Русалочка

— Совсем уже совесть потеряли! — с возмущением подумала Аграфена Марковна, выплёвывая изо рта прядь волос промчавшейся мимо наездницы.

Графиня (как её шутливо величал муж) не спеша бродила по тропинкам парка, выгуливая той-терьера по кличке Гавнюшка, когда в опасной близости от неё, не обращая внимания на окружающих и болтая по мобильнику, пронеслась юная велосипедистка. Женщина только открыла рот, чтобы предостеречь, но призрачное видение уже исчезло, оставив после себя резкий аромат унисекс-духов, столь любимых современной молодёжью, и несколько волосков во рту.

А всё-таки как красивы и женственны длинные волосы у школьниц… В её время это скорее было исключением, — с сожалением подумала она, следуя за натягивающим поводок песиком и вспоминая.

Её всегда восхищали длинные локоны, ниспадающие каскадом на плечи и спину. Так выглядели все красавицы-героини книг и фильмов, и маленькая Груня, расплетая вечером косу и расчёсываясь на ночь, часто представляла себя то принцессой, заточённой в башне и ожидающей своего рыцаря, то Василисой Прекрасной. С развевающейся на ветру гривой можно было побегать только летом на даче. Русо-золотистые пряди переливались на солнце, вызывая восхищение деревенских парней всех возрастов, которые ходили за девочкой, как стадо надоедливых гусей, к неудовольствию бабушки, периодически их отгонявшей.

Иногда в гости приезжал папин лучший друг Марат со своим странным, нелюдимым сыном. Мальчик сторонился всех, но к Груне относился с каким-то благоговейным почтением и обожанием, ходил за ней как привязанный. Особенно ему нравились её волосы. Он всё время норовил их потрогать и посвящал им длинные, замысловатые стихи. От прикосновений девочка брезгливо уворачивалась, но стихи её льстили, и позже она даже жалела, что они не сохранились и забылись. Смутно помнилось только, что в одном из них она сравнивалась с русалочкой, окутанной золотыми волосами, выныривающей из морских глубин на погибель ничего не подозревающим добрым молодцам.

Советские школы, строго следившие за моральным обликом учениц, не разрешали ходить с распущенными волосами, и все мамы по утрам изощрялись в придумывании всё более сложных причёсок, стараясь перещеголять друг друга. Позже, лет с одиннадцати, Груня, выглядевшая значительно старше своего возраста, выходя из школы, расплетала косу и прятала бант вместе с красным галстуком в портфель по дороге к метро. В вагоне она чувствовала себя роковой красавицей, как во время детских игр, ловя на себе заинтересованные взгляды представителей противоположного пола, и сожалела, что ехать нужно всего одну остановку.

Косы она лишилась неожиданно и болезненно в шестом классе.

Семья владела домиком в деревне под Калугой, где дети проводили летние каникулы под присмотром бабушки и периодически наезжающих родителей. Удобств в доме не было: туалет и летний душ с холодной водой находились на улице. Раз в неделю бабушка с Груней и её младшим братишкой ездила в Калугу, в баню у вокзала. Девочка ненавидела эти поездки: раздеваться при братишке было неловко (бабушка не видела в этом ничего зазорного, да и девать его было некуда), а саму баню с её гамом, грохотом падающих шайек и толпой скользких от мыла толстых женщин, случайно касавшихся её в тесноте, она терпеть не могла.

С облегчением Груня вздохнула, когда к их отдыху присоединился отец, взял мытьё брата на себя, а заодно решил подстричь обросшего за лето малыша в привокзальной парикмахерской.

Вернулись в Москву в конце августа. В последний вечер перед школой, когда форма была приготовлена, а портфели собраны, семья уселась за чаепитие.

— Ну что тебе спокойно не сидится? Что ты всё крутишься и чешешься? — попыталась приструнить бабушка брата.

Тот пожал плечами и продолжил остервенело чесать голову.

— А ну-ка подойди сюда, на свет, — прищурился отец. Развёл пряди и… о, ужас! На чёрных, блестящих кудряшках оказались белые точечки, а в проборе сновали крошечные жучки.

— Кошмар! — завопила чистоплотная предводительница семейства. — Как такое возможно в интеллигентной еврейской семье?! Я говорила вам, что нельзя в эти парикмахерские ходить!

Чаепитие забыли. Посреди кухни поставили большой таз, налили горячей воды, смешанной с шампунем и керосином, и дважды вымыли брату голову. Потом отец, посовещавшись с бабушкой (маме слова не дали, да и особо не хотелось), для верности обрил его налысо машинкой… и повернулся к Груне.

Девочка замерла от недоброго предчувствия.

— У меня всё нормально, — прошептала она помертвевшими губами и с ненавистью взглянула на ничего не подозревающего брата.

Папа проверил — да, всё было чисто, но это его не убедило:

— Это вопрос времени, а керосином такую копну не промыть. Надо стричь!

В глазах мамы и бабушки сочувствия Груня не нашла: им уже до смерти надоели утренние упражнения с бантами.

На следующий день отец повёл её в салон. Парикмахерши охали и ахали, восхищались густыми волосами (о вшах, разумеется, никто не говорил) и отказывались стричь такую красоту.

Но харизматичный, авторитетный отец-доктор сначала рассыпался в комплиментах мастерицам, а потом строго приказал:

— Стригите!

Аграфена сквозь слёзы увидела, как упала первая длинная прядь, а затем зажмурилась и не открывала глаз до конца экзекуции.

— Готово! — объявила мастер.

Груня посмотрела в зеркало. На неё смотрело лицо, похожее на симпатичного пажа из экранизации сказки «Золушка», со слегка вьющимися до плеч волосами. Она вздохнула, сползла с кресла и, не поблагодарив, грустно поплелась к выходу.

Одноклассницы встретили новую причёску с одобрением и энтузиазмом, как признак прогресса и взросления, а уж когда в следующий раз Груня подстриглась под только начинающий входить в моду сессон, за ней потянулись последовательницы, и постепенно в классе осталась только одна коса — у вечной отличницы Натальи Шапочкиной. Да и то сказать: толстенная коса ниже пояса была единственным украшением в целом невзрачной и полной зубрилы, и лишаться такой красоты было совсем неразумно. Хотя и это её не спасало, если уж быть до конца честной: кого посимпатичнее и попроще мальчишки всё время дёргали за такую косу, чтобы привлечь внимание, Наталью же безобразники обходили стороной, не имея особого желания связываться и понимая, что всё равно ничего не добьются.

Новая причёска требовала усилий почище косы: из завалявшихся в доме посадских платков был сооружён обруч-жгут, и после мытья головы дочь с мамой по очереди укладывались на ночь, накрутив волосы на это сооружение. Спать было неудобно, зато утром — красота налицо. В зависимости от направления получалась то Эдита Пьеха, то Мирей Матье.

Боже, как же давно всё это было… — вздохнула Аграфена Марковна, сворачивая на очередную аллею.

Планам отрастить волосы заново не суждено было осуществиться, и за последующие годы женщина опробовала на себе все модные парикмахерские тенденции: сессон сменился гарсоном, потом — асимметрия, гаврош, каре, бобы, каскады, паж, пикси, опять каре, их комбинации…

За размышлениями Аграфена не заметила, как пёсик дотащил её за поводок до дома. Гавнюшка считал, что «сделал дело — гуляй смело», и все эти долгие выгулы с упражнениями нужны для гоночных собак, а малышам гораздо комфортнее дома. Как только хозяйка открыла дверь, он выскользнул с поводка и рванул на своё любимое место на диване.

Аграфена Марковна задержалась у большого зеркала в прихожей. В нём отразилась подтянутая миловидная женщина с короткой стрижкой и в больших очках с затейливой роговой оправой, которые одновременно подчёркивали красоту глаз и скрывали недостатки.

— Красотка, — решила она. — Всё-таки не зря эксперты говорят, что короткие стрижки более элегантны и молодят.

Она послала своему отражению воздушный поцелуй и пошла заниматься домашними делами.