут, пока люди грабят". Саша кивнул – в этом хаосе старые сказки казались якорем.
За горизонтом, за материком, Россия корчилась в агонии: отжатия ферм, стычки у границ, элита в бункерах, мечтающая о виллах за морем. Но здесь, ни шатко ни валко, рутина держалась. На полярной станции "Северный полюс-45", у льдов Таймырского моря, туман был как дым от пожаров юга. Марина Петрова, инженер с короткой стрижкой, мониторила радары в бараке: "Сигнал слабый, – доложила по рации в поселок. – Топливо на исходе, а новости – сплошной кошмар". Станция – оплот в пустоте: дизельный генератор, консервы, вид на горизонт, где осень уже намекала снегом. Толик, радист с татуировкой, наливал чай: "Маш, не думай о большом. Банды в городах, а мы – на краю. Ротация? Ха, если повезет". Марина кивнула, вспоминая сына в интернате: письма редкие, связь рвется от перебоев. Их день – рутина в изоляции, фон стрельбы из эфира казался далеким эхом.
В администрации района, обшарпанном монолите у комбината, глава Виктор Семенович перебирал бумаги при свете керосиновой лампы. "Банды отжали склад в Дудинке, – бурчал он Ольге, секретарше с глазами на Питер. – А у нас? Бюджет на уголь, школа без отопления". Ольга кивала, разлива по кофе: "Ветераны просители – субсидии, матери за едой". Коридор гудел от хлопот: в анархии мелкие драки, но не как в городах. Осень дышала в окна – внезапный снег мог прийти завтра, за ним вьюги. Россия разваливалась, но этот край держался на упрямстве. И вдруг – трещина в ткани.
Гул прокатился из-под земли, низкий, как вздох умирающего гиганта, эхом от хребтов Бырранга. В чуме Вейко Юзик завыл, старик схватился за симзы, священный шест, опору чума: "Качура... Дух хаоса, что материк будит". Туман взвился вихрем, пастельные облака потемнели, и первый снег хлынул – не мягкий, а яростный, смешанный с черным ягелем, сорванным с холмов. В поселке лампы погасли, кофе Виктора расплескалось. "Землетрясение? Или банды с юга?" – закричал Петр, видя, как трубы комбината гнутся, искры летят. Саша в "УАЗе" вжался в сиденье: машина тряслась, стена грязи и снега надвигалась. На станции Марины радары ослепли, связь оборвалась, генератор взвыл и замолк. Толик: "Конец света?!" Аномалии множились: земля вспучилась, газы вырвались из трещин, жгучие, как яд разрухи; электричество умерло, тьма сомкнулась над материком. Людские потери – крики под обломками балконов, тела в вихре. Качура пришел, усиливая хаос России, разрывая рутину тундры, как феодальные нити. Снег, внезапный и первый, нес не осень – а гибель.
* * *
Тундра, где молчат герои
...Усть-Авам встретил журналистов не парадным флагом, а тишиной, густой, как туман над озером. Докумеевна, женщина с глазами цвета северного неба и руками, знающими цену каждой нитке, приютила их в своем крепком, пахнущем дымом и травами доме. Мэр, как выяснилось, застрял где-то в бескрайней тундре, в компании незваных гостей.
– Росгвардия, – вздохнула Докумеевна, разливая по кружкам горячий чай. – Майорские чины. Приехали, видите ли, с рейдом. Браконьеров ищут, оружие у населения.
Корреспондентка, молодая девушка с горящими глазами и блокнотом, недоуменно подняла бровь.
– А кто их уполномочивал рыскать по таймырской тундре? Какое они имеют отношение к коренному населению?
– А вот это ты у них спроси, – Докумеевна махнула рукой в сторону бескрайнего простора за окном. – Для них нет муниципальных границ, где хотят, там и командуют. Ладно бы, в самом деле живодеров ловили и тех, кто олешек незаконно стреляет, так ведь и нормальным людям покоя не дают. У них машины хорошие, специальные, проедут тебе и по болоту, и по камням, и по кочкам.
Второй журналист, мужчина постарше, с усталым взглядом и камерой на шее, кивнул.
– Да, повадились они по тундре рыскать. Успели уже и здесь наших потормошить. Отняли старое ружье у пенсионера Лапсака. Зашли к нему, увидели случайно патронташ на кровати поверх одеяла лежит, ну, и давай, сразу обыск. А этому ружью уже и лет тридцать, наверное, или больше, от брата осталось, а для старика какой ни есть шанс зайца подстрелить или куропатку в дом принести. Теперь ждем самоубийства…
Корреспондентка удивилась, к чему это сказано. В ее мире самоубийство было трагедией, но не предсказуемым следствием обыска.
– Это у нас уже давно, несколько лет так, – продолжил мужчина, его голос стал тише, словно он боялся спугнуть что-то невидимое. – И молодые, и старые ходят по поселку, что мужики, что женщины, дома сидят, в гости к соседям заходят, а потом раз – и повесился. Ничего никому не сказал. Ушел к себе в комнату. А один застрелился, а другая утопилась… Раньше такого не было. Когда олени были, работа была, промыслы, рыба в реке… Это - Котура, бог у нас такой, пришел в тундру.
- Котура? Так и зовут? - почему-то удивился корреспондент.
- Ну, да, Котура. Старики наши знают о нем. Его же еще Качурой зовут, на русский манер что ли...
Тишина в доме Докумеевны стала еще гуще. За окном, в бескрайней тундре, где, казалось, время остановилось, журналисты почувствовали, как их привычный мир, полный законов и правил, меркнет перед чем-то более древним и неумолимым. Они приехали искать истории о браконьерах и незаконном оружии, а нашли историю о тундре, которая забирает не только жизни, но и надежду, оставляя после себя лишь молчание и пустоту. И в этом молчании, казалось, звучал немой укор тем, кто, не понимая сути жизни в этих суровых краях, приходит с рейдами, разрушая хрупкое равновесие. Мэр, застрявший где-то там, в этой безмолвной тундре, стал лишь еще одной фигурой в этой невеселой картине.
***
Север всегда потрясал воображение необычайной симфонией облаков, фантастическими акварелями неба, чарующими сочетаниями цветов. И сейчас творилось нечто невообразимое. Зловеще-багровое, оранжевое, холодно-лиловое, и минимум белого – цвета доверия и спокойствия и растворение синего, подавляющего тревогу, очищающего сознание и нормализующего пульс. И зеленый в малых пропорциях, дарующий безопасность, здоровье и желтого много, но цвет жизни и энергии, цвет пустыни и цвет грандиозной античности и густая лилово-коричневая тяжесть - силы знаний
***
Глава I: Небо и Земля
Небо, запертое на ночь в плавильный котел сумеречной тоски и видений, медленно угасало, словно медь кипящая и огнедышащая, вынутая из печи, разлитая в изложницы. За день скупое таймырское солнце раздало положенную для этих краев порцию своего тепла и света озерам, полянам, холмам, перелескам, и теперь после земных трудов прикрылось одеялом из натянутых во весь горизонт пастельных облаков, и наступала тишина для грез и размышлений.
Вам запрещено знать реальность. Не важно в какой стране вы живете или в каком городе. И это вы, мои дорогие читатели, друзья хорошо знаете. Я был с Вами и буду, но во дни оные и особенно тревожные я открываю свой голос. И буду говорить. Ибо вот они дни пророчеств, и простите меня, горестей и бедствий. Запах уже есть. В небе.
***
Небо на ночь холодной щекой прислонилось к прогретым за лето далеким и мрачным хребтам Бырранга, и этого хватило для того, чтобы к утру тундра на сотни километров клубилась белым паром особенно у озер и речек, и молочная пелена стелилась в овражках и лениво скользила по лайдам, распадкам и влажным холмам.
Вейко вышел из чума, глянул налево и направо на горизонт в поисках стада, а там – занавес, ничего не видать, глянул себе под ноги и только сапоги свои увидел да черноухого Юзика, привязанного к колышку у чума, собачонку лохматую, под хозяйскую руку просящуюся, чтобы непременно потрепал за ухом, и чтобы погладил. Бывает молочное утро. Туман на час-два. Солнце в августе ленивое, сейчас влаги напьется, небо от гор и от тундры замшелой отодвинет и сразу картина другой станет – и кустики проявятся, и олени, как солдатики на привале, где попало прилегшие, а некоторые будто бы спросонья бродячие, и кочки, и травы вокруг оживут. А там и птичья жизнь разноголосицей из болот и озер отзовется. И отчего же не назвать беспечной северную благодать произрастания, когда в мороз и ветер, в туман или дождь, а дышать и чтобы вольно да смело все равно хочется…
***
Небо оплакивало землю. Небо оплакивало людей. Четвертые сутки лил дождь, засыпая таежное пространство в серую пелену слякоти и боли. Каждая капля, падая на землю, словно выдавливала из сердец людей воспоминания о радости, о светлых днях, когда смех и дружба были основой существования. Но сейчас, под тёмным небом, серые будни давили своей повседневной мизерностью, и эта скорбь резонировала с каждым вздохом.
Но несмотря на непогоду, жизнь продолжалась. Жить надо, жить надо еще — об этом напоминали себе, как заклинание, те, кто искал утешение в добрых делах. Не все еще сделано, не все закончено. Надежда пронзала сердца, как светлый луч, пробивающийся сквозь хмурое облако. Была вера в то, что все не напрасно. И хоть мир вокруг казался беспощадным, отзывчивых и добродушных людей все еще было много.
Однако доброта нынче часто скрыта под тяжестью времени. Многие считали солнечную натуру слабостью, а не силой, и это зачастую приводило к тому, что добрые намерения становились мишенью для хулиганства и агрессии. Люди, не желая быть оскорбленными, адаптировались; они научились держать в руках не только тепло, но и холод. Бурчание и огрызание стали защитной реакцией, рожденной из страха потерять последнее, что осталось. Добро, казалось, превратилось в оружие, а добродушие — в кармическое бревно, за древесиной которого следили с настороженностью.
***
Костлявая сила воли, бескрылая птичка на спичечных ножках, сбежавшая из клетки ворчливого и пухлого занудства, клевала еще мерцающие в его уме крошки надежды и сушила отчаянные мысли, а ветер промывал ему лицо, кидая как попало на лицо, на шею и за шиворот лиловые горсти колючего дождя из упреков.
И это походило на розги из перьев самолюбования, которыми секут растолстевшую не по годам лень, превращая ее в корочку упрямства. И он подумал, что теперь он совсем не человек, а обыкновенный ковыль, и его длинная непокорная ость трется о камни среди таких же, как и он травинок. В этот момент ему захотелось увидеть свой корень и узнать, а есть ли он вообще у него, но для этого нужно отворотить большой ком рыхлых прошлых эмоций земли, сцепленный ледяным песком надоевшего равнодушия.
И он не нашел в себе самом, в своих карманах и рядом под ногами ничего подручного и удобного, для того чтобы перевернуть земной шар, и чтобы заглянуть в его недра. И тогда он решил, что лучше не пререкаться с твердью небесной, нет никакого толку в том, чтобы роптать, но нужно смириться и оставаться просто маленьким растением. Эту слабость своего существа он нашел сладкой до сердцевины и увидел, что она, эта мякоть, становится привычкой и легко заменяет корень и бесконечные попытки найти, нащупать себя самого, свою суть и существо.
А птицы здесь всякие. И гуси, и лебеди, и крячки, и хрячки. И они летают туда сюда, летают часто низко над водой и кричат: "кли-кли-кли-кли". А иногда по другому, или совсем по-человечески, как гагары.
Обездоленным травам было бы горько под небом, не имей они в себе соков сладости и масла беспечности. И они не скрывали своего веселия от близости земли и не стыдились радости, напротив, крохотными цветками и лепестками рукоплескали небосводу, как обычно безучастно следящим за всем тем, что происходит на земле. Небо всегда остается с открытым ртом. Оно, как зеркало, само во все века нуждается в озерах, реках, полях и перелесках, не находя нигде сочувствия и понимания. Туманы приходили и уходили, зимы лютые набегали и таяли, а Утешения так и не приходило.
****
Пьяный от нектара крупный мохнатый шмель шарахался по островкам из сочных трав, словно выпивоха после кабака не оставивший цель заглянуть по пути домой еще в другие злачные места и кабаки, но в них он уже долго не задерживался, подхватываемый ветром, носился и качался из стороны в сторону, возможно, загуляв, потерял свою норку и уже беспокоил своим поведением других обитателей тундры. И будто по вызову сердитых соседей, среди кочек, кустов и куртин явилась толстая росомаха с бесцеремонностью полицейского, мнущая широкими лапами травы, ягоды и цветы, вынюхивая гнезда и убежища мелких обитателей этого захудалого околотка. И заплутавший шмель чуть было не сел ей под фуражку, то есть на щетку черных толстых волос в надбровье и на нос, но тем же вихрастым ветром мигом был сдут в соседнюю кочку. А росомаха встревожилась, поймав в воздушных струях запах чужого и опасного для нее существа, она тут же превратилась в слух, потому что местный миропорядок нарушил посторонний звук, и не один, а сразу нагромождение треска, чавканья…
И обломок ракеты титановой давно упавший и принятый мхами издавал то и дело тонкий свист, будто бы продолжая полет, но уже никого не ослеплял и не тревожил, потому что давно уже облюбовал зеленоватые накипные споры лишайника… Бочки гудели, ржавые сани и много много еще ржавчины, от того, что здесь зачем-то строили люди, ломали и строили, и снова...
Холодная случайность млечного пути не томила его сердце, но тень печали находила на лице его приют, стоило ему подумать о детях, которые не умеют олешку поставить в санки, да и не помнят уже с какой стороны вход в отеческий чум.
Как же живут люди, приросшие к тундре? И есть ли отличие городской жизни от жизни в глухих краях? Крепость будничного труда они смачивают едкой каплей упорства. Постылую ярость сухожилий они смягчают маслом равнодушия. Позвякивание и назойливое постукивание белесого колокольчика тоски они глушат густой шерстью беспечности. Проворные блики рыбацкой удачи, как и веселые возгласы солнечного дня, они гасят хитрым молчанием, прищуренным взглядом они удерживают запах дымного костра и забавляются потрескиванием на огне низкорослых кустов. И так единообразными годами накапливают терпение, оттачивают рассудительность, настраивают меткость. Губами они держатся за благодушие. Мозолистость рук им служит брезентом, мелкая сеть из морщин защищает лицо полярным загаром от секущего ветра и настырного комарья. Природа без них будет ныть и считать себя неполной, а они без движения тундры не то что вздыхать - дышать перестанут.
– Тундра – дыра какая-то! Забитая ледяной пробкой из вечной мерзлоты. А внутри – полно всяких минералов, масла и газа, угля, металлов и руд. Кладовая!
Скрипели и шуршали по снегу детские санки, тележки, на которых люди везли теперь свой нехитрый скарб от развалин домов. А снег в горнильской земле вовсе не такой уж мягкий и пушистый, а колючий и злой.
***
У Анисии был красивый почерк. В то время, когда мало кто пишет пером или ручкой, или карандашом, но изумительно шустро щелкает пальцами по маленькой клавиатуре на своем телефоне, увидеть настоящий почерк человека возможностей очень мало. И бывало, Панкрата ошарашивало открытие, когда он требовал написать объяснительную от задержанного им залетного браконьера, между тем, считавшегося матерым программистом из Новосибирска. Оказывалось, что он вообще не умеет писать, столь корявыми были у него буквы и строчки, ну точно, как курица лапой. А у Анисии, как он увидел позже,почерк очень аккуратный, красивый и буковки как-то особенно округлены и ровненько так выстроены. И это его почему-то удивило и обрадовало.
***
...Незакатное солнце щурилось в тумане, а ветер расталкивал небесные засовы в разные стороны, и клубы кучевых облаков, и туман не спеша расходились, открывая величавую картину из молчаливых гор слева и справа, и в самом центре - зеленой красивой долины с синевой многочисленных глаз из озер, словно в музее природы.
И тогда на лице человека появился первый предательский нервный румянец. И выдал его с головой. Ни у кого из живых существ нет этого румянца, никто не краснеет от стыда или дерзости, от одной только мысли почему-либо смущающей человека. Это о чем-нибудь говорит?
***
Зеленый бархат травы расстилался вокруг. Великолепное синее небо превратилось в купол необыкновенного чувства радости и нежности, освещающие человека изнутри, вызывающие добродушие, восторг и улыбку. И под ногами там и тут, словно, крупная июньская земляника вперемешку с другими травами, валялись самоцветы. Они были рассыпаны повсюду, словно карамель и разносортные конфеты.
…Она держала прижатым к груди совсем маленький букетик цветов, похожих на незабудки. Она опустила глаза и смотрела будто бы сквозь землю, но он издалека увидел на её лице блестящие слезинки. И сердце его вздрогнуло трепетно и испуганно – что же случилось?! Откуда и зачем здесь слезы? Он кинулся к ней, схватил её пальчики, сжимающие тонкие стебельки малюсеньких синих цветов, и прижал её руки к своей груди.
Он не знал, что спросить. Он не мог представить, что же случилось такого грустного и печального в этом необыкновенном великолепии мира. Он сам заплакал, глядя на неё удивленно, растерянно. А она подняла в этот момент глаза и улыбнулась ему сквозь слёзы.
- Я от радости плачу. Потому что мы сейчас расстанемся. Навсегда… Но иначе мы никогда не встретимся!
- Я не хочу! Я не хочу тебя терять. Я не могу без тебя!
- Так надо. Так лучше. Так надо. Так лучше. Так надо. Так лучше. Так надо. Так лучше…
***
МОЦАРТ. АДАЖИО
…Ничего такого сугубо горного и военного на ближайшие сто километров вокруг Путыма не было, военизированный горноспасательный отряд Стецюры охранял нефтебазу, тушил пожары и в случае чего был на подхвате у городской администрации, а так-то он по бумагам входил в структуру Горнильского отряда.
Геннадий Стецюра, чернявый и кареглазый полковник в тридцать семь лет и командир специального военизированного горно-спасательного отряда сидел за широким столом в своем кабинете. Напротив него с недопитым стаканом водяры сидел его заместитель по хозяйственной части Михайлыч, он же майор Олег Шерстобитов. Краснощекий, с пивным и для его полста лет вполне обычным и круглым камбузом. И здесь же для кворума присутствовал командир первого взвода Лизунов Виктор. Он имел привычку кидать любые попавшиеся под руку ножи, вилки и всякие острые предметы в ближайшие стены, двери, шкафы, оконные рамы и, надо сказать, получалось это у него достаточно ловко. Он был правой рукой Стецюры, в недавнем прошлом участвовал в реальных военных заварушках, имел боевой опыт и даже ранение: на животе под тельняшкой у него был длинный шрам. А вот Михайлыч – тот для Стецюры скорее всего был левой рукой, ловкий на махинации с бумагами, документацией и всякими материально-техническими ценностями. Потому и заведовал много лет этой жизненно-важной частью отряда "Моцарт". Менялись командиры, а он так и оставался заместителем, ибо другого кандидата на сие ответственное место найти было трудно да, и не требовалось.
Они обсуждали впечатления и новости после того, как небо необычайно распухло и разом потухло, и не стало отдаленного во весь горизонт гула, будто бы из брошенного и забытого не выключенного из сети на каком-то стадионе огромного динамика. Концерт давно уже кончился, все разбежались, а он неприятно фонит и звучит. Он еще походил на звуки, как будто из необычайно громадного органа вынули трубы и переместили их куда-то в угол неба, самые низкие это будто бы какой-то хмельной монах пал грудью и головой на мануалы, а нога повисла на большой педальной бомбарде, и пошел потому по-над землей этот протяжный с резонансом рокочущий очень грозный трубный гул.
– Хе-хе, представляю, как эти олухи в Горнильске, когда началось светопреставление, вылупили зеньки и полезли глядеть в окна на эти огромные во все небо вспышки…
– Ага! И через самое короткое время были размазаны по стенам своих квартир и кабинетов. Взрывная волна от термояда – страшная сила! Бабахало, по-моему, раз пятнадцать. Одна за одной! была такая, что и до нас докатилась
– Нифига! Они умные, в руднике каком-нибудь засели, а там глубина больше километра! – возразил Витюха.
– Ну-ну, а клеть как опустится, если у них тоже полная отключка по электричеству? А так-то на глубине, наверное, можно выжить, если, конечно, у них там есть вода и какие-то запасы или даже специальные помещения…
– Не фантазируй, козырные места там сразу же заняли вышестоящие товарищи – вся управленческая шушера, они тоже не дураки!
– Думаю, что скоро с генеральской проверкой к нам в отряд никто теперь из Горнильска не явится. Не до нас!
– Вот это, как пить дать, точно! Там у них, скорее всего, полный кирдык. А мы пока что в своем окопе живы-здравы.
Спасатели едко заржали и налили по стаканам водочки. За высокомерие и чванство они не любили коллег из комбинатовского отряда и потому сочувствием к ним не страдали.
– Давай, Михайлыч! Помянем что ли? Водка, она такая, сейчас в самый раз стаканчик накатить... Для профилактики. Чтобы радиации не боятся.
Цинизма многим бойцам Стецюры занимать не приходилось. И ума в своем деле им не занимать. Матерые, ушлые. Как на подбор. Сами все умели, сами всех имели. Кого хочешь и как хочешь. Суровый народ в отряде подобран. Большинство из них – закаленные, уже не раз проходили огонь и воду. И нынешняя обстановка в Путыме и вокруг сигналила о том, что для этих грубых с виду людей, может быть, и вправду спасателей, наступил час медных труб. Ибо в спасении нуждалось не только население, и не одни только оставшиеся в живых малые дети, женщины и старики.
Земля и небо, высь звездная и днище подножное, и всякая букашечка, и камушек каждый – они все, оказалось, сироты бездомные под тяжелой стопой Качуры, силы и духа всеобщего умерщвления. Старые люди заполярных широт знают это божество и сколь оно безжалостно и беспощадно, потому что в нем нет никаких чувств, из его сердцевины вынуто то, что держит каждую травинку на земле и каждую паутинку, и всякое живое, а это – самое что ни есть простое желание жить. Качура жить не хочет и потому разум у него молчаливый и он, как будто слепой, ко всему безучастный плодит одно разрушение.
В других краях разных богов у людей на всякий день хватает, а про этого забыли, не помнят, потому что и память сама у них с давних допотопных пор помята, размыта и за тысячи лет обращена в песок удовольствий и праздности. В тундре это не терпит, здесь каждый день по-священ выживанию, сопротивлению и упорству, без которых нет огня и нет дыхания, и это одинаково, что для людей, что для зверьков, для птиц и трав, мхов и лишайников. И потому люди Севера знают, что такое Качура и что случается, если этот божок начинает свое мрачное шествие по городам и поселкам, холмам и впадинам, идет в озера и в реки, по горам и по небу, в любой чум или дом. Он не имеет цвета, без рук и ног, и вместо глаз у него дыры безмолвия, а запах есть – сладкий и противный, может быть, тонким, как дымок от папироски, а может быть и липким, как дерьмо, прилипшее к подошве.
Гнев, накопленный в глубинах недр, запертый до того в шахтах и рудниках, прокаленный в тесных плавильных печах и заточенный в городских квартирах, затаенный в глуши, растворенный в отравленных реках и разбуженный в горах, это он вызывает Качуру, гнев родившийся из отчаяния, из унижения и поругания, гнев и возмущение вызванные бесчувствием шевелящихся и промышляющих, это протест невиданной космической силы, это горечь земли и обида за ничем не оправданные ее страдания, это просто всепожирающее пламя от переполненной чаши терпения.
И стойкость этой цивилизации хрустнула, как яичная скорлупа, до того служившая оболочкой упрямства, заносчивости и властолюбия. И ненасытность алчных явила себя грязным и разорвавшимся от нечистот пузырем, и черви явившиеся из него, напитались ухмылкой и в самое короткое время наполнили обмякшее тело того чудовища, что еще недавно называли человечеством и неким сообществом.
Темная и смутная глубина жизни вывернулась и выплеснулась наружу…
***
...Молодые путымцы, уцелевшие после взрыва только потому, что проживали в пригородах и на окраинах Путыма, во мгновение ока потерявшие родителей, нужду ходить в школу, и много, чего еще, быстро сбились в небольшие и жестко враждующие между собой стаи. В интенсивной и безжалостной войне за территории и зоны влияния, они сократились до трех–четырёх группировок, так и не найдя путей для относительного перемирия, постоянно обещали друг другу новые крутые пацанские разборки, но уже за неимением прежних сил кое–как соблюдали условные границы и правило не промышлять на чужом районе.
Илье в те первые недели пришлось изрядно помыкаться. Прежде чем нашел подходящую для себя компанию, он участвовал в жестоких драках на той и на другой стороне, потому что в Путыме он появился новичком незадолго до Катастрофы, переехав в большой город на заработки из Халупы – богом забытого такого посёлка на берегу Есинеи, где и вырос неприкаянным, недоучившимся, но любознательным пареньком под крылом побитой, придавленной жизнью, тяжелой физической работой и еще женской тоской, всегда истеричной и плачущей мамы.
Среди новых друзей Ильи оказались ребята из Заозерного, рабочего пригорода Путыма, где уцелело совсем немного домов и зданий, но почти всё население погибло сразу, раненые, пострадавшие и покалеченные, помучившись месяц или два, быстро поумирали. В городке образовалось несколько сообществ. Взрослые, то есть семейные, объединенные давним знакомством и дружбой, расположились двумя группами на территориях разрушенного завода и геологической базы, благо, знающие люди помнили, где какие имеются склады, запасы и полезные помещения.
Илья с группой из семнадцати парней и девяти девчонок для сна и отдыха первоначально выбирали не слишком разрушенные многоквартирные дома, в них – самые большие комнаты, в которые из других квартир тащили годную для дров мебель, доски из полов, двери, оконные рамы и прочий горючий материал, а также найденные продукты, крупы, сахар, соль. Топили жилище открытым небольшим костром на тол-стой железной пластине, найденной специально где– то на улице, пока Илья не смастерил для всей "семьи" что– то вроде буржуйки из большой металлической бочки, приделав к ней дымоход из обыкновенной водосточной трубы, которая и торчала наружу из окна.
Однако позже молодежи пришлось спуститься под дом и уже там устроить жильё, продолжая собирать отовсюду доски, разломанные тумбочки, кухонные столы, шкафы и всё потребное для выживания. В Путыме почти все без исключения дома и сооружения стояли на сваях, вбитых в вечную мерзлоту. Подвалов, как таковых не было, но пустое пространство под домом, где обычно проходит теплотрасса и водопровод, по периметру здания заделывали кирпичом и нередко обивали досками. Эта особенность заполярных городов оказалась как нельзя кстати, полезной для новых житейских условий...
ЧУДАКИ ПУТЫМА (часть третья)
«Ухватил, поймал и ущипнул себя осознанно сегодня с утра неожиданным таким ракурсом: вот ты чего-то встал и пошел! К костру на снегу. Заваривать чай. И вот новый день. Еще один день на Земле».
«А кто ты, и что ты? Откуда? Куда? И всё-то что-то ты думаешь, и всё-то что-то тебе надо. Существо? Странное, однако, существо. А уж, сколько ты мнишь о себе, неисчислимо! Этим тяжким пороком осознанного существования вряд ли отягощены улитки или простые воробьи: чирик-чирик и отлетался! В общем, отвечай по существу. Так кто ты? И зачем? И чего ты делаешь здесь, то бишь на белом свете?»
Панкрат, утомленный переживаниями за Анисью, ворожбой своих беспокойных мыслей, щипал себя и вдохновлялся на подвиги.
А географ Арнольд удивил. Он еще вечером накануне нашел совсем близко от их сто-янки приличной высоты скалу. Взобрался на нее, да и довольно ловко. И пока все остальные грелись у костра, спрыгнул! Вниз и со всей опасной высоты. И Василий, и Панкрат ошеломленные, вскочили, замахали руками, закричали, побежали к Арнольду. А он с минуту полежал неподвижно, затем закопошился, встал на четвереньки и уже во весь рост – и пошел! Пошел мимо друзей невозмутимый. Обратно на скалу. Чтобы снова с нее спрыгнуть.
- Арнольд, ты можешь объяснить популярно: что ты делаешь? - спросил Панкрат выбирающегося в очередной раз из сугроба самоубийцу .
- Не мешай! - Ответил язвительно утомленный единоборствами с природой и всё еще не сломленный философ. - Ты понимаешь? - Он наконец-то встал с четверенек и пошел бы вновь взбираться на скалу, но задержался рядом с Панкратом, посмотрел тому в глаза. - Ты идешь к человеку, тебе что-то нужно. А человек этот к тебе не идёт. Он занят. Он всегда занят. Собой. Своими задачами. А у тебя задачи - идти к другим, к людям, птицам, камням и всё время что-то у них спрашивать. - Арнольд прервал проповедь, окинул с ног до головы стоящего рядом с Панкратом Василия и хитро подмигнул тому, а потом снова повернулся лицом к Панкрату. - Ты ведь не можешь так, чтобы не приставать к другим. Ты не можешь запросто вот так взять и молча присоединиться ко мне... И делать то же самое, что делаю я...
- Ты спрашиваешь или утверждаешь? - Переспросил Панкрат, приняв смысловую игру самодельного мудреца.
- Утверждаю, - заявил Арнольд и улыбнулся. - Утверждаю, потому что знаю: ты по-другому не можешь.
- Да ну?! - Воскликнул Панкрат.
- Утверждаю. Но при этом и спрашиваю. Этим самым я даю тебе шанс изменить мир.
Арнольд многозначительно огляделся вокруг, и опять пристально посмотрел на спутника Панкрата Василия. - Свой внутренний мир ты можешь изменить. Я это имею в виду, потому что другого мира не существует. Всё - в твоих мозгах. Вынь мозги - и вселенная исчезла! Не стало вопросов, нужды, ощущений и желаний. И если что-то еще где-то существует, живет, дышит и мыслит, то какое тебе до этого дело?! Тебя же нет, твоё сознание отсутствует, ничего не фиксирует, ни на что не реагирует…
Василий, думая чем-то помочь в этой ситуации дружбану, вмешался в разговор, он на ухо пояснил Панкрату, что Арнольд каждый раз взбираясь на скалу и кидая себя с неё вниз, пытается убиться. И делает это он уже второй или третий месяц, как только появился на Куполе:
- И се, на нем сбываются древние пророчества, что наступит такое время, когда смерти искать будут люди, и живые тогда позавидуют мертвым.
- Ну ты чистый буддист! - воскликнул Панкрат, игнорируя комментарий Василия. — Это, конечно, всё интересно, но уводит куда-то от реальности.
- Я - тут. - Ответил как всегда мутно и многозначительно Арнольд.
- А я? - Панкрат решил продолжить спор. - Думаешь, что я лишь твоя иллюзия?
- Ты немножко не понял. Я - тут. Это ответ на твой вопрос, что я делаю.
- Я есмь что ли?
Арнольд вдруг не нашел, что ответить, но сделал кислую мину мыслителя, покачал так и эдак головой:
- Почти то же самое, но немножко не так. По форме - оно похоже, а по содержанию несколько иначе. - Было видно, философ чего-то хитрит и так, чтобы это было заметно его собеседникам.
- Не томи уж, выкладывай как оно есть! - Предложил Панкрат дружелюбно.
- Я - тут, а ты - в другом месте. Я здесь и сейчас осуществляю своё бытие. Понимаешь? Я решаю главный вопрос этого бытия. А ты, как всегда, где-то в эмпириях, как любознательный путешественник, как турист - всё глазеешь да выспрашиваешь. А когда же займёшься собой? И встанешь, как я, тут?
- Ну, брат, ты в этом месте меня, конечно, срезал! Конкретно! - отозвался Панкрат. - Ты собрал воедино весь мир в себе самом и сам стал скалой над бездной. Для тебя потеряло значение время, не стало нужды в каком-либо действии. И человека прежнего нет. Осталось лишь место событий, как само по себе событие и уже процесс. Ты весь "тут"! И тебя нигде больше нет. Но и тут ты - не ты!
- Ты спрашиваешь или утверждаешь? - Арнольд на патетические слова Панкрата расплылся в широкой улыбке.
- Поди, голодаешь? - Панкрат скинул вещевой мешок и порылся в нем. Нащупав приличный кусок солонины, он молча, широким жестом передал снедь Арнольду.
- Конечно, на таких, как нынче харчах не разжиреешь, - сокрушился Арнольд. - Женщина одна с шахты приносит иногда поесть, значит, делится своей пайкой с императорского стола... А так-то и вправду, нынче с едой всем философам стало туго.
- А почему бы тебе не умереть с голоду? - Опять вмешался любопытный и всё знающий Василий. – И потом, может быть, оно как-то мягче у тебя выйдет, чем сломать себе шею, грохнувшись однажды со скалы? Ведь ты же прыгаешь в надежде умереть, так?
- Нет, Вась, этот нюанс ты не совсем понимаешь, - возразил Панкрат, - У Арнольда всякий раз восхождение и падение. А голодное выжидание как-то само по себе недостаточно для деятельного борения духа и тела. Нет, не умереть он так старается, а взлететь. Однажды взлететь. И вот увидишь, он полетит!
- А ты прав! Между прочим, - отозвался Арнольд на слова Панкрата. - Я повторяю то же самое, что делали все люди до катастрофы. Они каждый божий день снова и снова взбирались на холмы информационной озабоченности, насыщались чепухой, враньём из печати и плюхались каждый раз в ту же самую яму политического и общечеловеческого зловонья, так ничего и не поняв, ни в чем не разобравшись.
– Погоди, ты не на кафедре, – Панкрат все еще не воспринимал патетику Арнольда всерьез, а тот продолжил.
– И если кто-то не падал сам, то к нему подходили и подталкивали - чтобы свалился и как можно больнее. Нет, а вы вспомните, ведь все эти ситуации последних лет с бойней между русскими и украинцами, европейским бардаком и двуличием, и сирийско-иранским кордебалетом - они ведь из среднего человека сделали отбивную.
Из любого человека, который всё еще пытался в чем-то разобраться и понять, что же вокруг происходит и уже по этому случаю каждый раз становился всё нелепее и глупее. Потому что понимания не открывалось, а недоумение росло и росло. А вот чтобы прекратить насыщаться новостями – этого почти никто так и не смог. Даже те, кто пытались найти убежище в запое и разгульное жизни - и там их настигали всякие споры с собутыльниками и в первую очередь на темы политики и круговерти новостей.
- Ага, и например, до последнего выясняли, кто за олигархию или против неё? — Это опять вставил в разговор Василий.
- Ну-ну, и нам теперь осталась последняя задача: выяснить в конце концов, а нет ли среди нас и тут, в пустыне мира, затесавшегося масона?
- После конца света неизбежно начало нового, - заметил глубокомысленно Арнольд на не слишком смешную шутку Панкрата.
- И этот новый обречен повторить весь путь прежнего мира. И все прежние цивилизации, наверное, на этом и обламывались! – Панкрат хлопнул ладонью по оказавшемуся тут же под рукой и под снегом большому камню. – И на этом точка. Айда к общему костру. И нечего здесь мерячить. И без того людям тошно.
В общем, солипсизм такой у них в этот раз случился. Идеальный материализм в субъективном выражении.
Этот разговор на заснеженном плато Купола, где философские споры смешивались с голодом и отчаянием, стал своеобразным эпилогом к упадку цивилизации. Панкрат, Василий и Арнольд, по сути, обсуждали вечные вопросы, но делали это в декорациях постапокалипсиса, где даже утренний чай казался роскошью.
В ЭТО ВРЕМЯ НА КУПОЛЕ
Собрание свободных от вахты горняков и обслуживающего поселок персонала достигло накала. Люди жаловались на нехватку воды, тепла и даже еды!
– А где вы все раньше были ? Почему столько лет молчали ? Что же теперь и дальше так будем жить?
- Да это потому, что у многих уши заложены ватой. Пора бы уже и избавляться от прошлого...
- Это отличная идея! Взять те же самые палочки для чистки ушей. Вот в эту ватку на кончике нужно вставлять светодиодные лампочки! Нужно смелее вводить инновации в нашу медицину! – Разглагольствовал Биров, назначенный народом в Императоры на очередном общем собрании поселенцев Купола.
- А чего там в ухе освещать-то? – возразил кто-то из зала. – В таком разе, и для чистки ноздрей тоже светодиодики нужно вставлять! И ваще! Кто-то опять у нас выкрутил в туалете лампочку!
- Мы тут про лампочки, а там люди гибнут! – вскричал занудно кто-то из гвардии.
- И еще! Вот у нас угля много, - Продолжал невозмутимо спонтанную пресс-конференцию вождь, - Я считаю, нам нужно возобновить уроки черчения уже в начальных классах! Пусть наши детишки сидят и угольками рисуют! Угля ведь у нас пока еще много!
- Там наши мужики гибнут, а мы тут за черчение балаболим! – опять вставил какой-то сварливый гвардеец.
- Осточертело! – заорал в это самое время кто-то с места, очевидно, желая поддержать въедливого гвардейца. А Биров на этот всплеск народного гнева вскинул бровь и внимательно поглядел в зал.
- И, вообще, нам нужно возобновить уроки патриотизма. Уже начиная с детского сада! – продолжал прожектерствовать Биров, как, будто не слыша надоедливые выкрики отдельных горожан.
- А как же с нашими мужиками?! Ведь гибнут люди! И с ветеранами как быть?
- Да, и еще мы должны подумать о рождаемости! На Куполе должна быть хорошая рождаемость, нам нужно отстаивать свой суверенитет и наладить импортзамещение, - Императора несло. – Регионы в целом и наш Таймыр в частности сталкивается со снижением рождаемости, однако иногда причиной этого становится рост благосостояния. Читайте классику! «По мере роста благосостояния, доходов возникают другие ценностные установки — образование, пост-образование, получение каких-то дополнительных знаний. Потом все рождение ребенка откладывается». — Биров процитировал кого-то из великих. Но собравшиеся в зале поселенцы Купола этого не оценили.
- Ага! И тогда надо всех в нищету и в грязь. В хлев! И пусть плодятся, как в деревнях при царе!
***
Будущим никто из северян особо не озадачивался. К любым страшилками привыкли. Несмотря на обстановку всеобщей разрухи и развала, наплевательства и обычной человеческой моральной и хозяйственной беспечности. И частые мрачные прогнозы о грядущих социальных или экологических потрясениях никто всерьез не воспринимал.
Тем не менее, был на Таймыре, пожалуй, единственный человек, который готовился. Готовился по-настоящему. А к чему конкретно, это нельзя было предугадать. Он и сам на тот момент вряд ли смог бы ответить. Он готовился к набегу половцев, очередной подминающей на своем пути все законы и права населения, спущенной невесть, какими махинаторами мировой вакцинации, внезапной и бессмысленной военной спецоперации, чипизации и к нашествию саранчи.
И этим человеком был Вениамин Александрович Биров. Да-да, тот самый бывший финдиректор, он же бухгалтер, унитарного государственного сельхозпредприятия «Заря Севера», который наспех был слеплен из остатков госпромхоза в самом отдаленном поселке Пылояховского района, и где ютилось кое-как несколько семей нганасан и примкнувшим к ним долган и эвенков.
Он с упорством крота рыл свою многоходовую норку, готовился к чему-то такому, что неизбежно должно было случиться, причем в самое ближайшее время. Между прочим, этим ожиданием был пропитан весь воздух от Владивостока до Калининграда. Невидимая на первый взгляд тревога и предчувствие каких-то тягостных событий отражались в повседневной золотушной трескотне официальных и неофициальных каналов информации, в разговорах старушек на скамейках и в лихорадочной и бессмысленной законотворческой активности депутатов всех мастей и уровней.
Паутина безнадежности тонкими нитями опутывала людские порывы сделать что-нибудь смачное, звонкое и полезное, и пелена отчаяния покрывала измученную землю и едва рассеивалась в пронзительном небе. Солнечные лучи скользили где-то поверх этой многослойной туманной мороки, бессильные для того, чтобы пробить плотные клочья свинцово-мрачной и серой облачности, они расплывались и туда-сюда сновали случайными, едва различимыми зеленоватыми, лиловыми и бирюзовыми пятнами.
Людям почему-то не хватало света, тепла и заботы.
Это он, Вениамин Александрович, со своими людьми искал бесследно пропавшие с полузатопленной баржи грузы, доставленные как-то небрежно в путымский район по программе северного завоза. А до этого, как раз в рамках подготовки к чему-то такому аховому, он более-менее сносно обосновался на заброшенной несколько лет назад шахте Токуй, отбив ее у залетных, не понятно откуда здесь взявшихся алкашей и очистив близлежащую территорию от прочих бродяг, мародеров и воришек, поставив в опустевшем некогда поселке надежных людей с ружьями, убедив их вместе с семьями поселиться и продержаться «до лучших времен» здесь, в заброшенном, между тем живописном, загадочном и потому притягательном уголке таймырской Ривьеры. И это место называлось Купол.
На окраине поселка внимание Бирова привлекли три огромных емкости – резервуары для хранения дизтоплива. Люди Бирова обнаружили, что металлические лесенки кем-то обрезаны, нижние краны заглушены, и люки сверху заварены. И сделал это какой-то очень даже хозяйственный и предусмотрительный человек - дабы защитить емкости от случайных тундровых бродяг и мародеров.
Помимо того Биров в срочном порядке организовал работу по восстановлению котельной, дизель-генератора, системы отопления и водозабора, электроснабжения. И люди нигде не учтенные и нигде не прописанные, здесь жили и работали уже несколько месяцев. И особенно много успели сделать за летнее время.
Биров поддерживал их и продуктами, и всем необходимым, потому что имел некоторый запас личных средств и накоплений, а к этому еще и некоторый талант организатора. Недаром же он побывал в финдиректорах! А до этого, оказалось, он был главным на шахте по технике безопасности, и потому-то хорошо знал поселок и саму шахту, и где что найти, и где что сделать. А главное – для чего и какого случая она может еще пригодиться.
***
БИРОВ И ОХОТНИКИ
Как муравей тащит к себе в муравейник соринку, так и Биров Вениамин Александрович искал, где бы утащить на Купол что-нибудь бесхозное. При хозяйском подходе в тундре всегда можно найти, подобрать что-нибудь путное – заброшенных промысловых точек, баз, стоянок хватает. Надо только знать или хотя бы нюхом просечь, где что лучше искать.
В этот день с утра Биров вместе со своими подвижниками из четырех человек поехал обкатывать новую лодку. Да лодку не простую, а с импеллером и поддувом, малошумную, способную далеко ходить по воде, и по песку, по снегу и если надо, по тундровым кочкам. Раздобыл он ее через знакомого коммерсанта из Хатанги, через него же и организовал доставку и затем перегнал на Купол.
Сейчас аэролодка рассекала стремительную волну Токуя – реки уникальной и своенравной, с неописуемыми берегами что справа, что слева. Предприимчивый Биров решил детальнее разузнать, что есть еще живого и любопытного хотя бы на сотню километров от Купола. Его интересовали бесхозные ледники – самодельные морозильные камеры, которые строят и роют на промысловых точках. Интересовали места, где раньше кто-то задерживался, строил какое-нибудь жилье, бурил скважины, промышлял – да мало ли чем еще занимаются люди в безлюдной тундре и в местах, куда только вертолетом и можно долететь! А на лодке, по воде не во всякую протоку зайдешь, не всякий приток исследуешь, с учетом того, что на лето отпущено здесь не больше трех месяцев.
У Бирова была старая карта этих краев – с некоторыми ошибками, безымянными речками и неизвестными озерами, и с давно уже исчезнувшими факториями и станками. Он хотел своими глазами посмотреть, чего же наворотили в неприступных далях современники за последние двадцать-тридцать лет. Кроме того, Бирова интересовала и картина с миграцией дикаря – северного оленя, поскольку кто уже только не сетовал: пропали многотысячные стада, а их еще тридцать лет назад на Таймыре было почти в миллион голов – дармового живого мяса, шкур, рогов.
И лодка с Бировым и его товарищами, распыляя брызги и оставляя быстро скрываемый волнами пенистый след, вошла в протяжную излучину реки. Здесь уже классический правый берег – круче, но все с той же каменной стеной и лесом из лиственницы, а левый берег – пологий, с небольшими косами.
Эта компания на моторной лодке обходила лагуны, плесы, излучины на реке. Останавливались несколько раз, выходили на берег, углублялась в довольно густой лиственничий лес, окружающий каменные столбы и сказочные сооружения из прибрежных скал.
Хорошо, что двигатели у лодки не такие уж шумные, как у обычных аэролодок с воздушными винтами. Через какое-то время сидевшие в лодке услышали характерные беспорядочные щелчки, хлопки – в километрах трех-четырех ниже по течению кто-то затеял хаотичную стрельбу, и продолжалась она минут десять-пятнадцать.
– Опять оленей подкараулили анархисты! – определил один из спутников Бирова, механик и моторист Петро Смышляев.
– А кому здесь еще промышлять? Или может, местные запасаются? – предположил Биров.
– А кто их знает?! Может, и местные. Нам лучше будет скорость поубавить, потише идти, – рассудил механик. – Не будут же они весь день палить. Вряд ли подстерегли огромное стадо – как впрошлые годы, сейчас так уже олени не ходят. Мало их осталось.
– Но ведь существует запрет на это дело! Закон давно вышел!
– Кому закону, а кому и дышло.
Люди Бирова не ошиблись. По времени они уже должны были подойти к какой-то безымянной охотничьей точке, а ничего по берегам пока что не проглядывалось ни людей, ни сараев. Зато увидели, как по течению в их сторону и им навстречу плывут полузатопленные туши убитых оленей. В это время из левого притока Токуя появилось две обычных дюралевых лодки с японскими моторами, на полной скорости они выскочили на середину реки и закружились – незадачливые промысловики с руганью и проклятиями крюками стали цеплять уплывающую от них добычу.
«Едрена мать! Едрена корень!» - кричали мужчины на лодках.
Увидев а затем и через шум собственных моторов услышав издалека шум бировской лодки, охотники сделав крутые виражи, понеслись вниз по реке к правому берегу. Видать, приняли Бирова и его спутников за инспекцию. И опять над рекой неслось: «Едрена вошь! ядрен батон!»
Когда люди Бирова подошли к берегу, они увидели, как промысловики высыпали из своих лодок и с каким-то подозрением осматривают подъехавших. Но долго настороженность не длилась: один из спутников Бирова, местный лесник, узнал бригадира. Они обменялись кивками, и напряжение заметно спало. Компания поднялась наверх, где их взглядам предстал наспех сколоченный амбар – вешала для обработки добытых оленей. Повсюду валялись ошметки мяса, грязь смешалась с кровью, а воздух наполнил резкий запах потрошеных туш.
– Так вроде бы запрет на это дело, а вы такие смелые? – спросил бригадира механик Петро.
– Все правильно. Вышел закон, запрещена охота. – Согласился живо бригадир и пояснил: – Мы строго по лицензии! Как представители КМНС ведем добычу... Все документы в порядке. Разрешение имеется.
КМНС – это означает «коренные малые народности Севера». К ним-то и причислили себя невесть каким образом прибывшие из Горнильска охотники. По составу это – металлурги, горняки, шахтеры, а тут они выдают себя за местных жителей – долган, нганасан, ненцев.
– Да! Мы и на вас сначала подумали, что инспекция к нам пожаловала. Лодка у вас такая необычная – отличная однако машина! – продолжил бригадир.
Биров усмехнулся и, шагнув ближе, обвел взглядом амбар.
– Лодка – это да. А у вас тут явно делов немало. Не боитесь, что инспекторы всерьез заинтересуются? – спросил он, глядя прямо на бригадира.
Тот ухмыльнулся и повел плечом:
– Кого бояться? Да мы тут все схвачено имеем. Все начальство наш. А инспекторы? С ними мы всегда “на одной волне”. Кто у нас работать будет, если не мы? Кто на местах порядок наводить станет? Так что, если приедут, то только нам спасибо сказать.
Механик Петро ухмыльнулся:
– Это вы с инспекторами “на одной волне”, а вот природу жалеете хоть чуть-чуть? Посмотрите, что тут творится. Ни чистоты, ни уважения к тому, что вокруг.
***
…Василий Песуков, с утра лучезарный, побритый, при галстуке, небрежно и по-дружески махнул рукой человеку на посту охраны в вестибюле здания путымской администрации, проскочил по ступенькам на второй этаж и специально задержался в приемной - у стола Анжелики Барболиной, секретарши главы Путымского муниципального района. Она кивнула приветствием Песукову, улыбнулась и приложила палец к губам, показывая многозначительно на дверь начальника.
С ее рабочего места через неплотно прикрытую дверь, обставленную с двух сторон высокими зелеными спатифиллумами, хорошо было слышно, о чем говорят по телефону глава администрации и его далекий собеседник из Красноярска.
– Але, Красноярск! Талызин здесь, Таймыр на связи.
– Линия занята. Подождите. Назовите свое имя, фамилию, должность…
– Да, задолба… Талызин это! Вы мне звонили. Я на проводе. Ну, на связи.
– А, Талызин! Геннадий Львович, это отдел малых народностей вам звонил. Тут дело такое. Опять ваши активисты телегу в Москву какую-то настрочили, на комбинат наезжают, юристов каких-то наняли. За права коренных они типа борются…
– Александр Васильевич, здравствуйте! Жаркий привет вам с юга Таймыра! Знаю я этих активистов. И этот их юрист здесь уже крутился. Вот, напротив у меня прямо в кабинете вчера сидел. Он – московский гусь. Махровый. Изворотливый. На букву закона давит!
– Ну, ты, Геннадий Львович, окажи там внимание. Чтобы на Горнильск не очень-то наезжали! Взяли моду! Комбинат недоволен, и так всем помогает, чем может. А тут недостоверная информация о нем поступает. Через головы. Сразу в Москву. Да, кстати, Геннадий Львович, олень-то дикарь пошел уже у вас? Мы приедем к вам. Группа из наших. Ну, как всегда. Как в прошлом году. Отдохнуть малехо, гусей пострелять, в баньке попариться…
– Да-да! Помню, приезжайте, будем рады! Баньку натопим, ансамбль танцовщиц будет со своими костюмами и бубнами!
– Ну, лады! Договорились. Если что нужно срочно, звоните. Всегда рады помочь!
Василий Песуков и Анжелика Барболина переглянулись двусмысленно, изобразили на лицах понимающие улыбки.
– Между прочим, а «спатифиллум» переводится как «женское счастье», - блеснул эрудицией Песуков и показал Анжелике на раскидистые рубцеватые листья тенелюбивого растения. – Да, и это – его настоящий голландский гибрид «Сенсация».
Анжелика Кодюмяковна, миловидная, совсем еще молодая женщина, то ли из долган, то ли из энцев, черноволосая и с крашенными розовыми прядями на лбу, наклонила голову, чему-то улыбнулась и отвела глаза от нахального взгляда Василия.
А тот, рыжеволосый, с кудряшками на затылке, уже шмыгнул в свой кабинет. Исполнять обязанности. Песуков птицей был важной: пресс-секретарем в аппарате Талызина.
Жизнь тем временем продвигалась. В обычном ритме. И в Путыме, и в Красноярске, и в Москве. С разницей лишь в часовых поясах.
* * *
Полковник запаса Стецюра эту ночь с четверга на пятницу дома не ночевал, а отдыхал на кожаном диване в своем кабинете, поскольку накануне он несколько присогубил с сослуживцами, что, впрочем, и в другие дни было не редкость.
И потому переночевал на рабочем месте. При полном соответствии с задачами спасательной службы. Его тешила и забавляла мысль, что в подсобке в наличии еще как минимум целый ящик чистой, как песцовая слеза, сорокапятиградусной водки «Сибирская».
Очнувшись после мутного сна с ощутимой тяжестью в голове, Стецюра, он же командир известного путымского военизированного горноспасательного отряда «Моцарт», нашел на своем рабочем столе длиннющую простынь – подробный перечень случившихся в последние сутки происшествий и ЧП, и не только местного значения. Этот эмчеэсовский отчет ему занес и тихо положил в кабинете его же помощник, бывший лейтенант Пирожков.
И покряхтев, покашляв в кулак, и почесав себя на волосатой груди, он их бегло глянул.
Но что-то в этом привычном утреннем ритуале казалось неуловимо странным. Он не сразу понял, что именно: отчеты выглядели обычными, рутинными, но в воздухе словно зависло какое-то напряжение.
В Волгоградской области поезд врезался в «Камаз». Сошли восемь вагонов, пострадали 140 человек.
Более 100 домов, детсады и стоматологическая поликлиника остались без света из-за аварии в Иркутске.
Губернаторы и врио глав регионов определили тройки кандидатов в сенаторы.
Аэропорт Новосибирска временно не принимал рейсы из-за сильного тумана.
Город Карабаш в Челябинской области остался без резервного источника водоснабжения, а часть жителей в Миассе начали превентивно эвакуировать.
В Новосибирске могут ввести режим повышенной готовности из-за шести недостроенных школ.
Дым от природных пожаров накрыл 60 населенных пунктов Якутии.
В Карелии прорвало временную дамбу при ремонте Беломорканала. Пострадали 10 человек, из которых нашли пока только семерых.
В Казани оборудуют семь школ для обучения детей разработке, производству и эксплуатации беспилотников.
На месте взорвавшейся канализационной насосной станции в Волгограде нашли большое количество сточных масс с химическими веществами, которых там быть не должно.
В Ярославле горел склад на площади 1 000 кв. м со станками, печатной и лакокрасочной продукцией.
Белгородский губернатор вновь раскритиковал мэрию областного центра из-за нерасторопности при ремонте поврежденных домов.
Карелия готовится ввести туристический налог.
В Дагестане сегодня работают порядка 17,7 тыс. трудовых мигрантов.
Министр ЖКЖ Воронежской области подал документы в конкурсную комиссию на должность мэра.
В четырёх районах Петербурга запретили парковать самокаты.
Обычная картина российского дня: аварии, пожары, бюрократическая рутина, местные конфликты. Ничего такого, что требовало бы немедленной мобилизации или вызывало тревогу.
Но Стецюра не мог отделаться от странного чувства. Гул за окном, запах сырого металла от стола, даже еле слышное тиканье настенных часов — всё казалось слишком громким, словно тишина вокруг только притворялась.
Он откинулся на спинку кресла, глядя на потолок.
— Эй, Пирожков! — крикнул он, и дверь тут же приоткрылась. Вошёл молодой дежурный, с видом, будто ему только что доверили самый ответственный секрет в мире.
— Слушаю, товарищ командир! – щелкнул он каблуками хорошо начищенных сапог.
— Чего ты в кабинете хлопаешь? Как в гарнизоне. – Стецюра критически поглядел на сапоги помощника, потом на его лицо. – Давай кофейку сюда, да ещё рюмку «Сибирской». Сам понимаешь, башка трещит. И если хочешь, тоже присядь малехо. Да! И еще, к трем часам чтобы у меня тут сидели – Лизунов, Михайлыч… Ну, ты сам понял. Чтоб кворум был.
Пирожков кивнул с пониманием и исчез уже не щелкнув каблуками, а Стецюра снова взял отчёт в руки. Его палец лениво скользил по строчкам, но взгляд будто споткнулся на одной из них:
— “Наводнение в Красноярске, временное хранилище ядерных отходов повреждено. Возможно радиоактивное загрязнение”.
— М-да, дела, — пробормотал он себе под нос, — лишь бы не сорвало крышу кому-нибудь сверху. Начнут счас и к нам звонить!
Пирожков вернулся с подносом: дымящийся кофе и гранёный стакан с прозрачной слезой. Стецюра кивнул одобрительно, не глядя на помощника. Быстрый глоток, и мир будто стал чуть яснее, покладистее да податливее.
— Ну, живём! — буркнул он, ставя стакан на стол. — А теперь, Пирожков, доложи, что у нас сегодня на вечер?
Пирожков чуть запнулся, вытаскивая блокнот, и принялся зачитывать список запланированных дел, но Стецюра уже снова смотрел в отчёт, чувствуя, как странное напряжение не покидает его.
«Наверное, недосып. Маловато поспал. А силов надо набраться –на вечер целая программа мероприятий, заодно - учебную тревогу провести надо. Эх! А приму-ка я на грудь еще рюмочку! И пошло оно все нах! Дымы от пожаров, сошли семь вагонов… Посплю еще маленько!»
Откуда кто может знать, что произойдет или случится через сутки или всего-то через несколько часов!? А время на то и время, чтобы тикать и тикать, отрешенно так, меланхолично: тик-так, тик-так, тик-так…
***
В ЭТО ВРЕМЯ НА КУПОЛЕ
– А кто ты сам? – дерзко прокричал Бирову здоровенный мужчина в грубом рабочем шахтерском снаряжении, с чумазым лицом: явно, что он только что после смены в лаве – еще не снял каски и фонаря. Биров не успел ничего ответить, как из зала кто-то прокричал:
– Император! Вот кто.
– Ну, пусть Император. Так бы сразу и сказали, – пробурчал шахтер примирительно. – Только вопросы наши решать надо. Много вопросов. – Шахтер поднял многозначительно большой палец вверх и погрозил им на всякий случай новоявленному сатрапу, – Смотри! Мы, народ трудовой, пока что тебе стена и опора. А там… А там посмотрим. – Шахтер махнул рукой, снял грязную каску с фонариком, обнажив сразу промокшие слипшиеся от пота волосы. – Как хотите, а я пошел спать! Имею право. Я – после смены.
Народ в зале между делом развивал эту новую политическую тему:
– Нах нам президенты! И парламенты. Это кончилось! Напрочь. Прошло и больше не будет! Хватит! И так сколько лет людям мозги пудрили...
– Да-да! Император! Пусть хоть кто-то возьмет ответственность, а то все только говорили и обещали. – Подхватил другой голос из толпы.
– Слушайте, а ведь звучит! Император Биров, – с улыбкой сказал третий мужчина, развалившийся на скамье. Он явно наслаждался атмосферой происходящего. – Это даже лучше, чем какой-нибудь там директор или председатель. По крайней мере, звучит величественно!
– Император? А где корона? – хохотнула женщина в углу, от чего весь зал разразился смехом.
– Корона, корона… Может, ему каску золотом покрасить? – ответил кто-то с задних рядов, вызвав еще больше веселья.
– Да тише вы! – вмешался пожилой мужчина с седыми усами, который до сих пор внимательно слушал происходящее. – Неважно, как мы его зовем. Главное – чтобы порядок навел. Если уж Император, так пусть и ведет, а нам нужно дело делать!
– Эй, Император! Ты нас слышишь? – крикнул кто-то, обращаясь к Бирову, стоявшему на возвышении. – Как насчет того, чтобы завтра устроить собрание, поговорить про новую смену? А то тут бардак, а кто, как не Император, порядок наведет!
Биров поднял руку, прося тишины, и заговорил, почти улыбаясь:
– Да, слышу я вас, слышу. Император, значит? Хорошо, пусть так и будет, если вам это нравится. Но только имейте в виду – если Император, значит, и обязанности, и требования будут соответствующие. Работать придется вдвойне, чтобы мы тут все не сгинули.
Шум в зале утих, и стало слышно, как кто-то прошептал:
– Ну, если Император, то, наверное, и законы свои будут...
– Законы-то ладно, – ответил другой голос, – лишь бы был порядок. А то сколько можно в этом хаосе жить?
С тех пор и стали на Куполе звать Бирова «Императором». И вероятно, поначалу все воспринимали это прозвище не более, чем шутку, сарказм. Однако, далее события пошли так, как, бывает, кирпичики складываются один к одному, а потом глядишь, а перед тобой… уже и стена, и основы, и очертания какой ни есть, но корпорации. Или хотя бы Рима. И если не старого, первого, так хотя бы не последнего.
И уже немногим позднее, войдя во вкус реформаторства и обустройства новой жизни на Куполе, Биров вполне обоснованно резонерствовал народу и городу:
– Мы начнём новую седьмую расу и будем соблюдать правду и честность! Неукоснительность! Посеем добро и милосердие – каждому! У нас тепло и светло, и каждый исцелится! И я вам буду утешителем!
Сенат на Куполе на такие прокламации Императора обычно гудел одобрительно:
– Так держать, Император! – кричали с передних рядов. – Нам только этого и надо: правду и тепло!
А в это же время толпы обездоленных, бродяг, бедолаг и проходимцев стояли за воротами и частоколом поселения. И с крыши - наспех сооруженного на столбах сарая, оборудованного под башню и смотровую площадку, им кидали объедки, мусор и что попадалось под руку. Толпа на каждый такой бросок отвечала протяжным «уууу», ловила подарки, счастливая, отзывалась громкими криками и смехом...
На одном из собраний кто-то, сидя на задних рядах, мрачно заметил:
– Император, а что с теми, кто за воротами? Они ж тоже люди, вроде как...
Биров вздохнул, его взгляд на мгновение потемнел. Он посмотрел на собравшихся и медленно сказал:
– Те, кто за воротами… Мы тоже о них подумаем. Но сначала порядок здесь, а потом уже и снаружи. Иначе никак.
Толпа на мгновение притихла, затем кто-то с задних рядов крикнул:
– Главное, чтобы это "потом" не затянулось, Император!
Биров кивнул и с едва заметной улыбкой ответил:
– Постараюсь не разочаровать вас, мой народ.
Был на Куполе бар и бард одноглазый с игрушечным пистолетом, как у ковбоев с Дикого Запада, звали его Генри, и он бренчал на черной гитаре по вечерам - пел чепуху про то, что выхода у нас отсюда нет и в таком духе.
Администрация Купола не вмешивалась в эту музыку и позволяла народу выпить, если находилось чего-нибудь годного для выпивки. Удивительно, а спиртное и курево у выживальщиков, похоже, что не переводилось. Разумеется, открыть в городке бар прямо в более-менее восстановленном помещении столовой повелел сам Биров, он же и организовал некоторое разнообразие спиртного и напитков для зеркальных полок.
Давай, братан, выпьем! Выхода – нет! И времени нет! И нас нет!
– А это кто? – Генри показал на других присутствующих в баре.
– Это? Это – призраки!
***
– Сволочи! Вы тут пьёте и жрёте, а вокруг мировая скорбь! Планета обезлюдела! Цивилизация пропала! Такая красивая, в расцвете сил цивилизация в одночасье погибла, исчезло всё с лица земли. А вам хоть бы хны! Гуляете тут, песни поёте.
– А ты как хотел? Чтобы мы ползали на коленях да в соплях и слезах стенали? Заламывали руки и взывали бы к небесам?! Кто мертв – тот мертв. А кто живый – тому живыми заниматься надо. Живым – жить положено, а не нюни распускать! Поскорбели уже, и будет. Хватит. Всему должна быть мера. Нам выживать нужно. Цивилизацию выручать.
– Раз пять!
– Что? Распять? Кого?! Этого праведника? Мигом организуем!
– Я сказал «раз пять» дать, значит, настучать ему по башке, чтобы не блажил и проповедей гадких не разводил.
– Брось. Ты ему лучше налей стаканчик, и он станет, как все! Человеком станет…
***
- Неужели за всем этим - за тем, что происходит на земле, никто не наблюдает!?
- Как же? Муравьи наблюдают.
***
***
…Путымские улицы являли собой последний день Помпеи. И даже не день, а недели и долгие месяцы, потянувшиеся безрадостно после последнего дня.
Закрученные и погнутые взрывной волной фонари и столбы торчали, как причудливые антенны, из груд битого кирпича, разломанных как попало панелей. Расколовшийся бетон там и сям обнажил, словно стебли фантастических цветов, кривые прутья ржавой арматуры. То, что раньше было домами, зданиями, гостиницами и торговыми центрами теперь походило на живописные декорации нарочито развороченного города – без окон, крыш, стен и горшков на подоконниках. Как будто совсем недавно здесь снимали «Пейзаж после битвы». И бросили, как попало диваны, шкафы, холодильники, покореженные автомобили и массу другого теперь уже никому не нужного хлама. Киносъемочная группа вдруг куда-то срочно уехала, возможно, снимать какие-то другие важные для фильма эпизоды, а разбирать декорации оказалось некому.
…На одной из улиц опустевшего и почти что безлюдного города сухощавый и сутулый мужчина средних лет ломился в закрытые двери полуразрушенного здания - тупо и беспрестанно стучал и дергал массивную ручку. Он не отходил от двери ни в стужу, ни в дождь. И уставший от дневного труда, ложился тут же у порога, кое-как коротал ночь, укутавшись в зябкое из тонкой ткани пальто, едва прикрывавшее ему куцым воротником с жалким кусочком каракуля нос. Но и среди ночи, бывало, мужчина неожиданно вскакивал и снова принимался стучать по двери. Впрочем, никто в это время не мог сказать определенно, а когда в Путыме ночь, а когда день. Время не имело никакого значения.
- Успокойся! Разве не видишь, в этом доме давно уже никто не живет?! Да и как тут жить?! Третьего этажа, вообще, нет. На втором один угол остался, - увещевал ломящегося случайный прохожий, волоча по грязному снегу длинные поломанные половые доски, подобранные где-то рядом в развалинах и годные для костра.
А бедолага, с крайне измученным и огорченным лицом, никого не слушал. Напротив, с еще большей настойчивостью стучал и колотил по двери. И казалось, прислушивался, нет ли кого-то с другой стороны? Хотя оно и так с улицы хорошо было видно через пролом в стене, что на лестничной площадке явиться некому, ибо и площадка сама давно уже обвалилась, и лестница уже никуда не вела.
Какой-то шутник из других прохожих, не в силах превозмочь сострадание к ломящемуся, понаблюдав с полчаса за этой унылой сценой, сам проник через разрушенную стену по другую сторону двери и уже оттуда попытался силой отворить её. Но у него ничего не получилось. Дверь крепко держалась давно уже бесполезным замком. Человек попытался примерить в скважину найденные в своих карманах ключи, но и из этой затеи ничего у него не вышло. Тогда через ту же стену вышел он снова на улицу к подъезду, тронул за рукав стучавшего:
- Если тебе сильно туда надо, то давай иди за мной, вот в этот пролом, и ты сам увидишь, там же никого нет! Здесь никто не живет.
Отчаянный бедолага отвернулся от двери и навязчивого помощника, открыв свое обезображенное страданиями лицо, и возвел очи к небу, будто бы там, за мглою и где-то за звездами, искал помощи и ответа. А прохожий подумал, что таким образом этот несчастный просит его уйти, оставить в покое и никак не мешать ему стучать.
- Но зачем же ты стучишься?!
Над этим вопросом многие в городке ломали себе головы, однако, пожав плечами, скоро уходили по своим делам.
Можно подумать, они у них, дела эти, были намного важнее занятия сего самого бедолаги!
* * *
***
В полутемном салоне повисшего над тундрой самолета в креслах рядом с Анисьей заплакали дети. Внезапно включилась вентиляция – на верхней багажной полке затрепетала свисающая тесемка от кем-то положенной шапки-ушанки. Анисья глянула в иллюминатор, увидела крыло самолета и странно закипевшие под ним волнушки облаков. Они вытянулись в одну многокилометровую линию. В груди Анисьи самопроизвольно включился внутренний синоптик – она просто почувствовала: в небе, в самой атмосфере происходит что-то необычное.
Как раз в эту минуту бортинженер Богдан Евсюк нечаянно нажал не ту кнопку. Он хотел включить кнопку контроля ламп и табло, чтобы проверить, все ли лампочки в рабочем состоянии.
— Командир, у нас что-то с электрикой, — доложил он первому пилоту.
— Вижу.
— Ольха, Косыгину. У нас проблемы с электричеством, — доложил Тюриков диспетчеру.
— Косыгин, я Ольха, ответьте… Косыгин, я Ольха, ответьте…
В наушниках затрещало и противно заскрипело, так что Тюриков скинул их с макушки на шею.
— Филя, возьми ручку, — приказал он второму пилоту Филиппу Артюхину. — Штурман, будем снижаться. Богдан, проверь аварийный генератор. Серега, что там с аварийной радиостанцией? Что ты молчишь?
Свободной рукой он потянулся к приборам. Стрелки и разноцветные подсветки на них зашлись в суматошном мельтешении, многие просто отключились.
— Богдан, проверь топливные насосы, — Тюриков крикнул бортинженеру. — Экипаж, всем сохранять спокойствие!
Летчики ничего не услышали в наушниках внутренней связи, но встрепенулись и все со своих мест вопросительно глянули на командира.
— Есть сохранять спокойствие! — отозвался бортинженер. Штурман Целиков в это время спешно доставал из планшета свои заготовки карт и маршрутных планов. Моторы гудели вроде бы в обычном режиме, но борт несколько раз потрясла невидимая сила. Через некоторое время тряска возобновилась.
— Нет электропитания. Пропала радиосвязь. Отключилось навигационное оборудование… Топливные насосы не реагируют, — доложил бортинженер и, удивленно пожал плечами. — Чертовщина какая-то! Наверное, замкнуло где-то.
— Серега, ищи, где замкнуло, — крикнул Тюриков через плечо и за спину радисту, ответственному также за электрическую часть воздушного судна.
— Командир, решай. Очевидно, нужно разворачиваться. Давай обратно в Косыгино? — предложил штурман Андрей Целиков.
— А дотянем?
— Максим, может, в Хатангу? — усомнился Артюхов.
— Нет связи. Нет эфира. Нижний ярус – плотная облачность, сплошная завеса, без электрики возможно обледенение…
***
Страна оленьих следов»
КАМЕНЬ МОЛЧАНИЯ
Иди в страну Нгуа и там найдешь Камень Терпения и Скалу Молчания. Иди и выслушай, и послушай их. И что они тебе скажут.
Хочешь ли ты, чтобы все вернулось назад? Чтобы все люди вернулись, и время стало бы снова светлым и теплым? Чтобы случилось чудо, и мир вернулся бы в то состояние, которое было до этого? Ты видел сон, который предупреждал тебя и других предупреждал, что может случиться, если вы не образумитесь. И этот сон закончится. Где сожаление, где раскаяние, где понимание своей вины?
Нет. Даже если все теперь обретут новое видение, новое желание жить совсем по-другому, совсем иначе, чем жили до этого, сон твой невыносимый и страшный продолжится. Некуда девать эти события и эти дни из памяти Земли. Они не могут просто раствориться и уйти, как туман. Слишком велика тяжесть нынешнего времени, велика вина людей сего дня.
Ты должен стать другим. И все, кто с тобой, должны принять очищение, исправить себя, свои шаги, свои мысли.
Это воочию, ощутимо и до мозга костей проницающее. Закон неотвратимости возмездия и обычное человеческое, как у травы, легкомыслие, безответственность – было им дано время и они могли что-то решать, что-то исправить – у них не нашлось на это желания, силы и разумения. И даже инстинкт самосохранения не сработал. Они участвовали в ежедневном мучении и издевательстве над природой, над живым миром. Они даже не думали об этом, что есть такая связь, и что земля может быть чрезвычайно чувствительной и ранимой.
И теперь они в слезах, и теперь они посыпают головы свои пеплом, вкушают из чаши страдания и не освобождены от него. И горестно желают, чтобы дана была им новая попытка – жить с этого дня и часа светло и чисто, в ладу со всеми духами и мирами. Хорошо это. Только где же вселенная найдет такой силы лекарство и где она возьмет эту невосполнимую энергию, которая может повернуть время вспять, вернуть людям солнце и свет, и радость? Если ничего из этого нет в самом человеке! И о каком же раскаянии здесь говорить?
***
ТУРБУЛЕНТНОСТЬ ЯСНОГО ДНЯ
Глава I: Небо и Земля
«Таинственное синее свечение в ночном небе, зафиксированное в разных частях земного шара, пока не получило научного объяснения, поэтому в Сети распространяются конспирологические теории на этот счет. Некоторые люди уверены, что синий свет в небе сигнализирует о приближающейся катастрофе глобального масштаба».
Пробежав глазами эти строки, Анисия поморщилась: «Теперь каждый день что-нибудь сообщают про аномальное. А раньше что? Разве ничего не происходило? Всякое бывало и раньше. Но сейчас все заточены на ожидании каких-то событий».
Анисия Рябинина каждый день с утра пораньше просматривала на мониторе, что уже успели передать в Метеоцентр ее восточные коллеги – синоптики Чукотки и Камчатки, начинающие свой обычный рабочий день на пять часов пораньше, когда у Анисии еще глухая ночь. Она сравнивала прогнозы погоды с тем, что видела у себя за окном, и между делом проглядывала начинку из ленты новостей.
«Радиостанция Судного дня» УВБ-76 вывела в эфир 24 загадочных сообщения за сутки. Первыми в эфире прозвучали странные слова «хунхуз», «азбука» и «нанайка». В течение дня были выданы не менее загадочные фразы, такие как «панкосвод», «лагограч» и «таймокод»...
«На полуострове Ямал обнаружена очередная «дыра в земле» больших размеров. Это уже сто семнадцатая по счёту воронка, возникшая в российской тундре вследствие глобального потепления».
«К Земле несется сгусток раскаленной плазмы. Геомагнитная буря может быть большой силы. Завтра к полуночи Земля погрузится во тьму, но не от солнечного затмения или астрономической ночи. Нет, что-то куда более страшное и необратимое нависло над нами. Оно способно сжечь на планете все живое и раскачать ее магнитосферу».
К последнему, самому тревожному сообщению — о плазменном сгустке, несущемуся к Земле — Анисия отнеслась с особым вниманием. Мысли о том, что нечто такое может повлиять на жизнь на планете, навевали естественный страх, но она понимала, что именно такие сообщения провоцируют у людей массовую истерию. Она, ставшая невольным наблюдателем предвестий, сумела уловить, как новостная лента закручивает реальные катастрофы и фантастические слухи в единую спираль ожидания, тревоги и неопределенности.
Анисия сидела за столом. А стол этот стоял на самой макушке Земли – на Северном полюсе! Конечно, фигурально выражаясь и, если верить ученым. Они утверждают: магнитный полюс планеты за последние годы заметно сдвинулся. Он покинул Канаду и прямиком устремился на Таймыр.
Анисия еще со школы знала: Земля — это большой магнит. Один его полюс находится в Арктике, другой — в Антарктике, а между ними натянуты незримые линии геомагнитного поля. Именно по ним ориентируются перелётные птицы, их чувствует стрелка компаса, указывая направление на север или юг.
Погодой и аномальными явлениями Анисия интересовалась не только потому, что она сама – дипломированный метеоролог аэропорта на мысе Косыгин, самой дальней таймырской оконечности – там, где трутся ледяными боками друг о друга два суровых моря – Карское и Лаптева. Анисию новости интересовали еще и потому, что читать кроме них на краю света больше нечего. За время работы в долгие полярные зимы она перечитала всю библиотеку, что сохранилась в ее комнатке от предыдущих работников станции. На подоконнике в этом году за короткое арктическое лето она вырастила азалию, две маргаритки, лимончик и фиалку. А теперь вот пришло время попрощаться с обжитым, выращенным, согретым в длинные полярные зимы.
Анисия сидела за столом, а за окном медленно занималось синее утро, замещая собой низкие серые тучи и промозглую сырость стоявшего над мысом почти что всю неделю циклона. Утро обещало быть легким и воздушным, а значит, и нормальный летный день. Она уже успела выпить вторую чашку повторно вскипяченного чая, перелистать старую книгу про виконта, влюбленного в герцогиню, но ничто не могло разогнать поселившуюся в ее душе грусть. Как будто весь мир, погруженный в свои будничные заботы, забыл о ее существовании.
И тут вдруг пиликнул телефон.
Анисия вздрогнула, сердечко, как у мышки, на мгновение замерло в предвкушении. Может быть, это он? Тот, кого она ждала, чьего сообщения так хотелось? Она медленно протянула руку к телефону, лежащему на столе, и взглянула на экран.
Опять этот кудряш из путымской администрации! Пресс-секретарь, Вася Песуков. Ну, вот, что человеку надо? Он и раньше нет-нет, а объявлялся в телефоне Анисии, спрашивал, нет ли каких-нибудь интересных новостей и объяснял это свое любопытство тем, что он сотрудничает с местными и краевыми, и даже московскими изданиями, для них и собирает какие-нибудь значимые таймырские новости.
Анисия вздохнула. Вася был, конечно, милым парнем. Молодой, энергичный, с вечно взъерошенными кудрями и заразительной улыбкой. Он всегда старался быть полезным, предлагал помощь, расспрашивал о жизни на побережье Арктики. Но Анисия чувствовала, что за его деловой хваткой и журналистским рвением скрывается нечто большее. На самом деле, она это чувствовала, паренек подбивал клинья к ней, хотя она и не давала ему для этого никакого повода. Его комплименты, его настойчивые приглашения на "неформальные беседы" – все это было слишком очевидно.
Но сегодня, в это утро, ей было совершенно не до Васи Песукова. Ей хотелось чего-то другого. Ей хотелось весточки от совсем другого человека. Тоже из Путыма. От Панкрата Осокина. Смелого такого и с виду немного грубоватого инспектора по охране природы и экологии.
Панкрат. Само его имя в ее восприятии звучало как вызов, как обещание чего-то настоящего, сильного. Он был полной противоположностью Васе. Выше ее на голову, крепко сбитый, с проницательными глазами, которые, казалось, видели все насквозь. Он не тратил время на пустые разговоры, его слова были точны и весомы, как удары молота. Его в этих краях многие знали. Он боролся за сохранение хрупкой природы Таймыра, за ее чистоту и неприкосновенность. Анисия тайно восхищалась им. Восхищалась его страстью, его непоколебимой принципиальностью, его тихой, но мощной силой.
И она знала, а того вернее, представляла, как он сейчас где-то в тундре, среди холмов и ветров, на озерах и реках выполняет свою работу. И ей хотелось, чтобы он вспомнил о ней. Чтобы он, возможно, отправил ей короткое сообщение, просто чтобы узнать, как она. Или, может быть, поделился бы какой-нибудь новостью из своих приключений и рейдов по тундре. И это стало бы лучиком света для нее, пока что запертой от большой земли на мысе Косыгин.
Но телефон снова пиликнул. Это был Вася.
"Привет, Анисия! Как дела? Есть что-нибудь интересное сегодня? Может, какой-нибудь местный инфоповод?" – гласило сообщение.
Анисия посмотрела на экран, и на губах ее появилась горькая усмешка. "Интересное", "инфоповод"... Вася, Вася, ты не понимаешь. Самое интересное для меня сейчас – это тишина, которую ты нарушаешь своим навязчивым вниманием. А инфоповод… Инфоповод в том, что мое сердце сегодня не бьется в ритме твоих сообщений.
Она отложила телефон, не отвечая. А небо оживало за окном и уже появились многочисленные морские чайки. Наверное, опять нерпы подошли к скалистому берегу и там уже прохаживает, как меланхолик, косолапый белый медведь, никак не шарахаясь от летящих в него пенистых хлопьев и брызг от бьющихся о камни тяжелых морских волн.
Анисия в растерянности снова взяла потрёпанную еще ее предшественниками книгу про виконта и герцогиню, но буквы расплывались перед глазами. Мысли возвращались к Панкрату. Где он сейчас? Не замерз ли? Не попал ли в беду? Его работа была опасной, и это добавляло тревоги к ее и без того не слишком веселому настроению.
Она представила его, идущего по бескрайней снежной равнине, с рюкзаком за плечами, с решительным выражением лица. Он был частью этой дикой, суровой земли, и она чувствовала какую-то необъяснимую связь с ним, с его борьбой за сохранение этой красоты. Он был как глоток свежего воздуха в затхлом помещении, как яркий цветок, пробившийся сквозь лед.
А телефон снова пиликнул. И на экране снова высветилось: "Вася Песуков: Анисия, ты чего молчишь? Я тут подумал, может, тебе скучно? Может, организовать к тебе, ну, к вам на мыс, вертолет, апельсинов привезти?"
Анисия не знала, что ответить Песукову и сказала, как есть: через пару часов она улетает с этой метеостанции, попрощается с мысом Косыгин. И еще через несколько часов будет в Путыме…
– Ого! Вот это новость! Анисия, это самая лучшая новость! – вдруг оживился Песуков. – Я… просто очень рад этой новости. – пресс-секретарь явно растерялся от неожиданности, а для Анисии стало загадкой, чему же он так рад, этот не очень даже близкий для нее человек?! После небольшой паузы Песуков раскрылся:
– А можно я Вас встречу?
Это предложение ошарашило Анисию. Чего-чего, а вот этого открытого наезда на ее личную жизнь она от пресс-секретаря не ожидала.
– Нет-нет, Василий, спасибо, не надо! – Анисия запротестовала и уже хотела как-нибудь сказать честно, что в путымском аэропорту есть кому ее встречать. Ей уже очень хотелось как-нибудь отвязаться от этого назойливого собеседника. Но как раз в этот момент связь с Песуковым оборвалась…
***
– Сбежал! Сбежал, гаденыш! – Полицейский чиновник, начальник отдела Казыня, с утра пораньше носился по коридору Таймырского ОВД, дергая ручки еще пустых кабинетов. Его раздражение было столь же густым, как предрассветный туман над тундрой, и столь же острым, как утренний мороз. Сотрудники отдела, как назло, не имели привычки приходить на службу раньше положенного.
– Понимаешь, и имя у него какое-то дурацкое: Даниэль. Данила что ли? А фамилия – Костеркин. Оленевод, понимаешь. У них каждый третий Костеркин.
О том, что сбежал задержанный, Казыне доложил дежурный, как только начальник оказался у окошка дежурной части.
– Как это «сбежал»? – Ошарашился Казыня, его лицо приобрело цвет замерзшей тундры.
– Ночью. Наверное, через вентиляционный короб, – предположил дежурный, стараясь говорить как можно тише.
– А кто обнаружил?
– Помощник дежурного. Понес ему положенную пищу, а в помещении никого нет…
****
Глава Таймырского муниципального района Геннадий Талызин с утра хмурился. Его раздражение вызвал первый же звонок. Оказалось, начальник полиции, тот самый Казыня, сообщил, что из ИВС сбежал молодой оленевод. Тот самый, который еще в прошлом декабре расстрелял двоих нефтяников. А дело его, между прочим, на контроле в Следственном Комитете. Из Москвы требуют, чтобы был наказан самым решительным образом и по всей строгости. А там, в тундре, где случилось это, все факты налицо – самооборона.
– Ищите! – ответил Талызин полицейскому, недовольно буркнув: – Что ни день, так новое приключение! Когда и без того рот полон забот.
– Ищем! А куда он мог деться? – отозвался полицейский.
Главу администрации этот вопрос удивил.
– Юрий Петрович, я не понял. Я разве у вас уже в штате? Вы так странно спрашиваете, будто я должен знать, куда бегут от вас люди из изолятора…
Между тем Геннадий Иванович Талызин знал, что по его личному звонку и по его просьбе одна из бригад оленеводов, что аргишит, то есть передвигается неподалеку в приенисейской тундре, вот-вот должна на днях подогнать все свое стадо поближе к Путыму. Наверняка, туда и устремится беглец. Но он ничего не сказал об этом начальнику из полиции.
Вообще-то, губернатор Талызин на самом деле договорился с бригадиром оленеводческой бригады Мюсеной Тэседо, чтобы тот подогнал стадо поближе к Путыму. Для празднования Дня народов Севера на самой границе города с тундрой поставили этнографический городок с чумами и нартами. Сюда ожидают сановных гостей из Москвы и Красноярска, представителей Горнильского комбината и,
конечно, несколько туристических групп. Высокие гости везут с собой весьма внушительные подарки для оленеводов, в том числе пять новых мотосаней и два колесных вездехода.
Неужели об этой договоренности уже что-то прознал и этот ушлый полицейский Казыня?
Талызин почувствовал холодок, пробежавший по спине. Если этот Казыня вкрутил себе в одно место такую идиотскую мысль, что он, глава района, может быть причастен к побегу, пусть даже косвенно, это может обернуться серьезными проблемами. Его собственная репутация, и без того висящая на волоске из-за дела Костеркина, может быть окончательно подорвана.
– Ищите! – повторил Талызин, стараясь придать голосу твердость. – И найдите его. Любой ценой. И чтобы никаких больше "приключений".
Он положил телефон и уставился в окно, на серую, унылую картину предрассветной тундры.
Даниэль Костеркин. Молодой, дерзкий, и, как оказалось, весьма изобретательный. Расстрелял двоих нефтяников… Самооборона, говорите? В Москве, конечно, виднее. Но если этот оленевод сейчас появится на празднике, да еще и с подарками, которые должны были достаться его соплеменникам, это будет скандал. Скандал, который может перерасти в настоящий политический кризис.
Талызин потер виски. Он не хотел, чтобы этот праздник, который он так долго и тщательно готовил, превратился в место для поимки беглого преступника. И уж тем более не хотел, чтобы его имя всплыло в связи с этим делом.
***
Тундра большая, топкая, с холмами и перелесками, низкими кустиками и высокой осокой, упрямым багульником и покорным ситником, с мелкими птичками и шмыгающими часто из-под ног лемингами, бывает, вздыхает, бывает, прислушивается, а иногда просто смотрит и кто-нибудь посторонний чувствует ее стеклянные глаза.
...У небольшой реки среди кочек и вязкого ила, застрявший по колено в воде, стоял маленький беспомощный человек и махал руками, дергался плечами и топал кое-как ногами и кричал в небо. Он кричал на духов воды и земли, на ветер, на такие же маленькие и угнетенные холодом деревья, на кочки, на облака.
Почему вы меня не спасете? Почему вы отнимаете мою жизнь? Почему вы делаете так, что мне все время плохо и неуютно? Человечек сердился, человечек не понимал этой безжалостной правды – нет вины никакой за Вселенной, вся вина – в нем самом.
И Слово услышало его. И подошло, и тронуло за плечо. Не кричи. Не надо. Вот обернись, у тебя за спиной опасность. К тебе подбирается не росомаха и не волк, а такой же, как ты человек. И у него в руках не нож железный, а бумажка. В ней, на этой бумажке, записано, что ты никто на своей земле, потому что твоя земля и все, что в ней, этому человеку переданы в собственность. Он хозяин твоей земли. Он здесь будет рыть и копать, ставить вышки и бить сваи, он наполнит всю округу скрежетом и грохотом, запахами мазута и жженого железа.
* * *
…Мышка-пеструшка, прозываемая северянами на финский манер «леммингом» за ее внешний вид и богатую на окрас шерсть, уже целый час сидела на бугорке, прикрытая высокими стебельками трав и ждала, когда небо совсем прояснится и от авамской реки потянется невидимый ветерок. Ей захотелось совсем уже спелой толстощекой желтой морошки, а также чернички и бруснички, но чтобы добраться до них, нужно как можно шустрее перебегать от одного кустика травы к другому, а ветерок ей подскажет, где какой запах и нет ли поблизости какой-нибудь опасности. Но мышка не спешила и поглядывала, что есть еще интересного вокруг, когда услышала, как хлопают крыльями всегда такие важные и даже сердитые гуси. Это они заканчивают обучение своих белолобых и молодых гусят стоять хорошо на крыле и уже вот-вот начнут собираться в большие стаи и настраивать свои внутренние «навигаторы» на теплые края, в ту сторону, где юг. Мышка на всякий случай юркнула обратно в подземное жилище и стала снова смотреть на небо, как в телескоп, через маленькое круглое окошко норки. Пусть уже эти гуси пролетят, а с ними может быть, и мохноногий канюк и с крючковатым носом полярная сова, которые запросто могут выследить мышку и тогда, конечно, ей морошки не видать…
* * *
Анисия закрыла глаза. Апельсины. Вася. Все это казалось таким далеким и неважным. Она хотела услышать голос Панкрата, его хрипловатый, уверенный тембр. Хотела услышать, как он рассказывает о своих находках, о том, как ему удалось спасти очередную редкую птицу или предотвратить загрязнение.
Хотела почувствовать его присутствие, даже на расстоянии.
Она не знала, дошло ли ее последнее сообщение до Песукова и написала ему новый ответ: "Нет-нет, не надо. Спасибо, Вася, но я сегодня не в настроении. Может, в другой раз."
Отправив сообщение, она почувствовала облегчение, но оно было мимолетным. Грусть никуда не делась. Она снова посмотрела в окно. Затем на прислоненные к ножкам стола уже собранный чемодан и большую сумку, и они, может быть, тоже испытывали какое-то томление по предстоящей дороге.
«Вот нажила имущества за двадцать три года», – с юмором оценила она степень своей обеспеченности. – Все свое вожу с собой. И чего тебе еще надо?!»
До косыгинского аэропорта ей пятнадцать минут. Пешком. По дощатому настилу. Этот маршрут она исправно торила целых три года, будучи синоптиком-технологом аэродромной метеостанции. Она знает этот маршрут наизусть. В этом полуразрушенном поселке все дорожки из досок, старых поддонов, уложенных, где на трубы, а где и на ржавые бочки. Бочек вообще, полно по всему побережью. Их шугает уже годами туда-сюда в прибрежной косе сердитое море, они образуют целые площадки вокруг домов и за домами. Да и сам поселок со всех сторон завален останками старых и тоже ржавых вездеходов, тракторов, самых разных труб и деталей от машин, станков. А в самый берег упирается носом полузатопленный и тоже весь разобранный и обглоданный льдами, штормами и временем буксир. Это теперь, конечно, музей под открытым небом, музей ушедшей эпохи. Когда-то здесь был довольно большой поселок с множеством служб, экспедиций, центром связи с полярными станциями. Осталось немного: две экспедиции, небольшая воинская часть, метеослужба и все еще нужный для арктических нужд аэропорт.
Анисия встала и снова подошла к окну.
– Ой! А про тебя-то я в этой суматохе чуть не забыла!
На улице и прямо под ее окном стоял виляя хвостом огромный лохматый Микуся.
– Надо же! Пришел провожать… – Анисия расплылась в благодарной улыбке. – Наверное, можно его впустить. Хотя бы один раз.
Так-то обычно Микуся, как и еще чуть ли не с десяток местных собак ютились где-нибудь на улице, рядом с домами, и кроме того полуразрушенных построек хватало для убежища, если их не заметало по самые крыши снегом.
Огромный мохнатый пёс по кличке Микуся, принадлежал начальнице станции. Но с первого дня Анисии на мысе Косыгин он привязался к ней и стал, как верный друг, ходить за ней повсюду, будь то замеры на приборных площадках или долгие прогулки вдоль берега. Он, казалось, понимал её молчаливую тоску, когда она смотрела на свинцовое море, искала взглядом нерп или белух в холодных волнах.
И вот оказалось, сегодня Микуся, как будто зная человеческие дела, пришел проводить её к месту вылета. Сердечко Анисии опять сжалось, откликнулось на эдакую малость житейскую, общительность и преданность мохнатого дружка.
И только теперь ей снова мигнул экран телефона и раздался его привычный «пилик-пилик».
Да, конечно, на этот раз Панкрат, друг сердечный, из Путыма прислал ей с утра пораньше долгожданный привет, пожелание доброго утра и хорошего дня. И приложил картинку с красивыми цветами.
«Ты читала?» – в общалке высветилась новая строка сообщения.
«Читала», – ответила Анисия. И добавила – «Новости со всего света». – Пояснила она и поставила значок улыбки.
«Я про это…, – уточнил Панкрат. – До Земли дошла мощная ударная звуковая волна от столкновения галактик».
«Ого!» – откликнулась Анисия. И стала искать в мониторе уже, было, потухшие новости и это любопытное сообщение. – Нашла!»
«Пишут… Вероятно, запущен новый процесс звездообразования, а человечество получило редкий шанс понаблюдать за столкновением и возникновением галактик».
Анисия на радостях выскочила на улицу и впустила в комнату все еще мнущегося под окном Микусю.
«Чудеса настоящие», – написала она в ответ Панкрату. А верный пес, прижав уши и виляя хвостом, смотрел на нее с восторгом, но она это успела заметить, и с какой-то грустинкой в умных глазах…
«Наверное, это про нас с тобой», – добавил Панкрат и прикрепил к сообщению цепочку смайликов: «улыбку», «мудреца», «любопытного», «уставшего от смеха». – Я про новость такую чудную, звездную!
Панкрат шутил - хотел через сотни километров таймырских далей передать зазнобушке тепло и хорошее настроение. И, конечно, сообщить ей, что очень ждет ее сегодня и желает ей отличного чистого неба и летной погоды.
Если бы они знали, что их ждет впереди!
НГАНАСАНСКИЕ СКАЗКИ
Маленькие маки молились и ветер вздыхая, причесывал утомленный мох. И камни, сгрудившиеся под высокой горой, как прихожане, шептались друг с другом едва повернутыми чопорными лицами. И озеро, прикрытое мелкой ивой, сложило ладошки в прошении к небесам, и птицы присели, спрятали крылья, чтобы не мешать ветрам и не нарушать многоголосия жизни, и чтобы послушать в час оный псалмопение трав и кустарников.
Вначале было Слово. И Слово было у Бога.
У коренных жителей таймырской тундры слово тоже живое.
Слово пришло к народу ня. Оно было сначала в Усть-Аваме, потом в Волочанке.
Идет оно, слово, идет, смотрит, поляна из трав всяких раскрылась перед ним, и цветов каких только там нет, и ягод разных сколько угодно. И среди них ковром чудесным, россыпью янтарной морошка растет и улыбается солнцу. Пошла сказка дальше. Слышит, в болоте птиц собралось очень много, на все голоса они песни распевают птенцам своим. Одна гагара печально плачет, нет птенцов у нее.
Пошла сказка-слово дальше. Смотрит, чум стоит из стекла добром всяким доверху наполненный. А за ним еще один чум. Зеркальный. И в нем бочки большие стоят, доверху рыбой муксуном и гольцом набитые, солью слегка присыпаны. Хотела сказка взять одну из рыбин, поглядеть из какой она речки или озера. А это оказалась пачка денег заморских, толстая такая, пахучая. Заплакала сказка, потому что не могла понять, а куда делась рыбка из озера чистого, из речки быстрой. Плачет сказка и не знает, что сказать, слово в горле стоит, словно сила какая-то в рот камней набила.
Да и не камни это из Страны Мертвых, с белых и бурых отрогов Бырранга, а руда колотая, из которой выплавляют тонны меди и никеля, а кроме этого — миллионы унций палладия, платины, родия, золота...
Слёзы сказки падают на землю, тонут в ягеле, в брусничке, на траву и на мох ложатся, по камушкам блестят, где не только жизнь, но и смерть переплетаются в вечном танце огня, разрухи и обновления. А эта пляска отдается тяжестью в горле и непонимание находит на людей, — откуда пришли тени, несущие следы нищеты в этот мир, где теперь прячется богатство, изъятое в недрах Земли, и когда же насытятся хозяева попираемой и разрушаемой страны?
****
Пьяный от нектара крупный мохнатый шмель шарахался по островкам из сочных трав, словно выпивоха после кабака не оставивший цель заглянуть по пути домой еще в другие злачные места и кабаки, но в них он уже долго не задерживался, подхватываемый ветром, носился и качался из стороны в сторону, возможно, загуляв, потерял свою норку и уже беспокоил своим поведением других обитателей тундры. И будто по вызову сердитых соседей, среди кочек, кустов и куртин явилась толстая росомаха с бесцеремонностью полицейского, мнущая широкими лапами травы, ягоды и цветы, вынюхивая гнезда и убежища мелких обитателей этого захудалого околотка. И заплутавший шмель чуть было не сел ей под фуражку, то есть на щетку черных толстых волос в надбровье и на нос, но тем же вихрастым ветром мигом был сдут в соседнюю кочку. А росомаха встревожилась, поймав в воздушных струях запах чужого и опасного для нее существа, она тут же превратилась в слух, потому что местный миропорядок нарушил посторонний звук, и не один, а сразу нагромождение треска, чавканья…
И обломок ракеты титановой давно упавший и принятый мхами издавал то и дело тонкий свист, будто бы продолжая полет, но уже никого не ослеплял и не тревожил, потому что давно уже облюбовал зеленоватые накипные споры лишайника… В нем и утопал. До изнеможения.
***
Геннадий Львович Талызин, глава Таймырского муниципального района, после каскада звонков, приема просителей, перебранки с помощниками сидел в своём кабинете со столами, заваленными картами, статистическими отчётами и сувенирами с национальным колоритом. На полке стояли выцветшие рамки-фотографии: вот он среди оленей, вот он пожимает руку местным старейшинам, вот он на фоне разлившегося после ледохода Енисея. Но сейчас эти фотографии, ему показалось, какие-то устаревшие, смотрели на него с тихим укором.
Ему на рабочий стол сегодня с утра принесли самый свежий и очередной документ: правительство России утвердило долгосрочные планы социально-экономического развития опорных населенных пунктов Арктической зоны до 207* года. В их числе агломерация Горнильск – Путым и поселок Диксон. А он уже раньше видел наброски этого федерального творчества. И удивился, что в них опять на несколько десятков лет вперед запланированы… обустройство дороги до аэропорта, ремонт и обновление давно уже изношенного жилого фонда, а заодно и изучение вопроса улучшения доставки и качества питьевой воды… Ведь эти же самые вопросы здесь решали до него, над ними морщат свои лица путымские специалисты и руководители сегодня.
И Геннадий Львович размышлял и думал про эту странную свистопляску постоянства перемен.
…Крутится земля, бегут года, мелькают дни. А здесь, на семидесятой широте, у населения все та же из года в год борьба со свалками мусора у подъездов, ремонт путымских дорог и установка вдоль них освещения, а также информационных систем, борьба с незаконным выловом биологических ресурсов, обкатывание очередного нового, присланного в неведомую глубинку из Красноярска назначенца на высокую должность чиновника – одни и те же заботы при каждом новом поколении. Одни уходят навсегда в списки почетных граждан Путыма, другие так и остаются безымянными северянами. Большинство из них съезжают обратно на материк, к могилам родственникам поближе.
На их место прибывают то и дело новые поселенцы. Некоторое время они еще сохраняя запал романтизма и свежести, активно борются с невзгодами захолустной жизни, затем год за годом помаленьку стираются, спиваются, дряхлеют. Некоторые еще рыпаются, пытаются выехать куда-нибудь на материк, да так и уходят в безвестное небытие и забвение, на всеобщую свалку костей и черепов, а им на смену опять из самых разных дряхлеющих российских закоулков заплывают по житейской реке уже новые еще не слишком отмороженные отряды соискателей лучшей доли и прибыли, и уже на авантюрном энтузиазме засучивают рукава.
Чтобы снова и с новым азартом бороться… с завалами мусора у подъездов, заниматься ремонтом дорог и информационных систем, между делом малость промышлять незаконным выловом биологических ресурсов. На том и складываются десятилетия, эпохи и целая летопись трудного освоения заполярных широт. Это толстая и потрепанная книга истлевших страниц из сгнивших надежд, отдельных страстей и возможностей. Однако тем, кто прямо сейчас включен в этот будничный азартный круговорот свершений и подвигов недосуг вникать в такого рода писания, не до размышлений, ибо жить-то хочется, причем жить здесь и сейчас! И что до того, что было когда-то?! И что до того, что когда-нибудь будет?
***
...У кого есть телефон, у того и правда. Сила – в телефоне. Хотя, конечно, все зависит от того, в чьих руках телефон и у кого повыше этажерка в государственной машине. И тогда по телефону можно решать любой вопрос.
Талызин закинул руки за голову, смотря на потолок, но очередной звонок вырвал его из раздумий. Он тяжело вздохнул и поднял телефон. В голосе слышалось раздражение, хотя он старался говорить ровно.
Опять звонят из Красноярска.
– Вы меня поймите! – объяснял он в телефон, переходя на крик. – У меня в бюджете нет ничего своего, то есть районного. Всё зависит от Красноярска! И хорошо, если Горнильск чего нам подбросит. У нас люди без работы сидят, да, правильно, спиваются, вешаются и стреляются! Но сейчас к нам пришла еще и эта «ОстНефть»! Разворачиваются! Это же, как второе пришествие! Сталинской индустриализации!
Собеседник на том конце, видимо, пытался что-то вставить, но Талызин не дал ему возможности перебить.
– Да-да, я понимаю, это сразу пять бюджетов Красноярска! А нам-то что с этого достанется? Два сборных домика и пять лодочных моторов на весь Таймыр? Да-да, и ещё оленина копченая. В масле! Из бензола. И в солярке…
Он резко с телефоном в руке поднялся из кресла и подошёл к окну, где открывался вид на синеватое небо и грязные серые городские дороги. На главной площади ветер колыхал на высоких мачтах флаги. Махнув рукой, словно прогоняя невидимых врагов, он продолжил:
– Пастбища оленьи, озёра и реки – они уже сейчас залитые нефтью! Химикатами. Тундра ободрана вездеходами! Енисею – второй реке России после Оби – скоро кирдык. А он ведь тысячу лет кормил людей и никакого бюджета не требовал!
Собеседник что-то ответил, но Талызин лишь устало выдохнул:
– Да я понимаю, что это федеральная программа, но у нас здесь люди живут! Не статистика, а люди! Ладно, работаю… – он бросил телефон в мягкое кресло и еще долго смотрел на него, словно тот и был виноват во всех его бедах.
***
ГДЕ-ТО В ГОРНИЛЬСКЕ
– Фуф! Не могу никак привыкнуть – по ним шмалят, по оленям этим, а у них глазищи, как яблоки огромные, только темные цветом, как опал шоколадный, такие огромные! Смотрят и смотрят… – проговорил Валерка, опустив взгляд на почерневший стол. В руке у него был стакан, наполовину наполненный мутной жидкостью. Это в Горнильске некоторые доморощенные сомелье так хитро разбавляли спирт – добавляли в него растворимый кофе. Чтобы осел на дно, придавив под собой сивушные всякие добавки и прибавки.
– А ты в глаза им не смотри! Дурачок! Шмаляй да шмаляй! – отозвался Петруха, опершись локтями о стол и вытирая ладонью потное лицо. – Чего уж теперь об этом думать? Сделано дело.
В деревянной хибаре на окраине Горнильска, окруженной покосившимся забором и обгоревшими от времени столбами, сидели двое. Это были Валерий, известный местным как Валерка Суховей, и Петр, прозванный Петрухой-зубастым. Оба сгорбились над самодельным столом, где стоял литровый пузырь с мутной коричневой жидкостью, и вяло переругивались.
– Слышь, наверное, кофе у тебя немножко того, не в кондиции. Видишь, муть какая-то стоит, не оседает! – нервничал Петруха.
– Говорил же я тебе, не надо нам туда соваться, – ворчал в это время Валерка, не вникая в слова сотоварища, он опрокинув очередную дозу шила. – Теперь и эти проклятые туши по всей реке, наверное, всплывают, и шуму от них только больше. Всех собак на нас спустят.
– А куда же не надо, Валера? Ты это скажи в лицо тем, кто нас туда и отправил! – огрызнулся Петруха, тыкая пьяно пальцем в сторону бутылки на столе. – Знаешь же, приказов начальства не обсуждается. Мы делаем, что велено. Кто нас слушать будет?
– А ты думаешь, им до нас дело есть? – хмыкнул Суховей. – Как затевали на переправе стрелять, так ведь и знали, что по трупам рано или поздно след найдут.
– След найдут, а нас – нет, – отмахнулся Петруха. – Это ты закрепи у себя в уме!
Мы – никто, и зовут нас никак. Да и кто проверять станет? Вся эта тундра – жопа безразмерная. Следы в воде тонут, а нас давно уже в расчет не берут.
Валерка снова налил себе и Петрухе, но взгляд его потемнел.
– А что, если найдут? Если всплывет, кто команду давал? Мы-то здесь в тепле дырявом сидим, а они на своих Канарах живут да радуются.
Петруха отхлебнул прямо из горла, чем и насторожил Валерку.
– Мне один из местных, не знаю, долганин он или нганасанин, говорил, что у оленей, как и у людей – глаза самое главное, они как бы душа от самой земли получена, дух ее какой-то! – Валерка подался вперед, будто искал в лице собеседника хоть намек на понимание.
– Что ты мелешь? Душа, дух, глаза?! Нагородил фантазий. Мне один из таких умников тоже грузил под водочку, что сама земля – это олениха, а то, что там трава всякая, мхи – так это будто бы ее шерсть! Да ты его знаешь, он языки изучает, байки тундровые, по фамилии Лабанаусках Гена, литовец сам. Я его спрашивал однажды: «А как ты сам на Таймыре оказался?» Говорит, что его родители из ссыльных, еще со сталинских времён местные лагеря прошли, комбинат наш поднимали из котлованов, лесные братья, короче, значит, фашики они недобитые…
– Но насчет души, если хочешь знать, так все говорят. И в тундре, и даже в нашей церкви люди про эти вещи тоже что-то знают.
– А ты поменьше слушай хрень всякую, особенно от этих, местных, – резко отмахнулся Петруха, осушив стакан одним глотком. – А то в полярную ночь в квартирке горнильской своей на стены полезешь – от мыслишек дурацких. Здесь многие на стены лезут, как начинается эта темнота. С крышей тогда, ну, чердаком, понимаешь, проблемы конкретно возникают. Пока пузырь не возьмешь, водочки стаканчик один, другой не опрокинешь…, – Петруха опять махнул рукой. – Да я же сам по телеку видел, врач из Москвы, он нас тут три месяца изучал, как влияет Север на психику человека, так вот он так и сказал: без пузыря здесь в полярную ночь никак! И лучше выпить, чем белочку дожидаться, и чтобы чердак не поехал.
Валерка отвел взгляд в сторону, нервно переставил посуду и закуску на столе.
– А ты, Петруха, не боишься, что кто-нибудь из них, местных этих, нас потом найдёт? Или узнает, что мы там натворили? Они ведь, говорят, как волки – след любой чуют, придут откуда не жди.
– Кто найдёт? Кто узнает? – Петруха усмехнулся, но в его голосе чиркнула едва уловимая нотка беспокойства. – Да кому мы нужны? Валера! Кто нас искать будет? У нас с тобой ни имени, ни роду. Вся эта тундра – она бездонная. Там следы в снегу тонут, а уж тем более – в воде.
– Может, оно и так, – нехотя согласился Валера, но в словах его не было уверенности. – Только вот глазищи эти оленьи из головы моей никак не выходят. Как глянут, так будто и спрашивают: зачем? Зачем, мол, это вы, братцы, смертушку вкруг себя наводите? А ответа нет.
– Хватит тебе! – Петруха рассерчал, стукнул кулаком по столу, так что бутылка подпрыгнула. – Не думай много. Это наша работа, понял? А глаза… Глаза они у всех одинаковые. Ты лучше думай, как жить дальше будем. Когда дело сделано, назад дороги нет.
Валерка молча налил себе еще и, прикрыв глаза, опрокинул стакан. Достал нервными пальцами из пачки сигарету, почиркал зажигалкой, закурил. Петруха тоже решил, что теперь в самый раз покурить.
- А ты знаешь, почему в Горнильске кругом почти что одни армянские сигареты?
- Какие завезли, такие и есть... - Валерке эта тема была совсем неинтересной, как говорится, по боку.
- Да потому что у нас теперь на шестьдесят девятой параллели Крайне Северный Кавказ! Товарищам из южных краев почему-то отдали все снабжение и все магазины. Да, и они же - главные скупщики почти что всей оленины и рыбы! Да ты посмотри, что творится в аэропорту! Людям проходу не дают, особенно из зоны прибытия, как будто все таксисты с тех самых загорелых краев собрались, а по-русски, вообще, еле-еле что говорят или понимают! Вот тебе и Север, экстрим, холодрыга, черная пурга и мороз почти что девять месяцев в году!- Петруха на этом выдохся. Хотел поговорить о чем-нибудь щипучем, побуровить на общие темы, ан, ничего не получилось. Осталось что курить дальше и пить.
В комнате повисла тишина, нарушаемая только редкими хлопками ветра за окном. Оба знали, что забыть им свои недавние приключения на реке и в тундре скоро вряд ли удастся.
«Над рекою расстилается туман. Никогда я не прощу тебе обман, – запел в это время вдруг совсем уже расслабленный спиртягой Петруха. – Говорила, что ты любишь… А сама? А сама ты не лю-ю-била-аа никагда!»
* * *
Камень молчания
© Copyright: Николай Боярчук, 2025
Свидетельство о публикации №225113000795
Свидетельство о публикации №225113000795
Рецензии