Почти. 2 главы

Иван Аркадьевич безумно любил одну даму, но любил любовью странною, больной и навязчивой, смешанной с собственными комплексами и неуверенностью в себе. Человек он был непрактичный, хозяйство вел кое-как, всё время на кого-то надеялся и чего-то ждал. Внешности был приятной: светлые волосы, ямочки на щеках, хорошее чувство юмора. Создавался приятный образ, имеющий возможность очаровать дам. Вот и Елена Сергеевна повелась на эти милые ямки и сама попалась в яму, кишащую коварством и злобой; об этом и поведется сие повествование.

Началось всё в чудный летний день, пропитанный светом и звуком шебуршащих крылышек бабочек и прочих крылатых. Сидела Елена на своей скамейке в саду и размышляла над своим положением касаемо мужчин и романтики; мысли привели к тому, что она вдруг поняла, что ей нужна какая-то история, какие-то немыслимые и всепоглощающие чувства. Доселе отношений у этой дамы не бывало, и ничего о них она знать не знает, но очень оказывается хочет. В это мгновение, как будто повелению её мысли, мимо прогуливался Иван, наслаждаясь видом вокруг, как в его поле зрения попала Елена. Их взгляд сошёлся, и она вся сжалась от чувства, промелькнувшего в ней. Чувства словно буря закружились в её сердце и душе. Иван же, увидев прекрасные черты Елены, был поражён, но испытал не столь красочные чувства, как она, а больше плотоядные: желание обладать красивым. Он перегнулся через забор и вежливо поприветствовал даму, ожидая, что она пустит его за ограду. Но в Елене появился какой-то неведомый страх и стеснение, которое сковало её голос; она просто помахала рукой и залилась алым румянцем. После того как Иван скрылся из виду, Елена в панике забегала по участку; в её голове проносились мысли, разъедавшие её и её чувства, ощущение того, что она всё упустила, приобрела и сразу потеряла. Но она была женщиной рассудительной и не давала себе отчаиваться: вскоре она привела свои мысли в порядок, убедив себя, что даме негоже первой пускать к себе кавалера.

Ивана же, в свою очередь, одолевали смятения и негодования: как, его, не пустили во двор! Но он по натуре своей был завоевателем, и это подстегнуло его добиться и привязать к себе Елену. Всю дорогу домой он размышлял о произошедшем, и только удар лба об калитку заставил его вернуться в реальность. Он осторожно зашёл к себе на участок, весь разрываемый идеями завоевания. Запретный плод всегда сладок, а тот, который тяжело достать, — ещё слаще.

Но нужно было приводить свои мысли и чувства в порядок, так как вечер обещал быть насыщенным. Он получил приглашение на торжество к одной знатной даме этого города. Он знал, что его пригласили из-за приятной наружности и умения повеселить; ему это льстило. Но смущало его то, что в городе он имел репутацию кутилы и сердцееда, не умеющего ответить взаимностью, и знал, что женщины, приглашённые на мероприятие, осведомлены о его похождениях. Он боялся, что и Елена обо всём этом узнает, и его завоевания превратятся в игру без выигрыша.

Путь к дому знатной дамы оказался красочным и приятным. Места, по которым шёл наш герой, были невероятно притягательны; природа вокруг дышала и радовала глаз. Подойдя к дому, он испугался от неожиданно вылетевшей из двери дамы и чуть не зашибившей его; этой дамой оказалась Елена. Она была возбуждена и куда-то летела, подняв подолы своего платья; сердце молодого ловеласа сжалось, и боль отдалась по всему телу. Мысли одолели его: что с ней, куда она, вернётся ли она на праздник? Иван стоял, будто поражённый молнией, вглядываясь в исчезающую фигуру. Её шаги звенели в ушах, как набат. Он не знал, что делать: бежать за ней? Подождать здесь, прикинуться, что ничего не видел? Или просто вернуться домой и забыть всё, как странный сон?

Но забыть он не мог.

Что-то дрогнуло в нём в этот миг, впервые за долгое время. Сердце, давно прикрытое щитом ироний и мелких побед, забилось иначе — тревожно, болезненно, живо. Он хотел бы крикнуть ей вслед, но язык не слушался. Он хотел бы броситься за ней, но что бы он сказал, если бы догнал?

Он не решился. Повернулся и вошёл в дом, как в тень. Вечер был всё ещё впереди, но внутри уже сгущалась ночь.

А Елена бежала, не разбирая дороги, словно ветер подхватил её подол и нес куда-то прочь от ясного, благополучного, а потому до ужаса нестерпимого настоящего. Она остановилась у старой липы у поворота, там, где можно было спрятаться от глаз, и людей, и собственных. Сжала в пальцах носовой платок, не замечая, как ткань смялась и промокла — не то от слёз, не то от пота. Сердце билось, как пойманная птица, и душа не могла угомониться.

«Почему ты сбежала, как только увидела его?» — спрашивала она сама себя. Ответов не было. Только смутная боль в груди, будто кто-то наступил на невидимое стекло внутри. Она чувствовала, что что-то было в его взгляде. Что-то нешуточное. Но тут же, словно тень, сомнение: может, показалось? Может, он смотрел не на неё, а сквозь неё? Как на красивую картинку, которую потом положат обратно в ящик и забудут?

Он ведь такой… Все говорят: красив, обходителен. И пустой. Или не пустой?

Она не знала. И именно это незнание было невыносимым. Елена не умела играть и притворяться не хотела. Она жила чувствами, но не умела их выражать. Слово «страх» для неё было слишком прямолинейным. Это было что-то другое — стыд, быть может? Стыд того, что она хочет слишком многого.

А главное, она знала, что с ней всегда так. В её жизни было немало «почти» — почти признания, почти встречи, почти счастья. И каждый раз она останавливалась на краю, как будто боялась сделать шаг навстречу. А потом всё рушилось.

Глава 2

Позднее, когда сумерки уже обволакивали улицы, а в зале дома знатной дамы мерцали свечи и звенели бокалы, Иван танцевал, окружённый шелестом платьев, женским смехом, скрипками, витавшими в воздухе, как мотыльки. Но внутри он был полон тревоги. Он искал глазами Елену.

Она стояла у окна, повернувшись вполоборота, в тени, в платье, которое будто поглощало свет. Никто с ней не разговаривал, но она, казалось, и не стремилась. Она наблюдала. Она ждала. Или пряталась от него?

Он хотел подойти. Очень хотел. Но ноги будто вросли в пол. А потом кто-то подошёл к ней раньше него — молодой человек, чересчур оживлённый, со слишком звонким смехом. И Елена… улыбнулась. Не из вежливости, нет. Искренне. Иван испугался этой улыбки; его сердце сжалось.

Скрипка смолкла. Иван стоял у подноса с бокалами и делал вид, что выбирает, хотя все его мысли были о том, как подойти. Он уже не просто хотел — он нуждался в этом.

Словно почувствовав его взгляд, Елена обернулась. Их глаза встретились, и в этот раз никто не отвёл взгляд. Тишина между ними была как коридор: длинный, звенящий, усыпанный шагами, которые ещё не сделаны.

Он подошёл.

«— Вы, оказывается, умеете исчезать, — сказал он, и голос его звучал спокойно, даже с лёгкой усмешкой. — Но внутри всё горело.

— А вы, как оказалось, умеете появляться неожиданно, — ответила она мягко, чуть тише, чем хотела бы. Улыбнулась, чтобы скрыть дрожь.

Молчание.

Он смотрел на неё, ища слова, которые могли бы объяснить, оправдать, даже извиниться. Но всё, что шло на ум, казалось либо слишком пустым, либо слишком серьёзным.

— Я, признаться, был удивлён, увидев вас у этого дома.

— Я тоже была удивлена.

Она посмотрела в сторону, словно сама испугалась своей прямоты. Воздух стал гуще.

— Вы, знаете ли, нечасто теряюсь. Но в тот момент, в саду… — он запнулся. — Показалось, будто мы встретились не случайно. Глупо, наверное.

— Почему глупо? — её голос чуть дрогнул. — Мы же всё время чего-то ждём, не так ли? И в какой-то момент думаем, что вот оно. Только не знаем, что с этим делать.

Он чуть подался вперёд, хотел сказать: «Я думал о вас всё это время. Я не могу выкинуть вас из головы. Мне страшно, как редко бывает страшно взрослым людям». Но вместо этого сказал:

— Вы прекрасно выглядите сегодня.

Она поблагодарила, как-то особенно тепло. И в её глазах было: «Скажи. Скажи, наконец. Я здесь. Я слышу».

Но он не сказал. Потому что не был уверен. Потому что боялся быть осмеянным, отвергнутым, разоблаченным в собственной слабости. И она не спросила. Потому что не хотела казаться навязчивой, глупой, слишком «влюблённой».

— Мне, наверное, пора, — сказала она, когда пауза стала невыносимой.

— Уже?

— Да. Спасибо за… разговор.

— Он был… почти, — сказал Иван.

Она кивнула.

— Да. Почти.

И ушла.