Заметки читателя поэзии

купить можно на Озоне

У горы Волошина. Литературные портреты участников Волошинского фестиваля | Харченко Вячеслав Анатольевич

https://ozon.ru/t/2zKSbmu

Книга 2025 года в номинации "Концепция" премии "Независимой газеты" литературного приложения "Ex libris"

Литературные портреты участников Волошинского фестиваля в Коктебеле (2003 – 2021 гг)

Харченко Вячеслав

Харченко Вячеслав Анатольевич. Родился в 1971 году в Краснодарском крае. Закончил МГУ им. Ломоносова. Проза и стихи печатались в журналах Новый мир, Знамя, Октябрь, Арион, Волга и др. Автор десяти книг прозы и стихов. Лауреат Волошинского литературного конкурса.Живет в Алуште.
harchenko_slava@mail.ru



Автор благодарит Александра Барбуха
за доброжелательные советы и
всемерную поддержку.

Оглавление
Вместо предисловия 5
Бахыт Кенжеев 5
Алексей Цветков 9
Юрий Кублановский 11
Кирилл Ковальджи 14
Андрей Василевский 16
Владимир Алейников 18
Светлана Василенко 19
Саша Соколов 21
Андрей Поляков 22
Алексей Пурин 24
Павел Крючков 26
Ольга Сульчинская 26
Геннадий Калашников 28
Александр Тимофеевский 30
Александр Анашкин 31
Евгений Мякишев 33
Алексей Рафиев 37
Ната Сучкова 38
Алексей Ефимов 42
Андрей Новиков 43
Елена Семенова 45
Наталия Демичева 46
Герман Власов 48
Данила Давыдов 51
Булгаковский салон Андрея Коровина 53
Елена Левина 54
Юрий Коньков 56
Алёна Бабанская 58
Алконост и Гриша Петухов 61
Александр Переверзин 64
Дмитрий Плахов 68
Дмитрий Легеза 70
Даниэль Орлов 72
Ирина Евса и Анна Гедымин 73
Алиса Поникаровская 76
Рука Москвы (Рукомос) 77
Дмитрий Мурзин. 80
Ганна Шевченко 82
Ербол Жумагулов 84
Мария Маркова 86
Евгений Никитин 89
Алексей Алехин 92
Журнал «Сетевая поэзия» 94
Геннадий Каневский и Анна Рус 97
Алексей Свинухов 101
Александр Чернов 102
Ольга Аникина 103
Елена Усачева 106
Александр Либуркин 107
Ирина Горюнова 107
Илья Леленков 109
Евгений Степанов 113
Лев Болдов 115
Лера Манович 117
Вадим Месяц 119
Александр Кабанов 121
Елена Лапшина, заплыв журнала «Октябрь», клуб «Классики ХХI век» 122
Дмитрий Коломенский 123
Саша Николаенко 125
Дмитрий Артис 126
Евгений Сулес 128
Владимир Шевчук и сайт ТЕРМИтник-поэзии 128
Лилия Газизова 131
Елена Исаева и студия «Луч» 133
Ян Шенкман (признан иноагентом) 133
Виктория Лебедева 135
Борис Панкин 136
Михаил Квадратов 139
Станислав Ливинский и «Кавказская ссылка» 141
Виталий Науменко 144
Татьяна Бориневич 147
Дмитрий Тонконогов 149
Алексей Остудин 151
Юрий Ракита 153
ЛИТО ПИИТер 155
Максим Гликин (признан иноагентом) 156
Мария Ватутина 157
Светлана Михеева 160
Николай Коляда 162
Илья Плохих 162
Вадим Жуков 164
Анна Маркина, Евгения Баранова и журнал «Формаслов» 166
Катя Малиновская. 167
Иван Клиновой 170
Глеб Михалев 173
Леонид Костюков 175
Александр Зайцев 177
Элина Сухова 178
Дарья Верясова 179
Андроник Романов 182
Владимир Шпаков 184
Михаил Свищев 184
Анжела Богаченко 186
Наталья Полякова 187
Вселенная Андрея Коровина 192
Дополнительные главы 195
Яна-Мария Курмангалина 195
Анна Аркатова 196
Всеволод Константинов 198
Андрей Гришаев 200
Ирина Каренина 202
Елена Жамбалова 203
Елена Гончарова 205
Анна Трушкина. 207
Елена Генерозова 209
Нина Демичева и Эдуард Ротарь 211
Сергей Золотарев 213
Анна Долгарева 215
Андрей Баранов (Глеб Бардодым) 217
Сергей Шестаков 218
Дмитрий Макаров 220
Андрей Орлов 222
Сергей Городенский (Ржавый Ангел Го) 225
Евгений Лесин 226
Баранова, Евгения Джен 228
Анна Павловская 232
Алена Каримова 234
Вячеслав Харченко: Поэт сердца и русской души 235
Елена Лапшина 238
Моя мозаика 240
Предисловие 240
Игорь Меламед 241
Фёдор Сваровский 242
Дмитрий Воденников 245
Евгений Бунимович 248
Владимир Гандельсман 250
Андрей Вознесенский 252
Инна Кабыш 254
Вера Павлова 255
Дмитрий Мельников 258
Николай Звягинцев 260
Ольга Ермолаева 263
Валерий Лобанов 265
Александр Анашевич 269
Алексей Тиматков 271
Ольга Рычкова 273
Глеб Шульпяков 275
Ольга Родионова 277
Алексей Парщиков 279
Елена Исаева 280
Алексей Рафиев 283
Андрей Чемоданов 288
Александр Ерёменко 291
Владимир Вишневский 294
Игорь Губерман 295
Дмитрий Веденяпин 296
Инга Кузнецова 297
Роман Ненашев 300
Андрей Полонский 303
Константин Гадаев 307
Юрий Кублановский-2 310
Заключение 312




Вместо предисловия

Поэт Мария Затонская попросила меня написать критическую статью об ушедших поэтах Волошинского литературного фестиваля, который проходит с 2003 года уже более двадцати лет в Коктебеле. Я отказался. Во–первых, ушедших поэтов не существует, они живут, если это были поэты. Во–вторых, я не критик, стихи я помню неотчетливо, строки у меня путаются, голоса, произносившие эти строки, перемешиваются, что я о них могу написать критического, к тому же я не филолог, к тому же сказали, что это должно быть не эссе. Отправил Марию Затонскую к поэту и критику Герману Власову, но Герман Власов вернул Марию ко мне обратно.
Волошинский фестиваль организовал Андрей Коровин. Ему помогали. Например, Наталия Мирошниченко, заместитель директора Дома–музея Волошина. Основные участниками были, так называемые, поэты сетевые, поэты круга Рукомоса и ЛИТО Пиитер. Именно они и ездили в Крым читать свои стихи, именно они и подавали свои работы на рассмотрение жюри, высокого ареопага, но всегда, на протяжении всей 22–летней жизни Волошинского фестиваля его участниками также являлись и высокие гости, поэты, создавшие себе имя намного ранее, поэты на поколение старше нас. Им сейчас лет по 70 – 75, кто–то из них уже ушел из жизни, кто–то еще здравствует и активно пишет. Они приезжали, как гости или как члены жюри, они вели свои мастер–классы, они читали с уютной сцены Дома–музея Волошина свои стихи, некоторые вели активный образ жизни, кто–то был затворником.
Вот об этом поколении волошинцев я и хотел в начале написать статью, но в процессе статья превратилась в книгу, а писать я стал не только о старшем поколении, но обо всех, кого помню и люблю, зачастую даже если они и не были на фестивале, но как–то входили в круг любимых мною поэтов, прозаиков, критиков и художников.

Бахыт Кенжеев

Бахыта Кенжеева все любили, и он всех любил. Он был на Волошинском фестивале не менее трех раз. Он относился к тем людям, от которых шел свет, которые собирали вокруг себя читателей и поэтов. Он первый из больших авторов дал свои стихи в журнал Рукомоса «Сетевая поэзия» и всегда любил молодость. Кенжеев и был сама молодость. Открытый, смеющийся, веселый, акынный. Он и читал свои стихи со сцены, как акын. Он в такт двигал левой рукой, покачивался, иногда прерывал свое чтение на глоток воды, и я боюсь, что в его бутылочке была отнюдь не вода. Поредевшие его волосы развевались на ветру. Какой–то иконный ареол образовывали его волосы, они шевелились, они сверкали, а он то ли пел, то ли играл на домбре. Акын, что с него взять.
Когда он читал, то казалось, что вся его эмиграция – это дурацкая ошибка, блажь, чушь. Вот где ты есть, вот где ты нужен, вот где ты живешь по–настоящему, вот где твои настоящие читатели. Они сейчас возьмут тебя на руки, вы купите пару бутылочек розового вина «Монте Руж» и после окончания вечера пойдете к морю, слушать море и чаек, купаться, радоваться, петь, читать стихи. И Кенжеев будет читать стихи, возможно, даже не свои, чужие, великих поэтов прошлого, и мы будем читать стихи, а самое главное Кенжеев без какой–либо позы гениальности будет слушать стихи молодых поэтов, а еще, самое главное, не давать им оценки, потому что акын не может давать оценок, он не критик, он философ, а философу, что стихи, что море, что Коктебель, что сияющая бездна, что ночная набережная – все едино.
Ну и романы. Да были романы. Кенжеева любили женщины (и молодые женщины), это нормально. Свет должен тянуться к свету, а женщины – это свет.
Кенжеев лучше всех из известных мне мэтров понимал слово братство. Ты можешь быть дворником, слесарем, врачом, бомжом, мэром, программистом, блогером, ассенизатором, чиновником, но здесь в Крыму, сочинив пару бессвязных строк, мы тебя принимаем в братство поэтов. Вот тебе татарская шапочка, вот тебе бутылка вина, вот тебе шашлык, вот тебе пара веселых подружек, рапаны и креветки – и ты наш, ты вечно наш, тебе от нас не уйти. Ты нас теперь не бросишь. Ты познал. Ты поэт, пусть и сочинил всего две строки, пусть и приехал на последние деньги, пусть ты валяешься в канаве или спишь в отеле Камелия–Кафа, ты наш.
Кенжеев был наш. И все это понимали, и он это понимал, и он понимал, что жизнь поэта бесконечна, даже если ты написал две строки. Даже если ты ничего не написал. Не важно.
А еще Кенжеев вел мастер–классы и был в жюри.

* * *

под ветром сквозь ночные стекла
под ним душа моя продрогла
как весело и как давно
сирени веточка засохла
в стакане вымерло вино
неслышно бегают минуты
в ночные тапочки обуты
один мышонок в шесть минут
и дремлет человек как будто
слепые ангелы поют
а главный видит через щелку
как он плутует втихомолку
бутылку тащит с ледника
и жизни медную иголку
вытаскивает из виска
ах счастье веточка сирени
застывшая в прощальном крене
когда разъехались друзья
чужим садится на колени
ночная музыка моя
а мы чужих детей качали
на пьяных праздниках молчали
не умирали никогда
зачем же майскими ночами
печальны наши города

* * *

От райской музыки и адской простоты,
от гари заводской, от жизни идиотской
к концу апреля вдруг переживаешь ты
припадок нежности и гордости сиротской –
Бог знает чем гордясь, Бог знает что любя –
дурное, да свое. Для воронья, для вора,
для равноденствия, поймавшего тебя
и одолевшего, для говора и взора –
дворами бродит тень, оставившая крест,
кричит во сне пастух, ворочается конюх,
и мать-и-мачеха, отрада здешних мест,
еще теплеет в холодеющих ладонях.
Ты слышишь: говори. Не спрашивай, о чем.
Виолончельным скручена ключом,
так речь напряжена, надсажена, изъята
из теплого гнезда, из следствий и тревог,
что ей уже не рай, а кровный бег, рывок
потребен, не заплата и расплата –
так калачом булыжным пахнет печь
остывшая, и за оградой сада
ночь, словно пестрый пес, оставленный стеречь
деревьев сумрачных стреноженное стадо...

***

Когда пронзительный и пестрый
горит октябрь в оконной раме
бокастым яблоком с погоста,
простудой, слякотью, кострами -
еще потрескивает хворост,
страница влажная дымится,
но эрос сдерживает голос,
и сердцу горестное снится.
А где-то царствует иная
страсть - только я ее не знаю,
заворожен своей страною,
то ледяной, то лубяною.
Шуршит песок, трепещет ива,
ветшает брошенное слово
на кромке шаткого залива,
замерзшего, полуживого,
где ветер, полон солью пресной,
пронзает прелестью воскресной,
где тело бедствует немое,
и не мое, и не чужое -
лишь в космосе многооконном
бессмертный смерд и князь рогатый
торгуют грозным, незаконным
восторгом жизни небогатой...




Алексей Цветков

Когда я увидел Алексея Цветкова, то вспомнил Флавия Аэция – последнего римлянина, хотя внешность Алексея Петровича к этому не располагала. Он был худ, небольшого роста. Сед. Нахмурен. Он хромал. У него была палочка. У него была военная кепочка.
Алексея Петровича нельзя было назвать Алексей, он был Алексеем Петровичем. На вечере он читал и ранние стихи. Я запомнил свой любимый стих о Люблинской Московской больнице из книги «Дивно молвить». Понимаете, Цветков, был трибуном. Он читал свои стихи, как воззвания, ему было важно отношение зала и отклик читателя, ему всё было важно, любая мелочь, любое движение. Казалось, что Цветков должен быть на баррикадах, в бурлении, в толпе, взывать, он должен владеть умами и нести вечные истины о справедливости, о долге, о любви, о войне, о мире, но читал–то он очень проникновенные лирические стихи, и это несоответствие трибуна и глашатая с лирикой, так оглушающе действовало на публику, что оторваться от стихов было невозможно. Он был настоящий карбонарий Великой Французской Революции. И видимо он любил революции, он любил борьбу, споры и поиски. Он был гуманистом в трактовке Западно–Европейской цивилизации. Вольтер. Дидро и пр.
И мастер–классы по поэзии он вел так же. Ему было важно сказать истину. Ему было важно, чтобы молодой поэт нашел свой путь к правде и поэзии, и эту правду Алексей Петрович и озвучивал, пускай она и была нелегкой и нелицеприятной. Пускай молодой поэт и страдал. Сейчас, через события, ты понимаешь, что путь к правде тернист и неясен, но вся жизнь Алексея Петровича была путем к правде, как он это понимал, как он понимал правду.
Мне кажется, что хорошие посиделки, доброе вино, приятное женское общество способствовали тому, чтобы Алексей Петрович и дальше писал свои замечательные стихи. Алексей Петрович был тверд, но Крым его смягчил. Мне кажется, последний римлянин чувствовал себя в Крыму, как дома. Крым и есть наш дом.

* * *

куранты в зените ковали века
река соблюдала блокаду
ходил на гитарные курсы в дэка
затем подучился вокалу
с трибун присягали твердили в трубу
напрячься и времени больше не бу

досуги и дни пропадают в дыму
куранты лютуют далече
в хрустальном пейзаже проело дыру
жуков перелетное вече
раздолье зенита реки ширина
проснешься и времени больше не на

нас в кадре росы ненароком свело
биенье немецкой пружинки
из туч левенгук наставляет стекло
на тщетные наши ужимки
в теснине проспекта удобно видна
оставшихся дней небольшая длина


любовь

взгляни сестра как незаметный клин
твою скалу раскалывает в ливень
он существует потому что был
где кровь распластана лучами линий
сложив живые участи в мешок
и в полночь прочь украдкой конокрада
ты совершила правды на вершок
но без любви нам правда не награда
с той стороны откуда солнце гость
остался дом потомку на поруки
венчанный ясенем и грудь подруги
вдруг опалит когда наполнит горсть
пусть к старости песок струится строже
и серебро по кремнию длинней
он слово дал и возвратится к ней
не тронь его он мой и мертвый тоже
свирелью ясеневой в три ствола
шепчи шопен мазурку или скерцо
все сбудется и правда не твоя
умолкнет мозг но не затмится сердце

Юрий Кублановский

Юрий Кублановский на Волошинский фестиваль приезжал один раз, в 2015 году. До этого я слушал его стихи в Москве, в 1998 году в студии «Луч» Игоря Леонидовича Волгина. После возвращения Юрия Михайловича из эмиграции он представлял свою книгу «Число» – лучшие его стихи за 60–90 годы. Кублановский читал вдумчиво. Он и в 2015 году на Волошинском читал вдумчиво. Орнаментальный стих Кублановского сразу же захватывал слушателя, но в него надо было войти, как входишь в поток чего–то неизвестного, но притягательного. Над всеми его стихами витал дух какого–то прекрасного заряженного действа. Кто–то сказал: «византийства». Довольно высокий ростом он читал загадочно и с паузами. Рядом с ним сидел Андрей Поляков.
В Партените в Крыму живет давняя подруга его семьи Ольга Дарфи.  В 2024 году Кублановский с семьей приезжал к ней в Партенит и оставил книги с автографами моим Симферопольским друзьям прозаику Александру Барбуху и поэту Андрею Полякову.

*

Вчера мы встретились с тобой,
и ты жестоко попрекала
и воздух темно-голубой
разгоряченным ртом глотала.
Потом, схватясь за парапет,
вдруг попросила сигарету.
Да я и сам без сигарет
и вовсе не готов к ответу.

Там ветер на глазах у нас
растрачивал в верхах кленовых
немалый золотой запас
в Нескучном и на Воробьевых…

Да если б кто и предсказал,
мы не поверили бы сами,
сколь непреодолимо мал
зазор меж нашими губами.
Сбегали вниз под пленкой льда
тропинки с поржавевшей стружкой…
И настоящая вражда
в зрачке мелькнула рысьей дужкой.

Спор

Как думает вчерашний школьник
о том, куда пойти учиться,
так ветра творческого дольник
еще в моей груди стучится.

И в три часа сентябрьской ночи
я часто думаю о главном:
о нашем будущем — короче,
о тайном, сделавшемся явным.

Хоть кровожадные ацтеки
пришли на смену смирным инкам,
нельзя не видеть в человеке
природу, сродную былинкам.

И есть Москвы-реки верховье,
где ты навек моя невеста.
Там черных аистов гнездовье,
с трудом срывающихся с места.

Про молчаливые разборки
они едва ли вспомнят наши,
когда осенние пригорки
внизу прогнутся, будто чаши.

Но там ли, здесь ли, где шагаю
сейчас один я отрешенный,
мы разрешаем, дорогая,
наш давний спор неразрешенный…


Под Вязьмой

Есть место им в полях России…
Пушкин

На весях Вязьмы минувшим летом
гостил, — где некогда в аккурат
под старой липой с подсохшим цветом
спал на походной кошме Мюрат.

 Есть безответная, вероятно,
загадка, кто б ни давал приказ,
в немотивированных затратных
бросках в Россию армейских масс.

 Живой, как пишется в сводках, силы
без счёту тут полегло, и вот
теперь поля её суть могилы
своей и многих чужих пехот.

И только певчие невидимки
их тут и чествуют в заревой
слоящейся по бурьянам дымке
ещё при звездах над головой.

2014



Кирилл Ковальджи

Кирилла Ковальджи тоже все любили, но если Кенжеева любили, как брата, то Кирилла Владимировича, как учителя. Он вел свою студию молодых поэтов в Москве и в Коктебеле органично продолжил эти занятия на мастер–классах. Живой и обаятельный он легко и искренне говорил о главном.
В 2008 году мы ехали с фестиваля практически в одном купе. Ну как в одном купе. В одном купе с ним ехали Герман Власов и Андрей Коровин, а я бегал к ним из своего купе, в котором ехал с главным редактором «Нового мира» Андреем Витальевичем Василевским.
Мы вели поэтические беседы. В процессе беседы Андрей Коровин заговорщицки достал бутылку массандровского вина «Мускатель», его глаза сверкнули и он, подмигнув, сказал:
– Мёд.
Так любил говорить о вине покойный наш друг–поэт Андрей Новиков.
Мы все (и Ковальджи) согласно закивали – мёд.
В процессе потребления и разговора Кирилл Владимирович вдруг откуда–то, как герой Леонардо де Каприо, достал карандаш, вытянул его в руке и произнес:
–А вот что вы Герман Евгеньевич напишете нам об это карандаше.
– Экспромт? – спросил Герман Власов.
– Экспромт, – кивнул Ковальджи.
На лице Германа отразились творческие, поэтические муки. Наконец он выдохнул и произнес:

Я сжимаю в руке карандаш.
Дашь ты мне или не дашь!

Мы все задумались. Экспромт был философский, но грустный. Нам стало тревожно и тоскливо за Германа.

– Нет, нет, – закричал Ковальджи Герману, – не так, – и произнес:

Я сжимаю в руке карандаш.
Дашь ты мне? Дашь, дашь, дашь.

Мы все повеселели. Повеселел и Кирилл Владимирович. Повеселел и Герман.

   *      *

                *

в аэропорту “Бен Гурион”
у меня изъяли перочинный ножичек
в самолет надо входить без оружия

а я и есть безоружный
как заключенный
как пленный
между землею и небом
балансирующий без страховки
кроткий агнец
незримого пастыря

Господи, спаси и помилуй!

Андрей Василевский

Андрей Витальевич Василевский, главный редактор журнала «Новый мир», приезжал на фестиваль не раз. Он выступал с чтением своих стихов и вел мастер–классы, был в жюри.
С ним у меня связано одно забавное воспоминание. В каком–то году мы ехали с ним в одном купе обратно в Москву с Волошинского фестиваля. Купе было почему–то пустым. Мы сидели на нижних полках. Я что–то читал, Набокова или Фаулза «Женщина французского лейтенанта», Андрей Витальевич сидел напротив меня и смотрел в окно. Мелькал степной крымский пейзаж, беленые хатки, желтая безграничность пространства, золотозубые торговки продавали на остановках вареную картошку, огурцы, помидоры, персики и инжир. Жара уже спала, было комфортно, кондиционеров в то время в поездах не было.
Всю дорогу у меня было смутное чувство, что я должен дать Андрею Витальевичу подборку своих стихов для печати в «Новом мире». Перед выездом на фестиваль я распечатал десяток таких подборок и раздавал их в Коктебеле своим друзьям поэтам. Поэты внимательно их читали. И вот, теперь мне представился шанс в пустом купе, в молчаливой дорожной обстановке отдать подборку стихов главному редактору «Нового мира» прямо в руки, а не на почтовый электронный адрес, а раз прямо в руки, то их точно прочтут, а если прочтут, то точно напечатают, потому что я считал, что мои стихи нельзя не напечатать.
И вот, когда я полез в чемодан за стихами, я вдруг понял всю странность и ненужность этой ситуации. Вот я устал. Возможно, устал даже от стихов. И Андрей Витальевич, возможно, устал. Возможно, устал от стихов, и вот теперь он спокойно едет в Москву, в столицу, тихий и светлый, и никто его не трогает, и никто не дает ему своих стихов. Ему, наверное, хорошо. И мне хорошо. И я тоже еду в Москву. Нам вместе светло и хорошо, хоть и немного печально.
И тогда я подумал и не дал своих стихов Андрею Витальевичу Василевскому. Мы молча доехали до Москвы и только на вокзале, поскрипывая чемоданом, я прошептал:
– До свидания.
И Андрей Витальевич прошептал мне:
– До свидания.
Потом мы виделись в редакции «Нового мира» в Москве и очень тепло всегда здоровались, а однажды, когда мы с Германом Власовым летали читать лекции на Чукотку в Анадырь, он с радостью подарил нам номера журнала Новый мир, чтобы мы представили их далеким чукотским детям.

[Ночь Гарри Поттера]

Она вроде разбойничьей приближающейся ладьи
Или там отважной, на ферзя нацеливающейся ладьи,
Хоть горшком назови, только в жаркую печь не клади,
Так бормочет очкарик, пытаясь доплыть до утра.
(Гарри Поттер реальней церетелевского Петра.)

До утра забрасывается и вытягивается сеть.
Какая-то Роулинг ему выбирает смерть.
Он что-то предчувствует, сомневается до поры.
Он уже не уснет от ее креативной жары.

Можно убить злодея, оправдаться перед Творцом,
Дожить до конца истории и увидеть перед концом
Своего творца с обезумевшим женским лицом.
(Катятся в боулинге чудовищные шары.)

 ***

Как спросонья, одутловато
Сквозь цитату глядит цитата.
Вот и я тебя назову
Электрическим сном наяву.

То, что пели в церковном хоре,
Я, по глупости, прозевал,
Окунулся в Красное море
И в Венеции побывал.

Эта прошлая жизнь человека,
Та, что тянется с прошлого века,
Окончательно завершена,
Мне отсюда еле видна.

Не робей, окунайся с разбега,
Хорошо набегает волна.

Владимир Алейников

О Владимире Алейникове, одном из основателей СМОГА (вместе с Леонидом Губановым), довольно много написал Эдуард Лимонов в своей «Книге мертвых». Мне эта книга не нравится. Все в его книге непонятно кто, а сам Лимонов в белом пальто на белом коне. В ней представлены странные комментарии не только об Алейникове, но и о Губанове, Сапгире и Холине.
Лимонов вообще, мне кажется, не любил людей искусства, считая себя человеком действия и дела. Но разве заниматься искусством – это не дело?
Владимир Алейников приземист, бородат и усаст, глаза немного в глубине. В Коктебеле у него дом, поэтому он не раз бывал на Волошинском фестивале. В этом доме много кто останавливался, например, Саша Соколов.
В Коктебеле Алейников выступал, как со стихами, так и с прозой. Мне даже кажется, что с прозой ему выступать больше нравилось. Он садился за столик под шум прибоя и доставал листы с текстом из огромной папки, видимо, в то время это была рукопись, и книга еще не была издана.
Читал он не очень громко и, видимо, гул набережной и шум моря возле Дома–музея Волошина доставляли ему изрядные неудобства.
Проза была густой, все в ней выдавало мастера, но прозу всегда сложно читать вслух, очень сложно.
Он достаточно много печатается, в Неве, в Звезде, в Детях Ра. Это скорее проза поэта, что и немудрено. Алейников поэт. Недавно вышли его воспоминания о 60–х. Кто хочет, может найти в сети и почитать.

* * *
Пойди-ка за дикой водицей,
За тихой водицей степной,
За птицей, за низкою птицей,
Летящей впотьмах стороной


* * *

Воробьиный хор издалека,
Ветер с гор, и целую неделю —
Шелест, различимый еле-еле,
Просто так, откуда-то, слегка.
Вроде степь и вроде бы река,
Да и всё, что вспомнить не успели, —
Мне бы нежной горечи в апреле
Хоть на миг, а может — на века.




Светлана Василенко

В году 2007 в Доме–музее Булгакова в Москве в рамках поэтического салона Андрея Коровина образовался семинар прозаиков. Семинар поэзии–то редкость, а тут семинар прозаиков. Нам выделили комнату за столом, возможно за которым сидел сам Булгаков и мы стали обсуждать свои рассказы. Я, Саша Барбух, Алиса Поникаровская, Виктория Лебедева, Ирина Горюнова, Евгений Сулес, Ганна Шевченко, Евгений Беверс, Юлия Шералиева и еще многие, многие и многие. Руководителем семинара была Светлана Владимировна Василенко. Так случилось, что почти весь этот семинар ездил на Волошинский фестиваль в Крыму, где мастер–классы тоже вела Светлана Владимировна. За 22 года не помню ни одного фестиваля, чтобы Светлана Владимировна на него не приехала и не возглавила прозаические мастер–классы.
Отличительная черта Светланы Владимировна необычайная доброжелательность и точность оценок. В любом тексте она умеет видеть главное и способна помочь и направить.
Светлана Владимировна не раз выступала на фестивале со своими стихами и рассказами. Я люблю ее книгу «Капустин Яр». Столь глубоко сейчас не пишет никто. Молодой писатель открыт ветрам. Ему кажется, что до него никто ничего не писал, а при его жизни, тем более, никто ничего не пишет. Даже сейчас, когда мы живем в информационном буме, тебе кажется, что весь мир сосредоточился лишь на тебе. Такой писательский нарциссизм. Это не так.

КИТАЙСКАЯ ВИШНЯ

Белобрысые сверстники
Называли ее нерусской.
Обзывали – «китайкой».
Убегала на реку.
Плакала под плакучей ивой
Над Ахтубой.

Приезжала родня,
Обсуждала: «Не наша», –
На монголку похожа,
В кого, мол?
Убегала в полынную степь,
Горько жаловалась горькой
Полыни.

Зимою с соседским мальчиком
Каталась с горы на санках.
Полез целоваться, она оттолкнула.
Сказал, отряхиваясь: «Дикарка. Чукча!»
Улетела на санках за речку Подстёпку.
Лежала в снегу. Глотая слёзы,
Глядела на звёзды.

На 8 Марта
Шли с матерью
За пьяным отцом,
Умоляя вернуться, –
За его серебристой в шинели
Спиной.
Оглянулся, сказал:
«Скажи,
От какого татарина ты её нагуляла?».
Заплакала вместе с мамой,
Обняв серебристый тополь.

Хотелось быть такой, как все, –
Не получалось.

Весной шла по дорожкам сада
К уборной.
Сад еще был гол. Вдруг –
Цветущий шар на её пути,
Как облако.
Побежала к матери: что это?
– Китайская вишня!
Вернулась. Встала –
С китайскою вишней вровень.
Обняла. Целовала каждый цветочек.
Засмеялась: наконец-то
Нашла родню –
Родную сестрицу.


Саша Соколов

Я называю Сашу Соколова Сашей, потому что он везде сам называет себя Сашей, и в литературу вошел, как Саша Соколов.
Саша Соколов выступал на Волошинском фестивале в 2007 году, и «Независимая газета, приложение ExLibris», назвала это выступление событием года. Мне вообще непонятно, как при довольно закрытом образе жизни Соколова Андрею Коровину удалось уговорить его выступить. Это была случайность. Это было внеплановое внепрограммное событие. Саша Соколов в тот год гостил в Коктебеле у своего друга Владимира Алейникова и, видимо, Андрею Коровину удалось решить этот вопрос через Алейникова.
Помню я сидел и курил на веранде Дома–музея Волошина (тогда это было возможно), и ко мне подошел Валерий Лобанов и шепотом, но как–то восторженно, сказал, что сейчас, буквально через 15 минут будет выступать Соколов. О Соколове в тот момент я слышал («Школа для дураков», «Палисандрия»), но ничего у него не читал. Точнее, была попытка в 1997 году прочесть «Школу для дураков», но что–то не сложилось. Попытка не удалась.
Я не помню такой тишины, которая сопровождала выступление Соколова. Он читал отрывки из новой своей прозы, читал довольно тихо, но зал (не зал, открытый зал, на улице, забитый до отказа зал, стульев не хватало) внимал каждому слову. Было какое–то невообразимое количество молодых светлых лиц, молодых девочек, молодых поэтесс, молодых поэтов. Был счастливый Коровин, счастливый Валера Лобанов. Все были счастливы. После выступления Соколов так же незаметно исчез, как и неожиданно появился. Мне кажется, он даже не посидел за огромным накрытым яствами и напитками фуршетным столом. Волошинский фестиваль – это сбывшиеся мечты.
Это выступление послужило мне толчком для запойного чтения книг Соколова. Сейчас все они стоят в моей библиотеке.

Андрей Поляков

В далёком, загадочном, таинственном, но притягательном Крыму, на высоких и скалистых отрогах Чатыр–Дага, на верхнем плато, стоит высокая каменная башня, в которой живёт знаменитый русский поэт Андрей Поляков. Он встаёт на заре, когда на пахучие крымские травы опускается роса, выходит из башни, восходит на близстоящий утёс и пишет обыкновенным карандашом на обыкновенной бумаге фирмы «Снегурочка» замечательные стихи. Каждый день к нему прилетают птицы и кружат над его головой. Каждый день к нему приходят полевые мыши, послушать его стихи. Каждый день к нему приходит прекрасная любимая женщина, приносит кувшин родниковой воды, две татарские лепёшки, козий сыр и забирает листы бумаги с написанными стихами, чтобы поздним вечером при свете тусклой лампочки набить их на компьютере и отослать в далекую северную Москву в журнал «Знамя» редактору Ольге Юрьевне Ермолаевой.
В 2001 году мой друг поэт Андрей Новиков принес мне тоненькую книжку, изданную Пушкинским фондом. Называлась она «Орфографический минимум». Автор мне был неизвестен. Помню я сел в электричку на Казанском вокзале и поехал к маме в деревню Давыдово.
Я доехал вместо 2 часов за мгновение. Мир то ли Таврический, то ли Древнегреческий, то ли Римский или Средневековый, но близкий и живой, мир современный, где все происходило тут же, буквально на соседней скамейке электрички, буквально за окном, где плыл бесконечный снежный пейзаж Подмосковья, бесконечные домишки под снегом с дымком из труб шиферных крыш, не то, что потряс, а перевернула меня. Какое–то время я просто жил в мире стихов Андрея Полякова, какое–то время я носил эту книгу с собой в заплечной сумке, как оберег. Для меня и для многих моих друзей имя поэта Андрея Полякова стало неким кодом, по которому мы отделяли своих от чужих, по которому мы понимали наш ли это человек или не наш.
– Слав, ты Оксану Тимофееву читал, – говорит мне Андрей с кресла своего балкона на Лермонтова в Симферополе.
– Кого? – спрашиваю я.
– Оксана, философ.
– Нет, – отвечаю я.
– А принцип неопределённости Гейзенберга помнишь, ты же математический закончил, – спрашивает меня Андрей.
– Помню, но смутно.
– А Гегель, вот Гегель теза и антитеза.
«Андрей», – думаю я, – «какая теза, какая антитеза, какой синтез», – и смотрю, как стрижи стремительно чертят линии на горизонте за окном.
«Боже, Боже, Андрей, сколько премий у тебя – Премия Андрея Белого, Русская премия, Волошинская Премия, Парабола – а ты как был так и остался ребенком, одиноким, загадочным, может даже заброшенным, капризным, но ребенком!».
– Слава, ты прочтешь Оксану Тимофееву? – спрашивает меня Поляков.
– Прочту, Андрюша, прочту, – отвечаю я и гуглю книги Тимофеевой.

Вокзал

_______Александру Барбуху

Над нами Господь шевельнулся
качнулся последний вагон
и снова послышался сердцу
осенней листвы перезвон
Легко подсоветское детство
и юность не знает стыда
а осенью все уезжают —
куда уезжают, куда?
Звездою вокзал озарился
и понял я в страшной судьбе
что нам никуда не уехать —
ни мне, ни ему, ни тебе
Вообще никуда, понимаешь?
Вообще никуда, никогда!
Подземный вокруг Симферополь
подземная светит звезда


ЧТО ЛИСТВА ГОВОРИТ

Что листва говорит об Иране?
Ничего, никому, никогда!
Только видно, что осенью ранней
собираются листья в стада

Только видно уже, но не слышно
ни коров, ни овец, ни волков…
Как же вышло так, как же так вышло
что я к смерти своей не готов?

Я хотел бы пожить в Тегеране
и в Джанкое портвейна попить…
Как же вышло, что осенью ранней
не приходится заново быть?

О, листва, понемногу чужая
превращайся в большой Тегеран
чтобы выгрыз я слово до края
бессловесным бессмертием пьян!

ПОЛЬ

По-русски птица пролетела
какой-то голубь или стриж
Когда умрёт больное тело
я тоже полечу в Париж

Поменьше боли там, боленья
горячей бедной головы…

За то, что не француз, прощенья
прошу у русской трын-травы!


Алексей Пурин

Алексей Пурин – главный редактор отдела поэзии питерского журнала «Звезда» – приезжал на Волошинский фестиваль в 2021 году. Огромный задумчивый человек, погруженный в себя. В день его назначенного выступления мы все долго его ждали, но он не смог прийти, и чтения его стихов не состоялось или состоялось, но на другой день.
Пурина мы встретили почти ночью на набережной Коктебеля у кафе «Московское». Он шел с прекрасной незнакомой. Мы – я, Либуркин и Даниэль Орлов – остановили его:
– Это же, это же, это же! – воскликнул я.
– Пурин, – подсказал мне Алексей Пурин.
– Пурин! – воскликнул я.
Мы восторженно загалдели.
– А присылайте свои стихи, – неожиданно сказал нам Пурин.
– Мы не поэты, мы прозаики, – хором сказали мы: я, Саша Либуркин и Даня Орлов.
– Тогда прозу высылайте, – сказал Пурин.
– Вы же ее не напечатаете, – немного обидел я Пурина.
– Почему? – немного обиженно спросил Пурин.
– Вы же Либуркина не печатаете, – сказал я и показал на Либуркина. Либуркин и Пурин были оба из Питера. Либуркин не раз носил свою прозу в журнал «Звезда». Либуркин мечтал о «Звезде».
– Высылайте, высылайте, – сказал Пурин и пошел в ночь дальше гулять с таинственной незнакомкой.

* * *
У мертвых нет ни зависти, ни фобий,
ни детских страхов — потому они
способны различить из-под надгробий
еще не очевидные огни, —
расслышать то, чего не слышат эти
“пять-шесть” живых, зачуханных своей
звучащей жизнью на чужой планете; —
и значит, те, что умерли, — живей.

Их, кстати, больше во сто крат: органу
подобен их ветвящийся раструб.
Перебирать регистры не устану
их напряженно слушающих губ,
молчащих неумолчно в мраке ночи
обетованной. В мире нет пути
созвучья и Распятия короче.
И им, хоть плачь, тебе дано идти.

Павел Крючков

Павел Крючков, заведующий отделом поэзии журнала «Новый мир», как-то привез на фестиваль коллекцию своих записей чтения стихов поэтов Серебряного века. То есть, подлинные записи, как классики Серебряного века сами читают свои стихи.
Мы все в предвкушении чуда собрались на открытой сцене Дома-музея Волошина и замерли, потому что событие было необычным и неожиданным. Еще когда мы услышим классиков.
Долго налаживали аппаратуру. Помню был ноутбук и огромные колонки. Кажется, записи запустились не с первого раза.
Был Блок. Блок читал грудным задумчивым голосом. Неспешно и уважительно к своим стихам. Потом был Волошин. Волошин читал трубным голосом, он гремел и временами пел. Было очень странное ощущение. Вот во дворе стоит памятник Волошину, вот на набережной стоит второй памятник Волошину, и вот Волошин сам, собственной персоной читает нам свои стихи.
Потом еще был Гумилев. Гумилев эпичен. Солдат и стоик.
Его зычный голос до боли ощущался, как невидимая тонкая связь (простите, Господи, за штамп) времен.
И мы понимали, что вот они здесь сидели, они здесь ходили, вот по этой же набережной, может этот камушек держала в руках Черубина, а на уступчике сидел Мандельштам с Наденькой, а здесь бродили Гумилев и Волошин.
Потом Крючков сам бродил по набережной, наверное, заходил в кафе, рестораны, дул вечерний бриз, шумели волны, плыл сладкий запах водорослей и шашлыка.

Андрей Анпилов
(посв. Павлу Крючкову)

Добрый ангел
поэзии русской,
(Нужной всем и почти никому),
Нашей песни старинной и грустной
Про цыганскую шаль и кайму.

Вслух стихи говорят — извините,
Господа, что мы всё ещё есть…
Но порой вспомнит ангел-хранитель
И пришлёт драгоценную весть.

Мрачно ходят по полю вороны…
Переделкино, в окнах темно…
Чу, по почте летит электронной —
Не прошло и полгода — письмо.

Или грянет восторженный голос
В телефонную трубку — ура!
Было веры почти ни на волос —
А пришла к Магомету гора.

Всё на свете поэзию губит,
Добрый гений спасает зато —
Кто ещё так поэзию любит
И поэтов, Бог знает за что?



Ольга Сульчинская

Ольга Сульчинская – поэт и прозаик. Она дважды была лауреатом Волошинского конкурса, как в поэзии, так и в прозе. По-моему, этого была удостоена еще только Лера Манович.
Два самых любимых слова поэта Ольги Сульчинской – это ангел и любовь, что и понятно, где ангел, там и любовь, но это какой-то странный ангел. Он обещает показать дорогу из Ада (то есть лирический герой намерен спуститься в Ад), он сожалеет, что у него не шесть плеч, а только два, то есть, он сожалеет, что у него не шесть крыльев, а всего два, а где шесть крыльев там и шестикрылый Серафим, а это высший ангельский чин, любитель любви, собиратель любви, но в то же время этому серафиму своих крыльев не жаль, так все равно летать ему не ими. Как же летает ангел Сульчинской? Отчего же лирический герой Сульчинской хочет стать высшим ангельским чином?
Может оттого, что он любит так сильно не столько лирического героя, сколько все пространство в целом, весь мир, не конкретного мужчину, а мужчину, как некий общий единый образ. И тут нет науки расставанья, тут наука того, что если я когда-то любила тебя, то буду любить и потом, то есть, вечно. А если я буду любить тебя всегда, то и нет ненависти от расставаний. И правда, высший ангельский чин Сульчинской решает сложную задачку, как подобраться ближе не к любимому человеку (Сульчинская любит не конкретного человека), а ко всему миру, то есть решает задачу, как ближе подобраться к вечности, ведь только вечность бесконечна и всеобъемлюща.
От этого вера в благие вести, вера в знаки. Лирический герой Сульчинской верит в знаки, а раз верит в знаки, то готов совершить какое–то важное действие. Важный поступок. Без этого важного поступка лирический герой Ольги не может не жить, не умереть, то есть он, либо существует вечно, либо обитает в каком-то ином измерении, неподвластном обычному человеку, но почему-то его (иного) принимают за своего все обычные взрослые люди, но люди эти грустные.
Да это грусть, но грусть эта светлая, как у классика, грусть лирического героя Ольги Сульчинской. Может, эта грусть от того, что лирический герой знает свою судьбу и ему от этого страшно, ведь он живет все–таки под знаменем искусства.
Тончайшая психологическая ткань же прозы Ольги Сульчинской поражает своей одухотворенностью. Все ее персонажи вдохновенны, все влюблены в жизнь, чисты и сердечны, это настоящие люди. Море, рыбалка, охота, одинокая палатка на берегу залива, горы, виноград — все это проявления жизни, как ее видит лирический герой. Но в то же время этот лирический герой чем-то неумолимо связан с городом, с большим, гремящим и шумным мегаполисом, и это что-то не дает ему стать частью природной жизни и гонит в гнетущее жерло цивилизации. А что остается? Остается жизнь, остается любовь, остается вечный, прекрасный мир и шестикрылый ангел.
С Олей я не раз пересекался в Коктебеле, один раз мы очень проникновенно беседовали в Доме-музее Булгакова в Москве. К Ольге нельзя не испытывать симпатию.

   * * *
то ли Моцарт за поземкой
ходит с музыкой негромкой,

то ли где-то в облаках
притаился Йоган Бах —

что-то чудное в природе
очутилось на свободе

и над улочкой летит,
и на флейточке свистит,

и бренчит на клавесине,
словно мы его просили…


ШКОЛЬНОЕ ВРЕМЯ

О себе

Я владелец маленькой квартиры
И гордец, не более того,
Я обозреватель перспективы
Из окна пространства моего,

Покупатель много сдобных булок,
Находя в них средство от тоски,
И прогульщик медленных прогулок
Вдоль текущей медленно реки.

Я воды беспечный собиратель
И сквозных созвучий решето.
Может, я однажды умиратель —
Но пока не твердо решено.

На земле случайный небожитель,
Я ловец дыханья жадным ртом
И еще — любви твоей любитель.
Но об этом как-нибудь потом.

Геннадий Калашников

– Слава, привет, – сказал мне поэт Геннадий Калашников.
– Привет, – ответил я.
Мы стояли у вешалки в Доме-музее Булгакова в Москве после какого-то выступления. Все одевались и собирались идти к Патриаршим прудам немного прогуляться.
– Вот что у меня для тебя есть.
– Что?
Гена порылся в своей заплечной сумке и протянул мне тоненькую книжку. Я подумал, что это стихи. Я люблю стихи Геннадия Калашникова.
– Спасибо, – сказал я и поехал домой в Люблино.
Если я скажу, что сразу дома открыл книгу Калашникова, то это будет неправда. Не сразу. Какое-то время она лежала на подоконнике, а потом в какой-то вечер я ее приметил, раскрыл и ахнул.
Это были не стихи, а проза. В ней голые мальчишки скакали в ночном на конях, слышалось степное пение, всходила луна и сверкали звезды. Это была книга прозы поэта о своем советском детстве.
Геннадий Калашников не только поэт, но и прозаик. Он не раз приезжал на фестиваль в Крым, а на последнем фестивале в Дагестане вел мастер-классы с Анной Гедымин. Стихи его лиричны, полны радости и глубины.

  *

На земле, на воде не оставишь следа,
жизнь богата и так скудна,
камениста земля и у дна вода
не такая, как не у дна.

Ты всю жизнь играешь в нечет и чет,
твое время идет на слом,
кропотливой волною о берег бьет
подмосковный твой водоем.

Этой легкой волны ледяной перелив,
эта ржавая жадность глин.
Сердцевина воды, сердцевина земли,
сердцевина всех сердцевин.


Затихает времени длинный гул,
все некстати, не (нрзб), вразброд,
шевелюру взъерошил, в лицо дохнул
узкий ветер иных широт.

Нынче день какой — четверг, среда?
А ты еще не одет, не обут…
Камениста земля, вода тверда.
Когда понадобишься — тебя найдут.

Александр Тимофеевский

Над Александром Тимофеевским поэтическая судьба сыграла злую шутку. Его «Пусть бегут неуклюже пешеходы по лужам, а вода по асфальту рукой» известны больше, чем сам поэт, написавший эти стихи. Мультипликационный персонаж Чебурашка почти насильно забрал себе стихи поэта, заслонив собой прекрасного стихотворца. Тимофеевский попал на фестиваль уже в солидном возрасте и вел довольно тихий и незаметный образ жизни, но возраст никак не сказывался на этом энергичном и жизнелюбивом человеке.
Почти всех нас поразило, как Александр Александрович взобрался на гору к могиле Волошина. Могила Волошина расположена на крутой возвышенности, и путь к ней труден и нелегок даже для подготовленного человека. Я, к своему стыду, могу признаться, что ни разу туда так и не дошел.
Помню восторженный разговор с Сашей Переверзиным:
– Представляешь, Тимофеевский, взобрался к могиле Волошина.
Помню, как мне было стыдно.
Переверзин вообще довольно много занимался поэтическим наследием Тимофеевского.
Книги стихов Тимофеевского вышли поздно: в 2016 и 2017 годах, а в 2018 в издательстве «Воймега» благодаря стараниям Александра Переверзина вышла книга избранного Александра Тимофеевского.
Во всем облике Александра Александровича виделся ореол искренности. Добродушие, простота, нежность. К Тимофеевскому можно было испытывать только теплые чувства.

Семьдесят четвертый год

С утра Лаура не одета.
В квартире у нее бедлам.
Она петрарковским сонетом
Петрарку хлещет по губам:
— Зачем ко мне, Петрарка, ходишь?
Зачем ты глаз с меня не сводишь?
Во мне нашел ты колорит!
А я живу с плешивым мужем,
А у меня треска на ужин,
И у детей моих колит. —
И вот идет домой Петрарка.
От прозы мысли далеки.
Он думает о том, как ярко
Опишет взмах ее руки.


ЯГУАР
Вот ягуар черней, чем черт,
По черноте он первый сорт,
Черней, чем черная дыра,
Черней, чем черная икра,
Чем платье черное твое,
Чем кофе черное — мое.
Он черный, черный нелюдим,
Он зол на то, что мы за ним
Следим. Свирепо бьет хвостом,
От нас укрылся под кустом.




Александр Анашкин

Саша Анашкин любил Крым и, в частности, Коктебель. Он с большим удовольствием приезжал на Волошинский фестиваль и участвовал в программе фестиваля. Читал Саша свои стихи довольно мрачно. Он поднимал свой телефон на уровень глаз и читал с него тексты. Иногда казалось, что Саша прекрасно помнит свои стихи и мог бы их читать по памяти, но видимо, телефон был нужен ему для страховки. Стихи Анашкина со слуха производили впечатления яркой загадки, тем более что он любил вставлять в текст научные термины. Мы уже тогда понимали, что это что-то значительное.
Ходил Саша в Коктебеле в темно-оранжевой косоворотке с крымским орнаментом, на седой голове его красовалась крымская шапочка. Чем-то он напоминал Максимилиана Волошина. Такой же плотный, коренастый и веселый. Казалось, если дать ему посох и снять сандалии, то можно спутать с Волошиным.
В Коктебеле Саша не то, чтобы только читал, но любил гедонистический образ жизни, пиршества с утра до вечера, внимание девушек, долгие купания у подножия горы Волошина, походы на рынок за домашним сыром и кефалью, прогулки от эллингов до Дома–музея Волошина, прогулки до холма Юнге, татарский ресторан и кафе «Московское», ночные бдения, бесконечный литературные беседы с друзьями поэтами, полеты на параплане.
Мне кажется, Саша так и не удостоился никакой премии Волошинского фестиваля, в лучшем случае был дипломантом.
Запомнился какой-то год, когда он для участников фестиваля придумал свой собственный приз – набор серебряных рюмок и фляжку (кто бы мог подумать!). Вручала этот специальный приз девушка, Саша был непубличным человеком. Его жизнь протекала далеко от глаз публики.
2006 год был значимым для Саши. В издательстве Руслана Элинина выходит его первая и единственная прижизненная книжка «Другая метрика».
Последние годы Саши прошли в кругу семьи. Он тяжело болел. К нему приходили только друзья детства. Хоронили его тоже близкие родственники и друзья детства.


* * *

колокольчик страны ледяной
господин хрусталя разливного
что ты делаешь рядом со мной
в механических снах невиновных
им не верят пока мы вдвоём
не мешают не ищут защиты
в оловянных нулях водоём
и фонарики в рыбах зашиты
лёд великий серебряный век
всё прозрачнее тоньше тревожней
сколько держит теперь человек
разобрать и собрать невозможно


Космонавтика

Когда-нибудь солёная планета
раскрутит нас и выбросит наружу,
как мелкую прощальную монету
бросает город нищему на ужин.
И принимая милостыню эту
в одну из низкоорбитальных кружек,
пространство превратит нас в форму света,
в ползущий огонёк на небе южном.
Зависнув там на несколько столетий
и выслушав молчание Вселенной,
мы обнаружим, что за всё в ответе,
что сами по себе и по колено
себе самим… Так из ночного плена
выходят утром маленькие дети.

Евгений Мякишев

Евгений Мякишев знаковая и легендарная фигура Санкт-Петербурга. Стихи Мякишева я оценил довольно поздно, только после его смерти, при жизни у меня к ним было прохладное отношение, да и слышал я их только с голоса, как в Коктебеле, так и в Казани в Доме-музее Аксенова, но это были уже поздние стихи Мякишева, странные и эклектичные. В круг Мякишева входили поэты Бауэр и Сева Гуревич. Они всегда были втроем и устраивали долгие и хлебосольные застолья.
Мякишев в Питере – герой фольклора. О нем ходит десятки анекдотов. Жизнь Мякишева была за гранью добра и зла. Существует огромное количество ее оценок, причем нелицеприятного для Евгения свойства, но не мне судить, Мякишева я знал опосредованно.
Как фольклорный персонаж Мякишев проходит во многих рассказах Саши Либуркина, к ним я и отсылаю въедливого читателя, а с другими историями и происшествиями Мякишева можно ознакомиться на просторах сети Фейсбук (запрещена в России).
На Волошинском фестивале Мякишев красовался только в плавках, в одних плавках. Высокая атлетичная фигура, бритый череп. На голом торсе висел фотоаппарат. От Мякишева всегда исходила опасность и, если честно, я с ним просто не общался. Он был завсегдатаем нудистского пляжа у холма Юнге и как-то его фотоаппарат там и украли, когда Мякишев купался в Черном море.
Впрочем, оставим самим питерцам писать о питерской легенде.
Мякишев написал огромное количество гениальных стихов в конце девяностых. Ко мне они попали только после загадочной смерти Мякишева. Эти стихи вполне достойны премии имени Мякишева, которую организовал Сева Гуревич.

* * *
В этом городе я не последний
И не первый — идущий ко дну
Водоема распущенных бредней,
Увлекающего в глубину.
Люди здесь холодны, словно рыбы, —
Бессловесно поют о былом,
И повсюду корячатся дыбы —
Дабы зло повстречалось со злом.
Для острастки в подводных
острогах
Над воротами знак остроги;
Не подковы в домах на порогах,
А капканы для крепкой ноги;
Каждый житель бросает свой якорь
На неверный болотистый грунт,
Это плуг для того, кто здесь пахарь,
И кирка для искателя руд.
Но земля не родит здесь, а недра,
Как бесплодные женщины, злы;
Задубевшие вервия ветра
Образуют морские узлы;
В этом городе-призраке признак
Жизни праведной — бледность лица;
Отличить закоперщика тризны
От отпетого им мертвеца
Затруднительно и бесполезно —
Ведь различия, в сущности, нет…
Здесь и в праздничный день
и в воскресный
Одинаково сумрачен свет…
И пустые пространства забыты,
И прохожие движутся вспять,
Здесь за битого десять небитых
Дать готовы — да где ж их сыскать?!
Не сберечь головы одичалой,
Распластавшись в слоистой волне,
Разбивая лицо о причалы
В тине будней — заказанных мне.

ФУТБОЛ

Как оторваться футболисту
От поля плоскости плешивой
И полететь, расправив крылья,
Прочь от игры и жизни лживой
Сквозь день ленивый и морозный
Навстречу женщине младой?
Но он бежит, как жук навозный,
Толкая шар перед собой.

В сыром капкане стадиона
Пылают страсти, как солома.

Вратарь под сетчатой дугой
Дрожит и плавится, как студень.
Да будь он трижды неподсуден -
Он ловко прыгает ногой;

Судья не мстительный, но строгий,
С прозрачной дудкою во рту -
Мелькнет то здесь, то там - стоногий,
Слегка качаясь на ветру.

Надуты ровным ветром флаги.
Исполнен счастья и отваги,
Гол забивает футболист,
И взор его блуждает - чист,

И натыкается в смятенье
На света горнего объем;
Тотчас вздымаются растенья
И возникает водоем:

В оправе трав - прохладный, глыбкий,
Он в небо опрокинут, зыбкий,
Полупрозрачный, вкруг сполна
Сквозится поле, и волна
Колышет спелые колосья;
Поодаль - лес и тропка лосья.

В лесу прозрачные и злые
Лягушки длинные снуют,
Гнилушки тлеют золотые
И птички тонкие поют.

Шумят, как умершие, ели,
В земле корнями шевеля,
Лесник в распахнутой шинели
Поймал и мучает шмеля.

Уже и страсти не горят,
Кузнечик лишь ногой щебечет,
В высоком небе длится кречет,
И вдалеке, средь спелых гряд,
Крестьянин твердою рукою,
Стремясь к достатку и покою,
Сбирает крупный виноград.

Алексей Рафиев

12 июля 2023 года на пятьдесят первом году жизни умер поэт Алексей Рафиев. Отказало сердце. Леша никогда не был на Волошинском фестивале, но какое-то время был близок кругу поэтов Рукомоса. Имя Алексея Рафиева в последние годы его жизни было связано с карнавальной шутовской городской культурой. Если вы хорошенько покопаетесь в социальных сетях, то найдете не одну запись его художественных акций, композиций с различными группами, всё больше психоделическими, записи выступлений и перформансов, сообщения о различных поездках и посиделках, описание всевозможных сейшенов и приключений, что заслонило от нас Алексея Рафиева, как поэта и прозаика. Поэзия Алексея Рафиева имеет отчетливый водораздел – 2011 год, когда он стал больше уделять внимания театральным действиям и перформансам. Две ранние книги стихов Алексея вышли в начале нулевых, его проза была напечатана в малотиражном альманахе в то же время. Существует множество его публикаций в газетах. Он учился в Литературном институте, но не доучился. Он имел проблемы с законом, он имел проблемы с запрещенными веществами и алкоголем, но в то же время был глубоко верующим человеком, погруженным в православие. Лёша был против войны. Был период, когда он просто странствовал по монастырям, и его даже считали юродивым. До конца своих дней это был единственный человек, с которым я мог в любое время поговорить о религии. Он помог огромному количеству людей. До сих пор его статьи о борьбе с наркозависимостью ходят по сети в качестве предупреждений и предостережений. Как человек сложный, эмоциональный, вспыльчивый и острый на язык, он также имел и недоброжелателей, которым насолил не только словом. Он имел проблемы в семье, точнее в семьях. Без Алексея жить было сложно, долго находиться рядом было невозможно. Немыслимая энергетика, которая шла от этого человека, могла, как и обогреть, так и сжечь. Он знал огромное количество стихов и мог цитировать их часами. Его любила литературная и музыкальная Москва. Да и провинция тоже любила. Он общался с каким–то неимоверным количеством людей из абсолютно разных миров (включая власть имущих и власть неимущих) и миры эти не пересекались, точнее пересекались именно на нем. Он умел любить и ненавидеть, а этого наш порядочный расчетливый буржуазный век никому не прощает. Если можно сказать «человек без кожи», то это об Алексее Рафиеве.
Несмотря на скудные публикации стихи Алексея знали благодаря сети интернет. Он был активным участником не одного сайта со свободным размещением стихов и прозы. Лексика его произведений такова, что даже 15 лет назад было сложно все это опубликовать, тем более это сложно сделать и в наше время. Печать же искореженных текстов принесет мало радости.
Его повесть «Уличный цирк рабочих кварталов» повествует о маргинальных городских низах и чем-то напоминает «Страх и отвращение в Лас–Вегасе» Хантер С. Томпсона. Его недописанная «Автобиография» так изощренно и сатирически издевается над порнографией, которая буквально пронизывает наш мир, что видимо так и останется ненапечатанной и будет ходить по рукам в электронном виде.
Столь остросоциальный и даже маргинальный подход к литературе, рассчитанный на народную славу, на «движуху» привел к тому, что Алексей Рафиев превратился в персонажа фольклора. Нам еще предстоит разобраться с его наследием.

Я ребенок башенного крана
и почти умершего трамвая.
На меня сошли с телеэкрана
первая, вторая мировая.

Я учился музыке у Блока,
я читал про то, как плачет Таня.
Но двадцатый век уже отклокал.
До свиданья, друг мой, до свиданья.

Память, ты слабее год от году.
Это не причина, только повод
лишний раз убить свою свободу,
замотаться в телефонный провод

и хрипеть в осипшую мембрану,
одурев от кофе и амбиций -
я ребенок башенного крана,
я случайно выживший патриций.

Тихо ходят стрелки по запястью,
время перемешивая с ленью.
Слишком мало было в жизни счастья,
если брать на душу населенья.

Ната Сучкова

рыбка, рыбка, чудесная рыбка моя,
голубая форель, серебро на солнце,
как не пораниться о тебя,
не уколоться?

В мире поэта Наты Сучковой малый уездный мир стала точкой сборки Вселенной, причем не просто земной вселенной, а Вселенной, как некоего надмирного устройства. Морем стало озеро Неро, а океаном река, на которой рыбачат старики; играют дети, но в воротах стоит ангел с ключами от Рая (апостол Петр?), а не сопливый пацаненок; население этого мирка, то ли божественное, то ли бомжеватое; родственники на погосте спят под смоляными соснами, а не просто лежат в могилах, и кажется сейчас проснутся, воскреснут, встанут из могил по всем канонам русского философа Николая Федорова разбредутся по этому уездному миру по своим нехитрым делам, не вызвав никакого удивления у окружающих. Если все живы, то значит никто и не умер, и их воскрешение вполне естественно.
В таком странном месте на самом деле забудешь, как хлопают двери в ад, и не потому, что знание о нем какое-то смутное, и не потому, что ад и так на земле, и не потому, что рай и так на земле, а от бессознательного обожествления всего сущего, а может и от непонимания того, что же это такое это самое божественное, если мы тут и так живем, как земные боги.
А раз мир идиллический, непонятный и смутный, то и души у всех живущих в этом мирке сродни бабочкам – они летят, куда их несет ветер, по зову сердца, по зову этих, то ли внешних, то ли надмирных обстоятельств, и кажется что все эти обстоятельства созданы не этими самыми душами, а чем-то или кем-то совсем несоизмеримо могущественным, но каким-то расплывчатым и непроявленным, а если и проявляется эта божественная сущность мира, то в совсем обыденных событиях: сбор меда под гудение пчел, белый дым бань, работа, семейные обстоятельства, школа, влюбленность. То ли обитатели не верят в чудо, то ли считают, что их ежедневная рутина в этом ржавом разнотравье божественным чудом и является.
Может это эстетика распада? Да нет, ведь над всем этим миром как музыка небесная плывут какие-то неведомые голоса неведомых существ, а если раскроешь ладонь, то с небес в нее спустится благодать, но почему-то жители этого мира не воздают хвалу Господу, а уверены, что он повинен в создании их мира. И вот возникает вопрос, в чем же вина надмирных сил, если такой мир существует?
Может потому, что обитатели этого мира чуют небесную дрожь, но никого не ждут. И правда, какого второго пришествия ждать, если все и так произошло, если это и есть точка сборки Вселенной, мир после пришествия. Они считают, что небо говорит с ними на чужом языке и чужим языком, хотя вроде ничего дурного или противоестественного жители не делают. Они просто не замечают надмирных сил, они и так сами по себе без внешнего участия едут в рай.

Старухи едут в рай, набилися в автобус,
Водитель ждет старух, кондуктор ждет чудес.
Старухи едут в рай – не очень далеко.

Но тут вдруг в этом Раю лирического героя Наты Сучковой пошел снег. Снег, снег, снег, рай, рай, рай. И все встало на свои места. И язык стал своим, а не чужим, и благодать разлилась естественно и всемирно, и апостол Петр вставил ключ в замочную скважину и щелкнул замком.
С Натой Сучковой я познакомился в конце девяностых в Литературном институте и в двухтысячных на Волошинском фестивале в Крыму, но пересекались мы мало, зато Ната довольно много общалась с моей женой Левиной Леной и один раз даже останавливалась у меня с ночевкой в моей квартире в Люблино.
Ната лауреат премии «Московский счет», «Волошинского конкурса» за книгу «Деревенская проза», на Волошинском фестивале выигрывала поэтический турнир.
Автор многих книг стихов, печаталась в толстых литературных журналах «Новый мир», «Октябрь», «Арион», «Волга», «Дети Ра» и других.

***

пока кто-то там где-то там тебя поджидает
у тебя на шее голубая рыбка живая, голубая жилка живая.
я тебя слишком сильно к себе прижимаю,
но в тебе, как в воде, очень быстро все заживает,
и любая вода под прозрачными плавниками,
не прикасаясь к тебе, сквозь тебя утекает.

голубая рыбка бьется, дрожит, мелькает,
ее можно поймать на сбившееся дыханье
невесомым выдохом, сохнущими губами
или просто голыми, точно вода, руками,
отделив от других – всего лишь пока мальков,
ее можно поймать, ее можно поймать – легко.

рыбка, рыбка, чудесная рыбка моя,
голубая форель, серебро на солнце,
как не пораниться о тебя,
не уколоться?

* * *

Мимо барыг из небесных пределов
прямо, налево и снова — налево,
сборная ангелов переодела
кедики на коньки.

Рюмин Володька и толстый Никита,
снег мельтешит так, что шайбы не видно,
ладно бы шайбы — ноги!

Ветер такой, что закрутит, расплющит,
а у тебя — ни защиты, ни клюшки…
Рюмин Володька, щекастый Андрюшка
лупят по шайбе в ночи.

Мальчик мой, ангел мой желторотый,
кто же поставил тебя на ворота,
кто же вручил ключи?

Рюмин, Папаха, Санёк полоротый
сгинут, рассыплются по подворотням.
Мальчик без шапки в растянутой кофте —
здесь, на земле, он — твой ад.

Так и стоит в беззащитных воротах.
Из темноты хрипло выдохнет: «Кто там?»
Тихо поправит: «У врат».

Притормози тут приятелей резвых:
так, мол, и так, погодите, не лезьте,
стукнет противно о лезвие лезвие,
снег закружится опять.

Прямо, налево и снова — налево,
ну хоть разочек под снегом побегать,
часик ещё погонять.

Алексей Ефимов

Алексея Ефимова (сам презентовал себя: Алеша Ефимов) я впервые услышал и увидел в Кабаре Дидурова. Он читал завораживающе. У него был грудной дикторский обволакивающий тембр голоса. И он еще активно жестикулировал не только руками, но и всем телом. Мне почему–то кажется, что манера чтения с голоса своих стихов Ефимова больше всего подходила для чтения поэм о Теркине Твардовского. Да и сами стихи несмотря на отчетливый и необычный поэтический голос Ефимова имели под собой театральную основу великих шестидесятников – Вознесенского, Евтушенко, Ахмадулиной, знаменитые стадионы шестидесятых.
Из запомнившегося – поэма «Курск». Я не помню, где ее читал Ефимов, видимо, все-таки в Доме-музее Булгакова или может в Кабаре Дидурова или на Волошинском в Крыму. Это была не политическая поэма, скорее драматическая, я даже не уверен, что она имела под собой какие-то реальные события.
Ефимов очень много помогал Андрею Коровину и в Доме-музее Булгакова и на Волошинском фестивале. Больше отвечал за аппаратуру, пока не отошел от организационных вопросов.
А потом он пропал. Пропал и все. А потом я увидел на одном из Волошинских фестивалей какого-то шамана. Густая седая борода, густые седые волосы, девочки послушницы. Говорили, что Ефимов занялся расстановками. Я ничего в этом не понимаю. Мне, кажется, все-таки к психологии Ефимов относился с долей отстранённой философичности.
Не знаю, пошла ли эта перемена на пользу Лешt, но с того времени его новых стихов я не читал и не слышал, даже не знаю, писал ли он, хотя дома у меня лежит его ранняя книжка с автографом.
Умер Алексей Ефимов внезапно в достаточно молодом еще возрасте. Оторвался тромб. В ранние годы от его лица шло сияние.

*  *  *

 
Оставим последнюю медь
В кафе за самбуку дрянную.
Здесь море не будет шуметь –
А к музыке я не ревную.

Когда мы за точкой росы
Шагнём в полынью ледяную,
Не вздумай глядеть на часы –
А к вечности я не ревную.

Перо уворуем одно,
Сжигая надежду чумную.
Нам будущего не дано –
А к прошлому я не ревную.

Пока, моя радость, пока.
В пути на планету иную
Не смей залетать в облака –
А к женщинам я не ревную.


Андрей Новиков

15 марта 2014 года в возрасте сорока лет ушел из жизни талантливый поэт и культуртрегер Андрей Новиков. Мой старинный приятель и товарищ, прекрасный и душевный человек. Один из основателей литературного общества «Рука Москвы», бессменный администратор сайта «ТЕРМИтник поэзии», создатель и главный редактор журнала «Сетевая (Современная) поэзия» и его поэтической книжной серии, организатор международного поэтического фестиваля «Порядок слов» в Минске, создатель сайта «Литафиша», издатель альманахов и книг.
Нас связывала с ним настоящая дружба с литературными спорами, совместными поездками, затеями, посиделками и собраниями. Мы были близки настолько, что казалось, что жить будем вечно, что этому счастью не будет конца. Но судьба распорядилась по-другому.
Я познакомился с Андреем в начале нулевых. Это был энергичный и жизнерадостный человек, полный ярких и смелых идей. Казалось, он кипит новыми поэтическими проектами и готов жертвовать свободным временем, деньгами, собственной работой и жилплощадью ради поэтов. Совместно с Юрием Ракитой и группой поэтов почти в два десятка человек им было основано общество новой буржуазной поэзии «Рука Москвы» («Рукомос»), наделавшее много шуму. Сайт и манифест общества и сейчас можно обнаружить в сети.
Многочисленные поэтические чтения, совместные поездки на фестивали и слёты, поэтические турниры, форумы и даже аудиокаталоги сопровождали это весёлое и разгульное молодое общество, полное задора и огня, любви, временных ссор и радостных примирений.
Андрей был настоящим любимцем сообщества поэтов. В 2003 году он совместно с Юрием Ракитой, Олегом Шатыбелко, Андреем Коровиным, Натальей Демичевой, Константином Прохоровым и мной основал журнал «Сетевая поэзия» (с 2006 года «Современная поэзия»), в котором были впервые напечатаны такие авторы, как Геннадий Каневский, Сергей Шестаков, Михаил Квадратов, Александр Переверзин, Герман Власов, Андрей Коровин, Марианна Гейде, Алексей Рафиев, Ася Анистратенко, Александр Анашкин, Юлия Идлис, Екатерина Боярских и др., с легкостью потом перекочевавшие на страницы толстых журналов.
В рамках журнала Андреем была основана поэтическая серия книг современных авторов, в которой были изданы стихи Ильи Леленкова, Анны Логвиновой, Дмитрия Тонконогова, Натальи Поляковой, Валерия Прокошина и др.
В это же время Андрей Новиков стал организатором Минского поэтического фестиваля «Порядок слов». Было проведено четыре фестиваля, и благодаря Андрею мы познакомились с белорусскими поэтами, а поэты Белоруссии узнали стихотворцев из России и других стран.
Немало хорошего Андрей делал и для Волошинского поэтического фестиваля, организованного Андреем Коровиным. Эта была как финансовая помощь, так и организационное участие.
В 2007 году Андреем был основан сайт «Литературная афиша» (Литафиша), который содержит информацию обо всех значимых современных поэтах России, литературных событиях, а также литературные критические статьи и информацию о вышедших поэтических и прозаических книгах.
На протяжении пятнадцати лет Андрей Новиков был бессменным администратором литературного сайта «ТЕРМИтник поэзии» и участвовал во всех его событиях: в работе редколлегии, издательстве альманахов, реальных встречах авторов, в литературных спорах и основных решениях редколлегии.
У Андрея осталось много нереализованных проектов. Так, он хотел начать выпускать в рамках новой книжной серии журнала «Современная поэзия» сборники статей современных литературных критиков, создать в рамках Литафиши большой раздел литературной периодики… Но хрупкий и предательский мартовский лёд (Андрей Новиков утонул) так рано, неожиданно и некстати оборвал все его замыслы.
Андрей был всегда вдохновенным и влюбчивым, окрылённым кучей новых идей, юным, нежным, лёгким, поцелованным Музой, невероятно тонкокожим, чувствительным человеком. В этой смерти есть какая-то поэтическая закономерность, какая-то метафора — цветущая сорванная ветка, первая весенняя оттепель — он ушёл так рано, не с больничной койки, а погрузился в холодные воды. Андрей сам был, как мартовский лёд, звенящим, весенним, хрупким, цветущим, юным, навсегда молодым.

Акросонет

 

Лето с тобой начинается в феврале.
Иней на стеклах, деревья в овечьих шубах.
Легкие краски — ранней зимы акварель.
Кажется, даже холод идет на убыль.

Имя твое лилово, челка твоя рыжа.
Глянешь глазами карими — нежный омут.
А дальше — одним рассветом с тобой дышать.
Знать, что не может быть по-другому.

И по-весеннему льется с кустов сирень.
Зной предвещает жаркого лета забавы.
Обруч месяцев шлет свои точки-тире…

Время от нас ничего не сможет убавить!
Осенью так же будем ходить в серебре.
И целоваться расслабленными губами.

Елена Семенова

Есть люди, которые несут радость и свет, и тем более ужасен их уход. Лена Семенова умела быть счастливой не только сама, но осчастливливать людей, которых встречала, и все пространство, в котором жила. Впервые я с ней познакомился в Литературном институте в году 2001 или 2002-ом.
Я знал, как её зовут, она тоже знала, как меня зовут, но на протяжении всех 30-ти лет, что я прожил в Москве, мы с ней пересекались разве только на литературных вечерах, где немного церемонно (что в принципе для Лены нехарактерно было) раскланивались. У нас было много общих друзей и знакомых, возможно, даже общие интересы, но раскланивались мы почему-то церемонно.
Лена до мурашек, до щенячьей радости любила Крым, а литературный Крым — это Коктебель, а Коктебель нулевых и десятых это Волошинский фестиваль. Я тоже люблю Крым, я тоже люблю Коктебель, и эта любовь к Крыму нас сближала.
Кара-Дагские рассветы, ласковые волны Черного моря, Херес и Коктебельский коньяк три звездочки, чтение стихов, слушание стихов, написание стихов, друзья и единомышленники – всё это Коктебель нулевых и десятых.
Но даже на фоне всего литературного сообщества тех лет, местами странного и противоречивого, межнационального и межгосударственного (тогда это было возможно), Лена Листик (так ее все вокруг называли) выделялась необычайно: свобода суждений, свобода дружбы и литературного высказывания, свобода в одежде.
Мы все носили Листика на руках. И да это был листик. Настоящий листик. Тонкокожий и легкий, летящий и парящий, любящий и любимый, вечно улыбающийся, звонкий, готовый к поцелуям и объятиям.
Но, как ни странно, даже Коктебель нас не сблизил, хотя мы стали намного лучше понимать друг друга, но все равно какая-то церемонность присутствовала. Почему? Отчего? Бог его знает.
Возможно, так нужно было. Нас сблизили только последние события. Я переехал в Крым, а Лена раз за разом настойчиво ездила в Коктебель, словно пыталась там найти нулевые, но это были не нулевые, давно не нулевые.
Лена останавливалась у меня в Симферополе, и мы ели инжир и персики, козий сыр и хамсу, пили Мускат Белый Красного камня, и нам было так хорошо, словно всё вернулось, словно ничего не изменилось. И волны, и Черное море, и дельфины, и чайки, и эпоха.
Теперь я могу сказать, что мы понимали друг друга. Понимали, когда встречались в Крыму и в Москве, понимали на литературных вечерах и сейшенах, понимали в «Чебуречной СССР», понимали в «Булгаковском доме». У нас появились свои словечки и свои темы, даже свои какие-то перемигивания и перешёптывания, свой понятный только нам язык. Я ей дарил свои книги, она дарила мне свои книги и книги тех поэтов, в издании которых она принимала участие. Она писала прекрасные стихи. Листик любила поэзию. Нет не так. Листик Любила Поэзию. В ней я нашел еще одного друга, но наша дружба оказалась короткой. Спасибо тебе Лена за то, что ты была. Спасибо тебе Лена, за то, что ты есть!

Воробьи 

О, воробьями щебечущий куст!
Кинь воробьиное слово из уст,
Стань воробьинственным взводом моим,
Где каждый воин стократ воробьим,
И без труда воробьись в тот же миг
В класс, воробьящий лихой чик-чирик.
В пир, воробляющий, как во хмелю:
Я этот мир без ума вороблю!

Наталия Демичева

Наталья Демичева – моя первая жена. Она никогда не была на Волошинском фестивале. Врачи запретили ей юг. Зато Наташа принимала самое активное участие в делах Рукомоса, сетевых поэтов и поэтов близких к Волошинскому фестивалю. Она бессменный и лучший редактор журнала «Сетевая поэзия».
Наташа была творческим человеком. Почему была? Она и есть. Она писала стихи, танцевала, пела, расписывала фужеры и вазы, занималась наукой.
Однажды она решила варить и продавать мыло.
Мыло она делала эрмитажного свойства. Я помню мыло-кораблик. Величественный фрегат блистал 28-ю пушками, развевались на ветру белые паруса, крошечные матросы тянули канаты, негритенок барабанил в барабан. Усатый капитан в белоснежном кителе стоял на мостике и командовал в рупор. Ещё я помню мыло-пещеру. Со стен свисали матовые сталактиты, по дну пещеры струилась зелёная река, два аквалангиста, мужчина и женщина, в огромных масках плыли по зелёной реке. Ещё я помню эдемский фиговый сад. Ещё я помню дракона и чудо-богатыря. Ещё помню дельфинов, прыгающих по глади моря, и рассвет помню, и синие-белый троллейбус, медленно поскрипывающий по московским бульварам, и помню Эверест и яркую жар-птицу.
Все это Наташа продавала через интернет. Её страница в фейсбуке (запрещена в РФ) представляла собой музей.
За полгода мы продали всего два мыла: чебурашку и деда мороза. Как они попали в Наташин музей, я не знаю, но именно их почему-то и купили. Ни Эверест, ни фрегат, ни пещеры были никому не нужны. Нам звонили, писали, но всё бесполезно.
Окончательно убило мою первую жену, когда один мужчина спросил ее не продаёт ли она дегтярное мыло. После этого ещё долго в нашей квартире был мыльный музей, а потом все это куда-то рассосалось. Наташа увлеклась рисованием и видимо раздала мыло нашим друзьям.

любить зимой   21.05.2006

к посту, к весне, когда пусто в утробе,
когда я словно нищенки сума,
уйти за дверь в одной бытийной робе:
там в рукотворном горбится сугробе
угробленная дворником зима.

мне — не любить тебя теперь. и дале
лишь помнить, как пустела голова,
когда редели, реяли, рыдали
и уходили прочь из под ред. даля
не сказанные вовремя слова.

чтоб этой боли избежать и боле
чтоб никогда не пересечься с ней,
по тающему снегу из неволи
бежать — не важно, чьей: твоей, его ли, —
две параллельных линии саней.

но аксиомы рушатся, понеже
опять метет, заносит след от нарт.
и снова мне любить тебя и нежить.
и снова я — русалка, ведьма, нежить.
а дворники прогуливают март.

Герман Власов

Гофмановская поэзия Германа Власова поражает своей орнаментальностью и зыбкостью речи. Сказочные герои: полевки, трясогузки, бабочки, ящерки, серебряные рыбы, летучие мыши, дачные обитатели, деревья, травинки, паутинки, промокшие рыбаки, раскаленная печка в зимнюю непогоду живут в волшебном мире, который и создал Герман Власов. Как студент Ансельм, тонкокожий, душевный, ранимый и прозрачный, Герман ищет в этом мире незримые и мистические ингредиенты, без которых невозможно представить Вселенную. Мир его Галактик тянется к звездам и поражает своей отточенной красотой.
Дачный затворник Герман сродни Пастернаку принимает природу, как единственную основу бытия и выращивает смородину, жимолость, виноград, а ели его участка вечно новогодние, вечно праздничные и кажется, что этот праздник природы, это пиршество природы и есть природа поэзии Власова.
С Германом мы знакомы со времен расцвета сайтов со свободным размещением и времен «Рукомоса», то есть с года 1999. Его ник в сети был Прочие Опасности. Какие прочие опасности могли подстерегать поэта 25 лет назад? Видимо, главная опасность для поэта — потерять мир поэзии, мир тонких материй, связь с миром тонких материй, чего Герману удалось избежать. Он так же, как и 25 лет назад любит веселые компании, красивых женщин, ночные посиделки, поэтические чтения и встречи и видит те детали повседневности, мимо которых мы проходим.
Я не раз бывал на его даче в Конаково, да и многие поэты и прозаики моего круга были на даче Германа в Конаково. Она стоит на берегу Иваньковского водохранилища, и каждое утро мы ходили купаться, удить рыбу, жарить шашлыки и собирать грибы.
Спокойный размеренный быт и душевные бесконечные литературные разговоры, видимо, подпитывают поэзию Власова столь необходимой поэтической энергией и позволяют ему быть в поэтической форме.
По большому счету, что надо поэту? Состояние влюбленности. Влюбленность в мир обязательное условие для поэта, а проводником этой влюбленности может быть что угодно: лишь бы была влюбленность.
В Крым на Волошинский фестиваль Герман приезжал бесчисленное количество раз. Он был лауреатом, у него Волошинская премия. В ипостаси фотографа он выигрывал конкурс фото-поэзии. Хорошо известна его серия фотопортретов писателей. Книга избранных стихов Германа Власова была удостоена премии имени Фазиля Искандера.

* * *

Живёшь навзрыд, а плачешься втихую.
Как раскусить гармонию такую…
снаружи август, а внутри тоска
незримо зреет ядрышком ореха,
прорехой вечности. Утешит человека
не божия, но женская рука.
Пройдёт по волосам, обманет снова,
но различима осени основа:
сгоревший дом, а через крышу храм
побеленный. И всякий пьян и молод,
и строится в потёмках старый город,
и нищета гуляет по дворам.
А где-то есть гармония на свете,
шаги в густом, медовом этом лете
и красота доступная проста.
Паук плетёт из живота седую
раздвоенную прядь, и ветер дует
глухие ноты с чистого листа.
август 2003

  * * *

божись лисенок большеротый
мой самый лучший домовой
опять на месяца зевоту
рожок настраиваешь свой

и прогоняешь вон из дудки
ленивых муравьев тоски
и выдуваешь незабудки
снежинки на мои виски

и ты ушастый ты услышишь
не только музыку окрест
в ней ветер греется о крыши
и тишину из окон ест

но многое что ветер гонит
в неумолкающий закат
я буду тих и непреклонен
пройти чистилище и ад

пока твой ад не обветшает
и сам себя не растворит
пока твой ветер не узнает
о ком сегодня говорит

и сам себя переполняя
не обернется в рыжий гром
зародыш большеротый рая
лисенок ветра метроном

ТЕСНИТ ДЫХАНИЕ

Ни боль, ни знание, но сила и магнит —
теснит дыхание и речь мою теснит.
Словесно выльется, прикажет:
Отпусти.
На волю вырвется скудельной из горсти.

За далью даль, за жёнкой муженёк.
А я на память свой оставлю перстенёк.

Уныло здание, где умирал пиит —
теснит дыхание, дыхание теснит.
Ночь в январе темна, кабы еще денёк!
Такие, брат, дела. Любимый перстенёк
отдам на память собирателю словес.
Безделка, камень, а все легче до небес,
сложив старание, подняться одному.

А я дыхание в том камне преломлю.





Данила Давыдов

Данила Давыдов никогда не ездил на Волошинский фестиваль и никогда не был в Доме-музее Булгакова. У него были очень напряженные нелицеприятные отношения с Андреем Коровиным, но он очень взвешенно относился ко всему кругу поэтов, о которых я пишу.
Однажды в Зверевском центра искусства… О! Этот Зверевский центр искусства в Москве. Какие там были возлияния, как я его боялся, еще до выступления поэты там радовались жизни и выходили на сцену столь возвышенные, что бывало, не могли связать ни слова и только многозначительно молчали или лежали. Как-то там умер поэт. Он сидел во дворике в кресле и взял и умер.
Ну так вот, однажды в Зверевском центре искусств мы стояли в толпе поэтов и Юра Коньков произнес:
– Без двух живительных глотков
– Я вероятно не Глазков, – продолжил Данила Давыдов, стоявший за нашими спинами, и доброжелательно улыбнулся. У Давыдова прекрасная и добрая улыбка.
– Косые косы причесав, – опять сказал Юрий Коньков.
– Очаровательная, идешь, как с куклой, это Георгий Оболдуев, – опять продолжил Данила Давыдов.
Данила Давыдов живет в мире русской литературы и органично дышит её воздухом.

*   *

со мной случился настоящий, не передаваемый словами
ужас —
страшно терять части памяти, части сознания, части себя.
я искал песню михаила анчарова и забыл, как зовут михаила анчарова.
я искал по слову марсианка, но находились только щербаков и ногу свело.
я понял, что либо анчаров теперь запрещён,
его по-тихому вычистили из сетей,
ибо — что вероятно, я начинаю сходить с ума по-настоящему.
тут один хороший человек написал дурацкий коммент,
я вспомнил, да: аэлита.
никаких марсиан в названии
однако что-то, пока я искал песню, пока думал о названии,
изменилось в комнате —
не то чтобы освещение или набор предметов или общая планировка —
но что-то очевидно, да
а вы говорите, квантовый эффект
а вы говорите, котик этого маньяка

* * *

если кому-то есть до чего-то дело
если кого-то интересует мнение
не твоё да и не моё неважно чьё
эту персону не определишь как гения

нет-нет не гений он совсем наоборот
и похую каноны романтизма
он просто ест свой мозг и кровь свою он пьёт
и вся его судьба одна сплошная схизма

не гений он и человек ли? мудрено сказать
то есть он есть но как он есть каким манером
куда его влечёт недальновидный следует заметить ум
а равно и не по летам задрюченное тело –
неведомо

            но вот над горизонтом
встаёт природы царь    встаёт   уже стоит
блин! посмотри! какой нелепый вид
рефлексия увы взрывается экспромтом
и наш субъект вовек не будет индивид



Булгаковский салон Андрея Коровина

Булгаковский салон Андрея Коровина существует очень давно, поэтому я ничего не помню. Дат не помню, кто был, кто не был не помню, знаю только, сколько я пишу, столько он и существует. Перед глазами один бесконечный поэтическо-прозаический вечер, который длится, уже не прекращаясь, лет двадцать. Когда-то туда пришли юные и веселые, потом юные и веселые повзрослели, потом юные и веселые постарели, на смену им пришли новые юные и веселые, которые тоже повзрослели и постарели, а потом, видимо, придут еще одни юные и веселые, которые тоже повзрослеют и постареют.
От всего этого фестиваля лиц у меня в мозгу только яркие вспышки, как будто я долго-долго хотел увидеть полярное сияние и вот ехал, ехал, брел, брел по арктической тундре и вдруг всё небо среди вечной тьмы и мерзлоты озарилось невиданным дотоле светом.
Многих, кто участвовал в этом карнавале уже нет, кто-то уехал, кто-то затих, но все равно их живые лица, их голоса никак не уйдут из моей памяти, потому что человеческая память имеет странное свойство: запоминать все хорошее и прекрасное, пусть даже даты и числа стерлись и померкли.
Иногда я понимаю, что постоянно слышу какие-то разговоры за кулисами, какое звяканье бокалов с шампанским, меня кто-то куда-то тащит, меня кто-то зачем-то целует, потом обнимает, потом читает новый свой стих, или стих какого-нибудь классика, например Мандельштама или Багрицкого, или стих не классика, но очень хорошего, потом мы обязательно спорим, потом мы обязательно миримся, потом снова звон бокалов, и мы уже какой-то неимоверной толпой оказываемся во дворе у памятника героям Булгакова или в каком-то кафе или, прости господи, в ресторане. Кто-то поет, кто-то танцует, мне опять читают стихи, потом яркий, яркий свет – это я на сцене – я тоже что-то читаю, мне хлопают, потом свистят, я тоже хлопаю и свищу. Снова звон бокалов, но теперь уже почему-то всплывают Тредиаковский, Гандлевский, Кублановский, Слуцкий, Гандельсман и Параджанов. За Параджановым я узнаю Моне или Мане, кто их там разберет. Потом Эйнштейн, Эпштейн и Эйзенштейн.
Потом мы все куда-то едем. На метро. Нет на такси. Нет! Мы летим на тройках! Удалой ямщик поет что-то нечленораздельное, но долгое, справа прижимается очаровательная красотка, слева прижимается очаровательная красотка, вокруг вопят друзья, метет знаменитая русская поземка и где-то в глубине, в самой душе царит какая-то невыразимая легкость, счастье рвется наружу, словно это всё и есть счастье (тут кто-то цитирует Рубцова и кого-то ругает, мы тоже что-то цитируем, возможно Ерофеева, и кого-то ругаем, потом целуемся и снова читаем стихи, теперь уже свои), словно мы там в вечной России и нам вечные 18, и мы только что познали настоящий русский дзен.
И это то ли безобразие, то ли просветление длится так долго, что ты уже и не замечаешь, как новое безобразие перетекает в следующее просветление, а самое главное ты и не хочешь иной жизни, потому что, оказывается, что настоящая жизнь состоит не из работы, семьи и выхода на пенсию, а вот из этих цитат, из этих стихов, из этой прозы, из этих строчечек, из этих лиц, из этой сцены, из этого вечно меняющегося кота, который из поколение в поколение получает одну и ту же кличку Бегемот, и тебе уже непонятно – эта раздвоенность жизни – это нормально или ты живешь именно там, а не здесь, и именно в этих поэтических строках, в этих поэтических вечерах, среди этих зыбких, но таких реальных и нужных друзьях.
И ты вдруг начинаешь понимать: что бы не произошло, что бы не случилось, какие бы кони Апокалипсиса не застучали своими чудовищными копытами, какие бы не случились войны и конфликты, как бы ты не переругался и не перемирился, куда бы тебя не забросило, ты все равно останешься частью этой маленькой замкнутой вселенной, куда тебя занесло по своей (по своей ли?) воле или же по воле проведения.
А затем, вдруг, ты отчетливо и как-то всеобъемлюще начинаешь принимать и понимать всех литературных героев прошлого, весь этот Золотой век, весь этот Серебряный век, Политехнический, Московское время, понимать, что они чувствовали, как жили, чем дышали, к чему стремились и к чему пришли.
И вот это вот понимание к чему пришли прошлые и дает тебе то ли мудрость, то ли силу ценить этот замкнутый и чудаковатый мир дома Булгакова, потому что на самом деле ничто не ушло, никто не умер, все живы, все целы, просто перешли в совсем иное измерение, заглянуть в тайны которого тебе позволили судьба и эти зыбкие, тонкие, нежные и вечные литературные материи.

Елена Левина

Елена Левина моя жена. Она пишет стихи и критические статьи, но написала безумно мало. Лена часто была на Волошинском фестивале. Там мы и познакомились. Она лауреат Волошинского конкурса по видеопоэзии.
Жена у меня давно живет заграницей. Из заграницы она мне шлет фотографии. Из Норвегии она прислала лосося. Из Чехии пиво. Из Дублина портрет Джойса. Из Пекина – летающего дракона. Из Израиля – арабов. Из Парижа тоже арабов и Эйфелевою башню. Я ей шлю из Алушты фотографии миндального дерева, которое растет у подъезда нашей квартиры. Миндаль в цвету, зеленый миндаль, миндаль в плодах миндаля, миндаль под снегом, хотя это бывает редко.
 – Что ты ищешь? – спрашиваю я жену. Приходит фотография капибар.
 – Бразилия? – спрашиваю я.
 – Нет Чили, – отвечает она.
– В чем смысл жизни? – спрашиваю я жену и шлю фотографию цветущего в Алуште персика. Приходит фотография обезьян.
– Африка, – пишу я.
– Нет, Берлинский зоопарк, – пишет жена.
 – Зачем мы живем, – отвечаю я и шлю фотографию Черного моря на закате. Приходит фотография пингвинов.
 – Антарктида, – пишу я.
– Нет Кейптаун, – пишет жена.
Когда-нибудь, когда я совсем состарюсь и мои суставы станут не только хрустеть, но и перестанут гнуться, когда мои волосы не только поседеют, но и выпадут, когда кожа моя из мягкой и влажной превратиться в асфальт, я приеду в Кейптаун, зайду в таверну «Хромой Пью», возьму крепкий старый эль, и морщинистый негр мне будет рассказывать байки о белой женщине, которая здесь была давным-давно, каталась на дельфинах и выдувала чарующие звуки из морской раковины в брызгах штормовых волн под пение опасных сирен.


*   *   *


помнишь
под шепотом твоим
топала
к кассам
к трассам
кричала в трубку: «мама, прости!»
гудела в рупор: «люблю тебя!»
а потом зима
а потом нелетная погода
крики свои везти
негоже
недолжно

помнишь, часы били
где-то на улицах Кракова
где-то по крышам брякали
капали
звякали
как будто бесовско
как будто клятвенно

а может улица
просто лишь
а может гудки
только ли
а может это из пульса своего
смастерила колоколы

не помню
выменяла тебя
на запах пряников
на лязги праздников
дорожные знаки
на сенсимилью
на романтику
лунатиков
фанатиков
игру в фантики

Юрий Коньков

Юрий Коньков самый загадочный поэт, которого я знаю. Дело не в текстах, хотя и тексты его требуют вдумчивого исследования (книга РжаВоронок одна из моих любимых), а в самой загадочности Юры. Его всегда окружает ореол таинственности. Я много с ним общался и дружил, бывал у него дома, у него очаровательная жена и очаровательные дети, но поступки его все-таки до конца не понимаю.
Юра Коньков долгое время был главным редактором сайта «ТЕРМИтник-поэзии». Сайт достался ему в плачевном состоянии, долгое время до него литературная работа не велась. Ему удалось наладить работу, заново осуществить встречи авторов, издавать альманахи. Он даже выпускал рекламную продукцию с атрибутикой сайта. В 2014 году погиб Андрей Новиков и журнал «Современная поэзия» остался без попечителя, но Юра решил вести свой проект и создал журнал Homo Legens, куда и пригласил меня в редколлегию. За семь лет журнал опубликовал огромное количество уникальных авторов и вошел в Журнальный зал, но видимо какие-то трудности заставили Юру закрыть журнал, хотя можно было его, как Новая Юность, вести в электронном виде или кому-то отдать, но, видимо, окончательное мучительное расставание с проектом не входило в планы Юры Конькова.
Журнал Homo Legens был домашним. Редакция пересекалась только в сети, по-моему, была только одна реальная встреча редакторов за 7 лет, многие разделы Юра вел самостоятельно, а это сверхнагрузка.
Читал свои стихи Юрий Коньков отрешенно, не смотря в зал, как бы внимательно вчитываясь в то, что он сам написал. Смотрел немного в сторону.
На Волошинском фестивале его любили, он не раз туда приезжал. Надеюсь, еще не раз и приедет.

  серенада дальних холмов

Мороз такой, что воздух можно грызть.
Я жду тебя у третьего подъезда.
Из форточки второго этажа
Сибелиус рассказывает вечер —

Как будто знал он и сюжет, и место.
Собаки что-то делят в гаражах.
Прохожие, непроходные пешки,
Невольно неуклюжи и бодры.
Печальный мальчик в красном колпаке
Выходит на балкон и наблюдает
Летящий целлофановый пакет,
Что в ель с размаху бьет и опадает
Дождем хрустальным. Нет, стеклянным. Нет,
Он просто падает, на снег. И дальше
Я жду тебя. Тождественный зиме,
На вальс похожий, мой печальный мальчик
Уходит в дом. Вот-вот зажжется свет,
Но вечно продолженье темноты:
Сто раз открылась дверь, но там не ты.
Мороз такой, что я стою и плачу.

Алёна Бабанская

Кругом снега, снега, снега, снега
Прозрачны словно патока–нуга.

Поэзия не терпит целеполагания. Если вы проснётесь утром и вас вдруг попросят написать поэму о Братской ГЭС, просто потому что вас очень-очень попросят написать поэму о Братской ГЭС, даже если вас самолётом свозят на эту Братскую ГЭС или даже через всю страну отвезут для закрепления успеха на длинном зеленом поезде, то у вас получится не поэма о Братской ГЭС, а поэма, где вас попросили написать о Братской ГЭС. Стихи возникают тогда, когда вас не просили, стихи возникают от нечего делать, от дуракаваляния, они бесцельны, а раз бесцельны, то вечны, потому что вечное искусство не имеет цели, если только вы не художник и вас не попросили написать портрет знатной аристократической вельможной особы, но и то, если вы большой художник, то даже портрет вельможи у вас будет бесцелен.
Алёна Бабанская из всех известных мне поэтов лучше всех валяет дурака, а если поэт валяет дурака, то ему открыты все поэтические бездны.
Вот он едет по бесконечной снежной тундре и валяет дурака, вот он рассматривает красноперых молчаливых рыб и валяет дурака, вот он выращивает и собирает кубанский сладкий виноград и гонит из него терпкое пьянящее вино, или жует спелые жардиолы и сливы, выплевывая на чернозем крепкие косточки, но он все равно валяет дурака, потому что не валять дурака не может.
Но проблема дуракаваляния в том, что оно незаметно и окружающими зачастую воспринимается, как не дело. Мы же не можем назвать певчую птичку дельным человеком. Певчая птичка на то и певчая птичка, что поёт о чем хочет и как хочет: то есть ни о чем, никак, как ляжет на душу, как захочется, как чувствует, как видит Вселенная и поэтическая судьба, как распорядились Олимпийские боги и Эвтерпа. Внутренняя напряжённая духовная жизнь таких поэтов скрыта от широкой публики, они незаметны, хотя и явственны. Вы не увидите птичек на литературных собраниях и фестивалях, вы ничего не узнаете об их личной жизни, их успехи не будут будоражить заголовки центральных литературных газет, вы не будете смаковать в курилках их куртуазные похождения. Они просто поют, их просто надо читать, их книги надо просто знать, их просто надо любить.
– Ну вот, – сказала мне Алёна и улыбнулась широкой открытой улыбкой.
Я тоже улыбнулся, я не могу не улыбнуться в ответ, когда улыбается Алёна.
Она залезла в сумочку и достала черно-белую квадратную книгу. На обложке было написано "Акустика".
Акустика – это учение о звуках, слышимых человеческим ухом.
Я поднял книгу на уровень глаз и прислушался.
Мы стояли в центре станции метро Китай-город, бежали пассажиры, гудели поезда, уборщики толкали свои моющие гранит машин, было шумно и громко, но я отчетливо слышал, как через эту плотную толстую обложку поёт звонкая птичка.
Алёну я знаю ещё со времен сайта ТЕРМИтник поэзии, где она была редактором, да и сейчас редакторвствует в электронном журнале Формаслов.
Алена хорошая.

ДЫМЫ


Принюхавшись к дыханию зимы,
Мышкуют тонконогие дымы,
Бегут по небу хитрыми песцами.
Лишь туча спрячет солнце под язык,
Как снадобье сердечное старик, —
Скрипит мороз стеклянными резцами.


Куда ни глянь — снега, снега, снега,
Тягучи, точно патока-нуга.
Бескрайние, безмолвные альковы.
Ленива речь, и как река — мертва,
А подо льдом искристая плотва
Еще никем не пойманного слова...


 ПОКА ВИВАЛЬДИ


Пока Вивальди скрипки точит,
Пока Вивальди сердце пилит —
Субтильный снег летит, где хочет,
Вздыхает ветер, точно филин.


Пока Вивальди сыплет стружкой,
Пока колдует над пассажем,
Влюбились мы — дурак с дурнушкой,
Но никому о нас не скажем.


Пока маэстро строит козни,
Мешает звуки в хрупкой склянке,
Октябрьский воздух все морозней:
Пора вострить коньки да санки!


Ты не находишь, стали зыбки,
Как будто выцвели, — пейзажи?
Ах, это, друг мой, скрипки, скрипки,
Мы никому о них не скажем.


* * *

До облаков и после
Безвинна высь, чиста.
Лишь царственная поступь
Кленового листа.
Лишь ясеня обьятья
И зарево осин.
Березовые платья –
Носи да не сноси.
Наверно, мама шила,
Мой берегла покой.
А может это Шива
Шестой кроил рукой



Алконост и Гриша Петухов

С поэтами «Алконоста» я столкнулся давно. В 1997 году. Это широкий круг поэтов, но я был знаком с Ольгой Нечаевой, Григорием Петуховым, Михаилом Свищевым, Алексеем Тиматковым, Андреем Чемодановым, Евгением Лесиным, Севой Константиновым и Натой Сучковой.
Со всеми ними я пересекался в годы обучения в Литературном институте. Оля даже была у меня в московской квартире в Люблино, помнится мы обменивались видео-кассетами. С Михаилом Свищевым одно время писали в один журнал, что-то типа «Алло». На вечерах Андрея Чемоданова бывал неоднократно. Чемоданов каждый год отмечает в Зверевском центре Хелуин с черепами и атрибутами темной силы. У Леши Тиматкова и Кати Соболевой оставлял на передержу своего кота Феника. С Евгением Лесиным сталкивался в редакции «Независимой газеты», Ната Сучкова с Машей Суворовой останавливались проездом из Вологды у меня дома в Москве. С Гришей Петуховым дрался в подвале Литературного института в бытность, когда проректором по хозяйственной работе был Тиматков.
Драка была странная. Я не помню из-за чего она началась. Видимо, из-за моего длинного языка.
Я как-раз привстал и вдруг услышал свист кулака Петухова. У Гриши хороший джеб.
– На, – донеслось. А потом я завертелся, полетел, открыл спиной дверь в туалет и ударился затылком о край унитаза. Я лежал и смотрел в потолок. По потолку ползала зеленая жирная муха.
Но затылок во времена моей молодости у меня был крепкий. Я только крякнул, задумался и медленно произнес:
– Ничего себе.
Потом я потер затылок, выскочил из туалета и сбил высоченного двухметрового, тощего Гришу с ног.
Гриша завалился на стол. Я молотил его кулаками, но Гриша был не только высокий, но и очень вёрткий. Он вертелся, как уж на столе, ни один мой удар не доходил до его лица.
Я бил и бил, а Гриша Петухов вертелся и вертелся. Шло время. На стене в подвале тикали огромные часы. Секундная стрелка сделала ни один оборот.
И вдруг хрупкий, интеллигентный и образованнейший Гриша совершил замысловатое па ногами, и я снова отлетел к унитазу и снова ударился о него головой.
Я лежал и опять смотрел на зеленую жирную муху, которая ползала по потолку.
«Ничего себе», – снова подумал я.
– Ну хватит, – вдруг услышали мы голос Тиматкова.
–Ну хватит, – повторила Нечаева.
Я привстал, потер затылок и нос, ни синяков, ни царапин не было. Гриша тоже потер нос и ощупал лицо. У него тоже ни синяков, ни царапин не было.
Гриша, кстати, эту драку не помнит. Мы потом говорили с ним о ней уже в году 2020-ом в кафе «Жан-Жак», но Гриша ничего не помнил. Мы просто обнялись и посмеялись. Гриша же добрый, отзывчивый и доброжелательный человек.
Каждый поэт Алконоста заслуживает отдельного разговора. Мне ближе всего стихи Севы Константинова. Задумчивые и светлые. «Дорожка, перебегаемая гномом» Это из него. Стихи Михаила Свищева очень любил Леша Рафиев. Мне посчастливилось слышать, как у Светы Хромовой на «Литературном радио» свои стихи записывает Ольга Нечаева (любимое «Офелия»). Все было очень неожиданно и необычно. Мы просто стояли с Олей и смотрели друг на друга даже не поговорили. Оля изменилась мало. Те же смеющиеся глаза и короткая стрижка.
В девяностые я очень хотел, чтобы мои стихи напечатали в журнале «Алконост», который выпускало это одноименное общество поэтов. Он был оригинальный, приятно было держать в руках. Ранние номера были чуть ли не на картоне, а поздние номера выпускали уже в типографии с ярким красно–зеленым символом Алконоста. Журналу уже лет тридцать. Не так давно вышел юбилейный номер. Но так и не сложилось.
Александр Переверзин, Ольга Нечаева и другие поэты позже создали знаковое издательство «Воймега», в котором издавались все значительные поэты моего поколения. Дома у меня лежит книга избранного Дениса Новикова и книга стихов Андрея Полякова, вышедшие в этом издательстве.
Из этого круга поэтов завсегдатаями Волошинского фестиваля были Ната Сучкова, Мария Суворова и Александр Переверзин. Ната Сучкова в один год победила в турнире поэтов (на Волошинском проходили турниры поэтов и турниры прозаиков), а Саша Переверзин не раз читал свои стихи с различных сцен Волошинского фестиваля. Вел он и мастер-классы. О Саше можно много писать, и о нем, и о его стихах. Культовыми были его стихи о чайнике и о папе.
В 2023 году он с миссией АСПИР вместе с Марией Базалеевой приезжал ко мне в Крым, мы посидели в Алуште, потом в Симферополе у меня в квартире проходил вечер любимого моего поэта Андрея Полякова.

Григорий Петухов

Стансы


Зачем трепетал язычок свечи
во тьме и потом зачах,
зачем ты явилась ко мне в ночи
с укором немым в очах?

Ни змий на пиру меня не берет,
ни в чистом поле метель,
я сам продлил свой кошмар вперед
на много дней и недель.

Я сам сотворил его, сам взрастил!
Всей тяжестью, плотью всей,
теперь он накрыл меня, как настил
татарский накрыл князей!

За то и тщится мой скудный дар
подняться выше стропил,
за то, что лучшее, чем обладал,
животным страстям скормил.

Поскольку кривда – дурной почин,
песчаник в фундамент лег,
как, впрочем, и в силу иных причин
меж нами ни жар, ни лед.

Лишь мелкая изморось, туч свинец
над Лондоном, над Москвой,
лишь ветви нагие, и в них птенец,
горячий еще, живой.

Беспомощней слез и прощальных фраз
пронзительней – до основ
от крика его редколесье враз
охватывает озноб;

он – трепет аорты, подбрюшья жар
тот крик, но зато, артист,
себя ль, обстоятельств, куда б ни бежал,
он топливо мне и хлыст.

Семейную пару составить – вот
комический был бы трюк,
как исступления перевод
на кухонный воляпюк.

Так память въедлива и нежна,
и остывают, храня,
глазное дно – отпечаток сна
и пепел – контур огня.



Александр Переверзин

Мне обещали: ты умрёшь.
Но это ложь, да, это ложь,
ведь ночью, вызвав uber,
я до утра не умер.

У лирического героя поэзии Александра Переверзина странные отношения со смертью. Он сам не понимает: умер он или не умер. Это не скитание между миром живых и мертвых, не Чистилище, не Лимб или Араф. Это какой-то выдуманный мир поэта, который он сам же призывает и сам же отвергает. Такой дуализм сознания лирического героя Переверзина приводит одновременно к отрицанию мира земного и призыва к смерти и к восхвалению мира земного и ожиданию бессмертия.
Вот он говорит о нежном чувстве и сложном искусстве, которые разлиты в воздухе, слышит музыку, но одновременно констатирует, что память об этом чуде недолгая. Вот он видит ангела над головою, но почему-то облик ангела едва различим. Более того, как бы застряв между мирами, лирический герой Переверзина считает, что именно это состояние позволяет ему говорить с вершин невиданных высот.
Смерть у Переверзина пахнет известью и карбидом (сероводород и фосфин? запах серы?), то есть смерть – это проявление Ада, а никак не переход в мир иной, в мир Райский, но в то же время по своему выдуманному миру лирический герой Переверзина бродит в обнимку с Творцом и, видимо, ему (лирическому герою) абсолютно не страшно с этими высшими силами. Ему темно, но не страшно.
Получается он не верит в чудо, но, видимо, чудо в его жизни уже произошло, это какое-то прошлое чудо. Может быть, сам факт творения мира Перверзин считает чудом, или факт своей жизни, пусть и скитальческой, пусть его и постоянно тянет на погост, или в храмы, или к святым, или в Шатуру, слушать и ощущать церковный мир? Может – это и есть то чудо, которое фиксирует лирический герой Переверзина. Но почему же оно прошлое?
Мрачный северорусский Овидий, которого сжимают какие-то страшные тиски, но что это за тиски, которые, чем сильнее сжимают поэта, тем бессмертнее поэт становится? Что за тени видит лирический герой Переверзина, если он живет в обнимку с Творцом? Тени собственной тоски?
Но откуда эта среднерусская тоска? Откуда эти страдания и ощущения, будто ты плывешь в одиночестве в одноместном кораблике, если о тебе помнят высшие силы и ты не забыт?
Этот парадоксальный дуализм поэзии Переверзина остается не раскрытым.
Мы только можем предполагать о каком-то страшном (странном?) событии, которое произошло с лирическим героем Переверзина в прошлом. То ли чудо, то ли темная тайна.

и жизнь, как паучок живая,
и смерть похожа на часы.

Переверзин одновременно создал мир живой и разнообразный, мир яркий и дышащий: хрупкая скорлупка, огонь, сияние, полет шмеля, тихое, одинокое, непонятое слово, но почему-то считает, что миром правит пустота, а раз миром правит пустота, то лирический герой поэзии Переверзина постоянно сомневается нужен ли вообще этот мир. Нужен, Саша, нужен. Может быть, мы и не знаем, зачем нужен этот мир, но он нужен, потому что без знания того, что нужен этот мир, нас ожидает безмирие.

Мне обещали: погоди,
всё впереди, всё впереди,
заглохнет твой пропеллер.
Но я им не поверил.

И вот с этим обещанием нужности мира лирический герой Переверзина день изо дня едет в электричке из Люберец куда-то на восток, то ли в ожидании чуда грядущего, то ли в ощущении уже прошедшего чуда земного, как бы оберегая свой внутренний мир (а значит и весь мир в целом, потому что внутренний мир и есть целый мир) парадокса Переверзина от того внешнего мрака, от той пустоты, которая может навалиться, от которой не продохнешь, которая давит и давит, но никак не выдавит, потому что поэзия и есть тот мир, который построил Александр  Переверзин.
Александр Перверзин не раз ездил на Волошинский фестиваль в Коктебель и был его лауреатом, вел мастер–классы и выступал с чтением своих стихов. Александр лет двадцать возглавлял издательство «Воймега», в котором вышли книги значимых поэтов моего поколения. Александр бережный хранитель поэтического мира многих стихотворцев: Денис Новиков, Александр Тимофеевский и др. Входит в редколлегию толстого литературного журнала «Просодия». Печатался в журналах «Новый мир», «Знамя», «Арион» и др. Автор нескольких книг стихов.

*

Если забыла, напомню тебе
встречи с культуркой на Бронной.
Ты не подумай, я не по злобе —
по доброте беспардонной.

Двери не заперты. Недалеко
наши кучкуются в сквере.
Помнишь, тогда еще очень легко
было входить в эти двери

и убеждаться: вначале всего
слово. Известное дело,
мы находили не только его.
В спальне над креслом висела

карта Москвы. Я отметил флажком
наше нетайное место.
Хочешь не хочешь, но даже ползком,
посередине семестра,

через макдоналдс, пивною тропой,
вдоль неприметных построек
не за словами — сама за собой
ты возвратишься во дворик.

Дверь отворишь, на ступеньку шагнешь,
выше подняться не в силах.
Скоро обедать пойдет молодежь,
жди ее здесь, на перилах.

Хлеба без джаза получит народ,
кушанье стынет, готово.
Вольному — гречка, спасенной — компот.
Нам ни того, ни другого.


    . . .
А.Г.

Мне хотелось быть в детстве врачом,
космонавтом и просто грачом,
чтоб весной прилетать во Власово,
как грачи на картине Саврасова.
Я любил танцевать и петь
и на девочку Юлю смотреть,
слушать песню про город Иваново
и невест. Я Ивана Жданова
не читал, а читал про волшебников,
и не знал, кто такой Холшевников.
Я тогда не работал над словом,
не зачитывался Соколовым,
словари за собой не таскал,
рифмы к слову “таскал” не искал,
и с анакрузой не был знаком.
Я на речку гонял босиком,
пропуская уроки вокала.
Меня мама за это ругала.
А в свой день рожденья, зимой,
Юлю я приглашал домой.
Помогал ей снимать пальто
и читал наизусть Барто.

Дмитрий Плахов

– Слава, – написал как-то раз мне Дмитрий Плахов в мессенджер (я буду звать Дмитрия Дмитрием, хотя в обществе его часто зовут Митя Плахов, да и сам Дмитрий часто называет себя Митя Плахов. Мне имя Митя не нравится, поэтому Митю Плахова я буду назвать Дмитрий Плахов).
– Чего, – ответил я.
– У меня есть двоюродная сестра, из старинной артистической семьи.
– Это хорошо.
– Она объездила весь мир. Париж, Лондон, Гваделупа, Мадагаскар, Непал, Антильские острова, Рейкьявик и прочее, прочее, прочее.
– И.
– Она сейчас в Крыму.
– Встретим Дима, не беспокойся, это не Гваделупа, это Крым. Здесь хлебосольные и миролюбивые жители.
– Ты не понял.
– Чего не понял?
– Она в беде.
– Спасем.
– Ты не понял.
– Чего я не понял.
– Она в психбольнице в Крыму, денег нет, родственников нет, телефонов нет, надо ее забрать.
Я присвистнул. Без ближайших родственников это сделать сложно.
– Заберем, – написал я, – если что Саша Барбух поможет или Костя Ковригин (мои крымские друзья), адрес только дай, ты адрес хоть знаешь?
– Напишу через час, – и Плахов исчез.
Он не написал ни через час, ни через два, ни на следующие сутки, я уже ему сам написал, но он все равно молчал.
Ответил он только через неделю.
– Помощь еще нужна? – еще раз спросил я.
– Нет, – написал Дима.
– Не понял.
– Все разрешилось.
– Ну хорошо, – сказал я.
Какое всё вкладывал в свои слова Дима я до сих пор не понимаю.
Диму я знаю довольно давно. Года с 1999. Он был завсегдатаем сайтов со свободным размещением стихов. Позже в году в 2003-ем он вступил в Рукомос и был действительным его членом.
Знаменита его поэма «Маршалы», напечатанная в журнале «Новый Берег». По воздействию на меня я ее сравниваю с поэмой «Кыё» Олега Чухонцева, хотя она совсем о другом. За «Маршалы» Дмитрию не раз прилетало с разных сторон.
Дмитрий по виду – настоящий мачо. Суровое выражение лица, татуировки, сверкающие глаза, бобрик и щетина. Каждый год в Крым он приезжал с новой очаровательной девушкой, и мы ему все завидовали. Если бы был 13-ый подвиг Геракла про нимф и мужскую сил, то это о Мите Плахове. У него было много жен и огромное количество детей. В сети можно найти фотографии Дмитрия Плахова в окружении симпатичных дочек. У Димы будет хорошая старость.

Из поэмы «Маршалы»

Страх

лес подобен сумрачной литургии
ощетинился замер напряг опушки
меж корней таится лесная стража
оседлала кроны лесная стража
батальон янычар сыновей кукушки
коростели варакушки и другие
в облаках стрижи нарезают круги и
достижения высшего пилотажа

локация перед лесом кажется плоскостью
сползающей в сторону экватора
простор разнотравье череп быка
бликует лишенной волос костью
поле черно от воронов
за рекой конные орды доватора
прикрывают танки маршала говорова
маршала говор страшен

поле дрожит в предвкушении пашни
танки ползут натуженно
головной глядит исподлобья
дырявой башни
фрагментируется дым мотора
черные хлопья
падают на плечи доватора
вороны дожидаются ужина


Дмитрий Легеза

Дмитрий Легеза – настоящий самурай. Однажды мы с ним снимали эллинг у горы Волошина. Эллинг – это комфортабельное жилье в двадцати метрах от воды, переделанное из лодочного гаража. Было раннее рассветное утро. Я вышел покурить под шум бирюзовых волн, как увидел: Дима Легеза в японском белом кимоно сидит у кромки прибоя и медитирует, а в руке у него настоящий самурайский меч. Какое-то время я не решался отвлекать его от созерцания Вселенной, но он сам обратил на меня внимание.
– Ну-ка, подбрось платок, – сказал Дима.
Я подбросил свой носовой платок.
Вжик свистнул его стальной клинок. Дима разрубил падающий на песок платок пополам. Не помешал даже легкий бриз.
– Ого, – сказал я.
Потом Дима пошел в эллинг и вынес настоящий самурайский лук.
– Смотри, – сказал он и сильно натянул звенящий лук и послал яркую стрелу прямо в сторону горы Волошина, и стрела взмыла прямо в небо, и достигла вершины горы Волошина, а потом улетела в море, к горизонту, перемахнув вершину горы Волошина, где с брызгами шлепнулась в воды Черного моря.
– Ого, – сказал я.
Мне вдруг представилась суровая средневековая скалистая Япония. Отряд самураев во славу императора Итидзё скачет на коренастых лошадках к горе Фудзи, чтобы наказать непокорных взбунтовавшихся буракуминов. На первом скакуне в самурайском шлеме несется Дима Легеза, в руках его императорский флаг и самурайский меч.
Дима Легеза – прекрасный питерский поэт. В 2006 году вышла его книга «Башмачник», которая хранится в моей библиотеке. В 2007 году вышла его подборка в журнале «Знамя» и называлась она «Настоящие самураи».
Кроме написания великолепных стихов и самурайских подвигов Дима занимается врачеванием. Он врач. Он кандидат наук. Кажется, в году 2010 он спас от страшных болячек в Коктебеле какого-то польского поэта за что был награжден оргкомитетом фестиваля медалью «За неоценимую помощь».
– Хочешь быть самураем, – спросил меня Дима.
– Хочу, – радостно закивал я головой.
– Борись, – сурово сказал Дима и медленно, как подобает настоящему самураю пошел в эллинг.
Дима один из основателей ЛИТО ПИИТер и организатор фестиваля «Петербургские мосты».
Седой и величественный, с умными глазами, каким и должен быть настоящий самурай.

Чайка

под ветра колокольчик дар валдая
парит на монгольфьере левитант,
внизу стреляет чайку Левитан
и плачет Чехов, это наблюдая

вот монгольфьер уносится к садам,
большой писатель замер перед вишней:
— Продать? Пожалуй, все таки продам,
едва уйдет художник передвижный

ну как не сочинять в России пьес —
тут вся земля идеями брюхата,
тут есть сады, художники и лес,
и человек летает крыльев без,
и птица спит на занавесе МХАТа




Даниэль Орлов

Даниэля Орлова я впервые увидел в Доме-музее Волошина в Москве в году 2008-ом. Он читал свои рассказы со сцены большого зала, который расположен в подвале и сейчас в основном используется для проведения театральных спектаклей.
Что меня поразило – это звук. Это был чистый филологический звук великого литературного русского языка. Все переплеталось, пело и гремело, завораживало и сверкало. Тонкая мелодия Моцарта неясно переходила в Нью–Орлеанский джаз, а потом описав петлю звучала Богемской рапсодией Фредди Меркури. Оторваться от это чистейшего звука было невозможно.
После выступления Орлов подошел ко мне, положил руку на плечо и сказал:
– Славик, мы будем издавать книги!
– Чего, – спросил я.
– Мы будем издавать настоящие стоящие книги современных русских писателей, а не все это барахло, которое выпускает ЭМО. Посмотри, – сказал Даня и обвел полный зал Булгаковского дома, – сколько здесь замечательных русских писателей, прозаиков поэтов, мы будем их издавать!
Я задумался.
– Наши книги будет читать настоящий вдумчивый читатель, умный читатель, образованный читатель, они будут стоять в школьных библиотеках наравне с Чеховым, Бабелем, Достоевским, Хемингуэем, Лондоном и Толстым, наши книги хлынут заграницу, их переведут на тысячи языков, Нью–Йорк, Париж, ежегодная Лондонская книжная ярмарка. Вечность, Славик, это вечность!
И самое главное Даниель Орлов открыл такое издательство и печатал книги. Кажется, у него вышел Миша Квадратов.
Даниель живет в Кронштадте у Финского залива, вместо южной черноморской хамсы и сладкого ялтинского лука он жует соленую балтийскую кильку, ядреный чеснок, корюшку и пишет настоящие толстенные русские романы.
Я часто звоню ему. Он показывает мне своего мопса Черчилля и милых дочек, а я показываю ему своего рыжего кота Феника и свою библиотеку.
Его романы «Чеснок» и «Саша слышит самолеты» полны музыки настоящей прозы и не раз входили в короткие и длинные списки различных литературных премий.
В 2023 году Даниель с писателями Дмитрием Мурзиным и Андреем Полонским после волонтерской миссии на Донбассе заехали ко мне в гости в Алушту. Мы бродили по практически европейской набережной, ничем не хуже, чем в Греции или Испании, слушали рокот славного Черного моря и обсуждали судьбы нашей Родины.
На Волошинском фестивале Даня тоже был не раз. Один раз мы сидели на балконе гостиницы Камелия-Кафа на третьем этаже и кормили кошек. Полосатые кошки были на первом этаже. Худющие. Половина из них были одноглазы и без хвостов. Мы бросали им вниз домашнюю жареную колбасу. Кошки ели эту колбасу. Я уважаю Даниэля. У него собака Черчилль, а он кормил кошек.
На Волошинском фестивале он вел прозослэм, который сам и создал. На первом слэме победил Саша Либуркин со своим знаменитым рассказом «Куннилингус».
А еще Даня пишет стихи и песни поет под гитару. А еще он бывший геолог, а геологи бывшими не бывают. У него есть отличный роман про геологов.

..памяти Андрея Полонского.

Ты лишь представь, что не случись войны -
ни фронта не узнавшие, ни тыла
мы после смерти все разобщены,
не нагрешив на братскую могилу.
Пусть не за сброд нас век сочтет - за взвод.
И в столбик имена на кенотафе.
Мы все Его спасаемый народ,
На всех кресты и белые рубахи.
И пусть не в рифму наши имена
Поминовенью хватит и верлибра,
Которого прочтет за нас страна.
И в каждой строчке только alma libre.

31.07.26



Ирина Евса и Анна Гедымин

Ирина Евса и Анна Гедымин столь значительные поэты, что каждая из них заслуживает отдельного воспоминания, но в моей памяти почему-то всплывает, как они приболели. Жили они в одном номере. Слово «приболели» до конца не отражает того состояния, в которое погружались многие славные персоналии на берегу Черного моря в Коктебеле. Неокрепшие организмы попадали в руки необъяснимой лихорадки, которая валила их как зубастый африканский вирус. Все это сопровождалось температурой и извержениями. Я, как давний гость фестиваля, хорошо знал все особенности этой лихорадки и всегда возил с собой большой запас всевозможных лекарств. У меня даже была своя методика, которую я опробовал на многих страдальцах. Сначала надо выпить 10 таблеток активированного угля, потом две таблетки аспирина, потом две таблетки парацетамола, потом таблетку энтерофурила, и на утро все будет замечательно. Именно эти события и послужили причиной моего сближения с Ириной Евсой и Анной Гедымин. Они потом так активно благодарили меня за спасение, что пришлось им запретить активно благодарить меня за спасение.
Ирина Евса читала стихи отстранённо. В её жизни было много мировоззренческих поворотов, но я ее помню, когда она представляла книгу «Юго-Восток» на Волошинском фестивале, за которую получила премию. Если честно это единственный поэт, при чтении стихов которого у меня выступали слезы. Она вела мастер-классы и была в жюри.
Анна Гедымин восторженный поэт, поэт восторга. Она так необъяснимо открыта миру, что каждое мгновение проживает в невероятной радости. В ней живет большой ребенок, и это очень важно для писателя, для поэта. С Анной Гедымин я много раз пересекался в Москве в Доме-музее Булгакова и всегда рад ее видеть и слышать ее чудесные стихи.

Ирина Евса

ПАМЯТИ БРАТА
;
Ночью, когда скребущий по днищу бака
дождик впадает в оторопь темноты,
хочется верить в то, что твоя собака,
рыжая Веста, там же теперь, где ты.
;
Сонная, неуклюжая «азиатка»,
меж кучевых и перистых облаков
мордой уткнувшись в лапы, зевает сладко,
вздрагивает подпалинами боков.
;
Тянешься по привычке за сигаретой,
шаришь в карманах тесного пиджака, —
не положили, черти, а в тундре этой
глухо, как в танке: ни одного ларька.
;
«Веста, ищи!» И псина трусит покорно —
грузной своей беспомощности стыдясь —
по островкам раздувшегося попкорна,
где ни следов, ни запахов – отродясь.
;
…Спать бы и спать, угревшись. Но прямо в ухо,
словно глухому: внятно и по складам,
ты говоришь: «Проснись. Выручай, сеструха.
Дай мне своих. Когда разживусь, — отдам».
;
Я выползаю из дому. За ночь выстыл
сад, но уже из тучи сочится свет.
Тут, на столе, вчера я забыла «Winston».
Вот зажигалка. Чайник. А пачки нет.
;
Только промокший, путаный след собачий
к ветхой калитке тянется от стола.
Все хорошо. И разве могло — иначе?
Ты ведь сказал: «Ищи!», и она нашла.


Анна Гедымин

* * *

На станции, в безлюдной чайной,
Назначенной под снос,
Какой узор необычайный
Нарисовал мороз!

Средь фантастических растений,
Цветущих на стекле,
Промелькивают чьи-то тени, 
Родные в том числе, —

Тех, драгоценных и не очень
(Теперь, со стороны,
Из этой непроглядной ночи,
Они почти равны),

Шумливых, всё же постаревших,
Озябших без огня,
Не обязательно умерших —
Покинувших меня.

Что ж, сколько ни броди по свету,
Судьбу не превозмочь:
И ты однажды выйдешь в эту
Распахнутую ночь.

И — ни разлук уже, ни горя,
Свет одолеет тьму.
И мы, как прежде, в общем хоре
Споём по одному.



Алиса Поникаровская

– Ты где, – пишу я Поникаровской в вотсапе.
– В Феодосии.
Вообще-то Алиса должна была час назад быть у меня в гостях в Симферополе.
Пишу через час:
– Ты где, Алиса?
– В Севастополе.
Пишу через час:
– Ты где?
– В Ялте.
Пишу через час:
– Ты где.
– В Алупке.
Пишу через час:
– Ты где?
– В Таиланде.
– Что ты делаешь в Таиланде, ты же обещала заехать ко мне в Симферополь пять часов назад.
– Я ненадолго.
– А сейчас где, – пишу еще через час.
– В Бахчисарае. На Чуфут-Кале.
«Хотя бы в Крыму», – думаю я.
Алиса Поникаровская, либо танцует, либо фотографируется, либо пишет, либо сочиняет сценарии, либо куда-то едет. Я ее называю – танцующий Шива. Себя она за бурную рок-н-ролльную молодость называет бабушкой сибирского рока, а хорошо известна, как сценарист и прозаик.
Её роман стоит у меня в библиотеке на почетном месте. Когда я смотрю на роман, то вижу:
Алабама. Жара. Хайвэй через прерии. Мчит открытый автомобиль Тесла. Из динамика звучит Джим Моррисон, Алабама сонг, за рулем сидит Алиса Поникаровская, черные очки на пол-лица, яркая красная помада, пальцы в серебряных украшениях, красотка, развевается лиловый шарф. Я стою у дороги. Я устал. Я долго шел и взмок. Стою потный, толстый и старый. Седой. Вдруг электромобиль Тесла на всем ходу тормозит возле меня. Алиса, делает глубокую затяжку, снимает черные очки и лениво говорит: «Что парниша, поедем?». И мы едем куда-то вдаль. Не едем, а мчим. Едем и едем.
С Алисой я познакомился на семинаре прозаиков у Светланы Владимировны Василенко в Булгаковском доме, а потом уже пересекался на Волошинском фестивале.
А в 2023 году она ко мне доехала. Доехала вместе с Еленой Посувалюк, известным театральным критиком. Мы хорошо посидели и долго смеялись, а на утро Алиса мне сварила борщ.

Рука Москвы (Рукомос)

Литературное объединение Рука Москвы (в просторечии Рукомос) неразрывно связано с Волошинским фестивалем. Многие поэты этого общества постоянно ездили на фестиваль и организационно помогали Андрею Коровину. Образовалось оно в 2003 году и просуществовало до года 2014-го.
В обществе были действительные члены (кто платил взносы) и ассоциированные, кто взносов не платил.
На 2011 год действительными членами являлись: Александр Анашкин, Андрей Новиков, Анна Павловская, Вячеслав Харченко, Геннадий Каневский ака Гай Катулл младший, Герман Власов ака Прочие Опасности, Дмитрий Артис, Дмитрий Макаров, Дмитрий Плахов, Елена Генерозова, Елена Гончарова, Елена Пестерева, Илья Леленков, Ирина Рубанова ака Ёлка Моталка, Константин Прохоров, Мария Ватутина, Наталия Демичева ака BHF, Татьяна Бориневич ака Эклога, Юрий Коньков ака Joker, Юрий Ракита.
Ассоциированными членами являлись:
Алексей Свинухов ака А.В., Анна Асеева ака Графоманка, Галина Давыдова ака Argentum, Глеб Бардодым, Дмитрий Три, Евгений Орлов, Елена Гуляева, Ербол Жумагулов, Игнат Галкин ака Игнат, Катерина Молочникова ака Stray Cat, Лариса Грановская ака Kler, Максим Василенко, Маргарита Светлова ака Пума, Мария Жук ака ariadna, Михаил Гофайзен, Михаил Шерб ака ms, Наталия Осташева, Нелли Ткаченко ака Бемби/Shishiga, Нелли Якимова ака lila, Олег Горшков, Олег Шатыбелко, Полина Арнаутова, Рита Бальмина, Серафима Чеботарь ака Сима, Сергей Косяшников ака Plunger.
Здесь я только приведу манифест, написанный мной.
Рукомос. Новая Буржуазная Поэзия.
Написание настоящего манифеста вызвано скорее внешними обстоятельствами, которые вовлекли достопочтенное в узких и широких кругах литературное объединение "Рука Москвы" в некое подобие дискуссии, что и заставило нас (людей, в общем-то, недалеких и не обладающих систематическим университетским образованием) взяться за столь неблагодарный труд, как написание некоего пространного заявления.
Мы не пытаемся избавиться от навешенных на нас ярлыков творцов нетленок, проповедников мещанской морали и оправдателей виртуозов–шестидесятников и в полной мере осознаем всю литературную ответственность (все-таки, littera scripta manet), которая ложится на нас. Но деваться некуда, ибо от классического "и эти люди запрещали нам ковыряться в носу" никуда не уйти.
Сразу заявляем честно, что термин "новая буржуазная поэзия", приведенный в заголовке, частично нами заимствован (впрочем, это отдельная история)1 , да и видится он нам скорее забавным, нежели вдумчивым, потому что ничего нового в наших поддатеньких читках "тварей дрожащих, а не право имеющих" нет, так же, как не было в России старой буржуазной поэзии.
Акмеизм в этом контексте следует отнести к явлению мира аристократического и ушедшего и, несмотря на наше пристрастие и даже любовь к нему, все наши потуги к нему подтянуться будут выглядеть как стремление буржуа достойно занять средневековый замок, не потревожив вишневый сад.
Прилагательное "новая" в таком случае надо адресовать эстетическим пристрастиям участников общества. В противовес утвердившемуся в широких литературных кругах мнению о сетевой поэзии как о поэзии экспериментальной, члены этого сборища придерживаются взглядов, в некотором роде, классических, ни в коей мере не озаботившись поисками и построением нового языка. Мы считаем, что новый язык нельзя построить – можно лишь пристроиться к языку современному.
Впрочем, не стоит думать, что какие-либо неореалистические идеи или вообще какие-либо идеи могли способствовать тому, что группа лиц организовалась motu proprio.
Организация столь славных и достойных авторов, придерживающихся разных стилей и направлений, произошла по признакам внешним. Дело в том, что общество "Рука Москвы" буржуазно по своей природе. Типичный его представитель – это молодой человек (молодая дама), независимый (ая) финансово до такой степени, что может позволить себе купить компьютер и модем, подключиться к Интернету, регулярно оплачивать хостинг и платить литературные взносы, то есть это хорошо оплачиваемый западноевропейский яппи, или много думающий (любящий подумать) новый русский, или отпрыск нового русского, озабоченный проблемами самосовершенствования, а никак ни поисками ниши (братэлло, какая ниша, "не видишь, мы играем").
Когда нам со сцены кричат: "Поэзия – это серьезно! А ты бы мог умереть за свои стихи?" – мы отвечаем, дрожа и слегка заикаясь: "А к–к–как же Ан–н–на Андревна и другие умные люди ?"
Игра – и только игра. В игре игрушечный критик убивает игрушечного поэта игрушечной эпиграммкой, из-за чего тот падает в игрушечный зал на колени игрушечных зрителей, театрально закатывая глаза и монотонно декламируя: "А–а–а. Злодей уничтожил искру божию". Нас всегда пугало серьезное намерение поскидывать всех, кого ни попадя, "с парохода современности". Что, местов, что ли, мало? Если нет денег на пароход – купите байдарку и плывите спокойно.
Вследствие этого, рукомос – аморфное существо с остатками "сырокопченой колбаски в бороде", сидящее в полумраке своей каморки в рваном махровом халате и старых стоптанных тапочках возле светящегося квадратика экрана компьютера с твердым намерением познать себя (ибо: "познай себя и познаешь мир") и жаждой самосовершенствования в душе.
Поэзия, как образ бытия; поэзия, как "способ не сойти с ума"2 ; поэзия, как "бегство от свободы"; поэзия, как веселое и легкое времяпрепровождение.
В свете вышеизложенного никому из рукомосов никогда не придет в голову c комсомольским задором бродить по общагам современной литературы, выискивая ночных бабочек, чтобы громогласно выставить их за дверь литературного процесса, уподобляясь тем самым Булгаковскому Шарикову.

Более того, если нас спросят "Что ты сделал для хип–хопа?" (простите, опечатка закралась, имелось в виду "Что ты сделал для литературного процесса?"), то мы с гордостью ответим, что ничего, если литературный процесс трактуется, как обязательное кривляние и отрыв от пристрастий пусть мало знающего, но – читателя. Мы хотим "использовать стихи по прямому назначению" ибо понимаем, что стихи без читателя – не живут.
Говорить о том, что мы призваны исправлять нравы, мы не решаемся, и даже более того – считаем, что любое заявление такого рода есть признак собственной гордыни и безответственности, что, конечно, никак нравы не исправляет.
Скромно потупив взор, мы нимало не смущаемся своей банальности и наготы, тем более что мы прекрасно осознаем свои недостатки и пороки, главным из которых является наша буржуазность со всеми вытекающими отсюда последствиями.
И если вдруг где–то в наш стих попали "брабантские кружева" во время описания процесса бритья лирического героя лезвием фирмы "Жиллет", то мы готовы стерпеть обвинения в пошлости и театральной тоске по декадансу, понимая, что буржуазная природа имеет и положительные черты: отсутствие агрессивности, отсутствие фанатизма, терпимость, постоянное общение с читателем (популизм в самом хорошем смысле этого слова), самоидентификация, самопознание, самосовершенствование.
От того, что Рукомос не рисует на стенах рунические символы, выдавая их за супер-гипер-сверх-ретурн-живыемертвецывозвращаются-II, поэзия Рукомоса понятна обычному слушателю, будучи полностью сориентированной на "постбродскую эпоху" и эталоны поэзии шестидесятых.
Если же происходят в среде Рукомоса какие-либо футуристические, неофутуристические или обериутские опыты по созданию нового языка, то никакой паники или же недопонимания среди рукомосов не возникает, лишь бы опыты не сопровождались громогласным воплем "Я – Великий Русский Поэт", а в окружающую поэта добропорядочную публику не летели кусочки фекалий, подкрепляемые заумью. Мы предпочитаем жить в новом языке, а не создавать его.
Для упорядочения и оценки мы скажем просто: "Пишите, Шура, пишите". Гений от человека обычного отличается лишь тем, что "гений написал тома, а простой человек – несколько строчек".
Понимание предназначения поэта и писателя тем более важно, что в наше время мы переживаем небывалый интерес широкой читающей и пишущей буржуазной публики к современной поэзии, равный по своему значению и своему охвату буму шестидесятых. Отличие лишь в том, что нынешние стадионы виртуальные, а публика не интеллигентская, а буржуазная. Этот факт можно порицать, сердобольно качать головой по поводу падения нравов и вкусов, но отрицать его бессмысленно.
Рукомос надеется, что со временем вкусы исправятся, а нравы изменятся, и гордится тем, что является полноправным участником "новых шестидесятых".
Рукомос любит читателя таким, какой он есть, любит мир таким, каким он является сейчас, и уверен, что новые Вознесенские, Бродские и Губановы появятся в самом скором времени или уже появились.
Смешно находиться в дальнем углу, жаловаться на то, что тебя не читают, не сделав даже попытки войти в "новые шестидесятые". Если же такая попытка не делается, то огорчаться не стоит: все равно, задача поэта одна – писать, а судьи его – читатель и время. Литературное объединение "Рука Москвы".
1.Сочетание слов "буржуазная поэзия" подсказано одной нашей общей знакомой. Прилагательное "новая" было добавлено в результате диспута между Харченко, Новиковым, Ракитой и Власовым на кухне у Новиковых (кажется, еще кто–то был, всех не упомнишь, извиняемся).
2.Впервые этот термин был услышан от одного очень уважаемого нами поэта и литератора, потом его повторил Олег Шатыбелко.

Дмитрий Мурзин.

– Слава, что тебе привезти, – спросил меня в вотсапе Кемеровский поэт Дмитрий Мурзин.
Я задумался, в принципе у меня в Крыму всё есть: Чёрное море, хамса, песчаные пляжи, высокие горы, прозрачные водопады, кот и виноград, рассветы и закаты, яхты, пальмы, девчонки и жена.
– Ну не знаю, – сказал я Диме.
– Ну что, не знаешь, – обиделся Дима.
– А снег у тебя есть, – вдруг спросил я Диму.
– Чего, – переспросил Дима и рассмеялся.
– Снег, – повторил я.
– Слава, – давясь смехом, сказал Дима, – я в Сибири живу, у нас снег утром, вечером, на завтрак, на обед и на ужин, снега у меня завались, ты что снега давно не видел.
Снег в Крыму бывает раз в пять лет. Лежит он восемь минут и тут же тает.
– Привези мне Дима из Сибири настоящий сибирский снег.
– Хорошо, – сказал Дима и снова захохотал.
Дима я знаю давно, с года 1998-го. Мы вместе учились в Литературном институте. Он даже как-то у меня дома был в Москве с двумя миловидными девушками. Девушки были аппетитными и соблазнительными, впрочем, как и всё в молодости. Кажется, ещё Саша Мызников был.
Мы сидели и пили чай, читали стихи, ругали постмодернизм, он тогда был в моде.
Ну так вот. К снегу. Пошёл я и купил 2 килограмма татарской баранины, кинзы, лепешек, картошки, куда без картошки, морковки, сладких помидоров, огурцов, ялтинский лук и стал следить в телефоне за картами, потому что ко мне ехал Дима Мурзин с сибирским снегом. Вот он проехал Москву, вот он проехал Воронеж, вот он проехал Краснодар, вот он проехал Феодосию, а я тушил баранину и ждал Диму с сибирским снегом.
А потом они застряли на Перевале, а потом позвонили ко мне в квартиру, а потом вошёл Даниэль Орлов, Андрей Полонский и Дима Мурзин. И тут в Крыму в апреле пошёл снег, настоящий сибирский снег.
А ещё Дима на Волошинском брал турнир поэтов. Он был королём поэтов, кажется в 2013–ом.

О невозможности рецензии

Опыт написания стихов, чтения о них рецензий, чтения стихов, написания о них рецензий, столкновения с мнением автора стихов, на которые ты написал рецензию, о рецензии, которую ты написал, – весь этот опыт говорит мне о том, что искусство рецензии – это искусство угадать мысли автора в тот момент, когда автор вообще ничего не думал. Как в анекдоте про мысли басиста во время концерта: «до-ре-ля». Его от музыки корёжило. Рифма манила и пугала. Пёрло, штырило, колбасило. Он шёл на кухню чайку плеснуть – и не доходил, потому что – вот оно. Назад, к перу или клавиатуре, ан нет, не то. А чайник тем временем остыл. Третий раз.
И вот он таким образом почти безмысленно проводил время, после которого остались стихи. А мы тут сидим и угадываем мысли, которых не было. То ещё искусство. Искусство невозможного. Которым успешно занимаются многие и давно.

Встреча по названию

За нередким исключением книгой стихов является сборник стихов, к которому приделали подходящее название. В нередких же исключениях сначала возникает замысел, на который, как на скелет, нарастает мясо, кожа, шерсть, рога… Или эмбрион какой зарождается и вырастает. Иногда имя его появлялось в начале процесса, иногда в конце. Креатура могла соответствовать имени или диссонировать с ним. В нашем случае креатуру назвали «Новый Раскольников».
Стихотворение в книге и прочитанное сквозь призму её названия звучит иначе и обретает новые смыслы, которых не было до сложившегося контекста. Автор не постеснялся ошарашить читателя вагоном коннотаций. Я, не постеснявшись быть ошарашенным, взгляну на книгу именно сквозь призму названия.

Ганна Шевченко

– Как мой дуб? – спрашиваю я в вотсапе Ганну Шевченко
Ганна шлет мне фотографии дуба. Дуб я посадил лет 12 назад на своем дачном участке в Подмосковье, в деревне Давыдово, который сейчас достался Ганне Шевченко и Сергею Золотареву.
– Большой совсем, – пишет Ганна.
– Ты обещала его не рубить.
– Мы никогда его рубить не будем, Слава, это же твой дуб, – пишет Ганна.
С Ганной, которую я зачастую зову просто Аня, я познакомился на Волошинском фестивале в начале нулевых. Она была совсем юной и приехала из небольшого шахтерского городка. Тогда Аня писала обычные стихи и ни что предвещало, что она вырастит в большого поэта и замечательного прозаика. Ее повесть «Шахтерская глубокая» удостоилась премии имени Фазиля Искандера и престижной итальянской премии «Радуга». Несмотря на актуальное название повести описывается в ней старинная готическая шахтерская легенда о духе шахтера Шубина, который живет глубоко под землей и заманивает в подземные недра неокрепшие человеческие души.
Мой дуб когда-то был совсем тоненьким, с мизинец толщиной, а сейчас это огромное дерево, под которым князю Андрею было бы не стыдно прочитать свой знаменитый монолог.
– У нас в Подмосковье грибы пошли.
– Подосиновики?
– Подосиновики, рыжики, опята, полно просто.
Здесь на юге я лишен радости сбора подмосковных грибов. Виноград собираю, абрикосы собираю, иногда дикий инжир, а грибы высоко в горах, на Перевале. Да и южные грибы сами по себе какие-то странные. В средней полосе я бы прошел мимо и не заметил.
Книга стихов Ани «Домохозяйкин блюз» в миг стала библиографической редкостью и повествует о метафизических глубинах жизни домохозяйки. Борщ сравнивается со Вселенной, а помешивание половником вдруг образует спирали нашей Галактики. Я помню, как Аня выступала со стихами из этой книги в редакции журнала «Новый мир».
Но все-таки в начале у Ани была проза. Ее книга малой прозы «Подъемные краны» вышла в 2009 году. Ранняя проза Шевченко — это абсурдизм в чистом виде, что-то ОБИРЕУТское слышится в ней.
С Аней я много лет ходил на семинар прозы Светланы Василенко в Булгаковском доме, там мы и подружились и сблизились.
Еще у Ганны на даче растет яблоня. В первый раз она дала необычайный урожай сладких огромных поздних яблок. Они висели как стоваттные лампочки на высоченном дереве. Видимо, Аня сварила из них варенье.
На следующий год яблоня не уродила, и Аня с Сережой спрашивали меня, что же делать. Но что делать, что делать?. Яблони родят не каждый год. Пусть каждый год у тебя Аня выходят и выходят новые книжки.
 
* * *
Деревья раскачивал ветер,
дождило, шуршала листва,
что может быть лучше, чем эти
особенности естества.

Стучат полуночные оси,
заснуть бы сейчас под шумок,
но жизнь осмысления просит,
и кошкою трётся у ног.

Вот с неба сбежавшие воды,
а это гардина с пятном,
на червы из старой колоды
похожа листва за окном.

И вот потому, потому я
брожу, как собака, в плаще,
смотрю на листву поцелуя,
на тополь, на мир вообще.

***
Выходишь на трассу и думаешь: дождь.
Безудержна осень и необратима –
автобуса ждут пассажиры, но все ж
залетные фары проносятся мимо.

От резкого ветра вконец околев,
в маршрутку садишься и думаешь: кто ты,
увидев свое отраженье в стекле.
Зачем возвращаться так поздно с работы?

Кому до рассвета горят фонари,
зачем светофоры мигают друг другу,
а этот автобус, забитый внутри –
чего он добился, катаясь по кругу?


*  *  *

На окне засыхает фиалка,
на плите выкипает вода,
чайных чашек немытая свалка,
полотенца в четыре ряда.

Льётся день, колыхаясь, сквозь шторы,
а чуть наискось, сквозь провода,
виден дворик жилищной конторы,
и старуха заходит туда.

Прохудилась на форточке сетка,
под карнизом осунулся крюк…
Почему ты не слушаешь, детка,
я о Боге с тобой говорю.

Ербол Жумагулов

Ербол Жумагулов родился 1981 году в Казахстане, в Алма–Ате и закончил академию туризма и спорта. В юном возрасте он играл в футбол, за ним охотились спортивные школы Реала, Барселоны и Манчестер Юнайтед, но однажды во время большого матча, когда решалась судьба международного кубка во время очередного удара по мячу Ербол понял, что он поэт и стал сочинять стихи. А где надо сочинять стихи? Правильно, в Москве. В 2000 году он приезжает в столицу и приходит в Рукомос, куда легко, под овации всех тогдашних членов и был радостно принят.
Ербол — любимый ученик Бахыта Кенжеева. Они оба казахи, их тянуло друг к другу. Видимо, Кенжеев видел в Ерболе самого себя, только юного. В знаменитом альманахе «Девять измерений» 2004 года, вышедшего в издательстве НЛО, его стихи включены по рекомендации Бахыта Кенжеева.
В Рукомос Ербола отправил тоже Кенжеев. Кенжеев вообще очень тепло относился к Рукомосу. Например, он также отправил в Рукомос замечательного поэта Елену Генерозову, ознакомившись с ее стихами. Не в Вавилон, не в Алконост, а в Рукомос.
Юный Ербол артистично читал свои стихи. Это был жар юности и света, прорыва и порыва, нам всем хотелось его обнять, прижать, тем более, что он был самым молодым из нас. В Москве он, кажется, пытался поступить или даже поступил в Литературный институт, но видимо его не закончил.
Всем нравилось какое–то ироничное и самоироничное начало в стихах Ербола. В 2006 году в Астане выходит книга его стихов «Ерболдинская осень» (какое название!). Примерно в то же время публикуются подборки стихов в толстых литературных журналах: Знамя, Дружба народов, Континент и Октябрь. О-о-о-о-о! Какое это было многообещающее начало, какая слава была у Ербола в начале нулевых. Его любили, и он всех любил. Светлый и звенящий.
На Волошинском фестивале я помню его всегда в круге Бахыта Кенжеева, они по-настоящему дружили и ценили друг друга. А потом Ербол уехал к себе в Казахстан, и наши пути разошлись. Я только иногда вижу его посты и заметки в социальных сетях. Говорят, он написал роман. Говорят, он ушел в кинематограф.

Из «Горизонтальное»

3

Я прошу тебя, Господи, хватит шальных музык,
ведь не просто от боли ослаб искривлённый рот?
Вырви опальный, бескостный, сухой язык —
я ль на деле на самом печали сильней, чем тот,
спесь глумливую чью — абиссинский песок впитал,
и волновался, топя, горьковатый абсентный ил?
Оборви этот путь в молодые его лета,
ибо чем тебе быт мой болезненный угодил?
Я ведь знал, что, «нахлынув горлом», стихи «убьют»,
что в служении музам я молод и суетлив…
И теперь — отрекаюсь, Господи. Дальше — будь,
что должно быть — я к этому не брезглив.
В этих сумерках резких, лишение — лучший друг.
Потому и прошу тебя, мертвенно уловив
то, что жизни дальнейшей бессмыслен Сизифов труд —
отженить от меня сумасбродство такой любви.
Мы ль не в курсе, что жизнь хороша, но, увы, к концу,
что меня, пусть не равный, но вряд ли слабак убьёт?
Не затем ли над Осипом ты совершил тот суд,
между делом, пустив Маяковскому пулю влёт?
Не твоя ли гортань прожевала ему: «Нажми!»?
Или — Лотреамон? Видишь, Господи, спорен сколь
твой губительный труд — всюду петли, курки, ножи
и суровая плата за эту дурную роль!
Сколько помню себя, под напевы твои пляшу,
ничего, кроме них, не обученный замечать.
Помоги оторваться от звуков, урезав шум
в голове и груди! Я устал и хочу молчать.
Только прежде ответь мне, глупому, почему
в небе солнца крылом воробьиным не утаить?
И зачем ты убил Иисуса — не протянул ему
ни одной из возможных соломин? Зачем мне жить,
если даже Артюр не дождался тебя всерьёз,
бормоча о тебе лишь на грани сырых широт
небытия? …а окрест — лишь неба туберкулёз
да ожоговый ливень московский — в виде его мокрот…
                Москва, 05.09.03

Мария Маркова

Поэт Мария Маркова живет в Вологде. О ней много пишут и много писали. Ее стихи регулярно выходят в толстых литературных журналах: «Знамя», «Новый мир», «Дружба народов», «Просодия» и др. Она автор не одной книги стихов. Лауреат множества премий, в том числе и Президентской. Она дважды дипломант Волошинского конкурса.
Лирический герой Марии Марковой осуществляет переход между мирами, причём сам лирический герой не знает, то ли его душа сама надмирно скитается уже какие сутки, то ли её ведёт проводник разматывая красную нить, то ли она переплывает Лету в сопровождении хмурого неприветливого спутника. Мир этот зыбкий и иллюзорный, иногда похожий на морок, иногда на стремительные фантомы, но обязательно он белый, как снег или полуденный свет. Чтобы не приключилось в этом мире с душой или же с самим поэтом, Маркова знает, что в конце её ждёт яркая сияющая вспышка и откроется проход во что-то иное, и это иное будет намного ярче, богаче и чувственнее, чем её прошлый мир хмари и иллюзий. Такая вера в лучшее мироздание, в будущий мир несмотря на постоянные прижизненные бесконечные вопросы к мирозданию, и отличают стихи Марковой. Маркова уверена, что несмотря на конечность реального материального мира или субъективного мира иллюзий и фантомов (Маркова сама не знает, что же это такое, она находится в вечной неуверенности и в противоречиях) все обернётся чем-то новым, и этого нового Маркова, если и побаивается, то несильно: ведь любой путешественник хотя и боится конечной цели, так как за ней его ждёт неведомое и неизвестное, но любимыми своими силами эту цель приближает.
Способы приближения цели могут быть разными: детальное, любопытное всматривание в пространство (пространство у Марковой обычно зимнее, ледяное); игра со смертью в прятки (ты не придешь, ты не придешь, тебя нет) или диалог с ней; заглядывание одним глазком в хаос в желании извлечь из него вселенную с черновиками рая; плачь об ушедших, даже о самоубийцах, но после всех этих приближений лирический герой Марковой остается только с любовью, но она скорее к нему привязалась, чем его поддерживает.
От этого душа лирического героя скитается между мирами, как бы пустая, но в то же время, как воспоминание, хранит уверенность о своем бессмертии. То есть здесь не задается вопрос о бессмертии души. Лирический герой и так в этом уверен. Здесь задается вопрос о глубине бессмертия: что, собственно, носит с собой и в себе душа, и куда и к кому она в конечном счете стремится. Если придет новая, вторая жизнь, а первая исчезнет без следа, то, собственно, где хранятся воспоминания о прошлой жизни и как они влияют на бессмертие души.
С Машей у меня связана одна смешная история. Мы сидели в Коктебеле в 2011 году в легендарном кафе «Московское» (был еще Герман Власов), и Маша читала свои стихи. На один стих я заметил, что не хватает одного слога. Маша задумалась. Потом мы какое-то время спорили, и я признал, что был не прав. Маша погрустнела и вдруг произнесла:
– Никогда, Слава, больше этого не делай.
В 2012 году у Маши вышла книга «Соломинка» в издательстве «Воймега». Я был на презентации этого сборника в Москве, в ОГИ, мы очень тепло общались. Я записал на видео несколько стихов с чтением Марии и выложил на Ютуб, но к сожалению (просто непонятно как) это запись из Ютуба исчезла.
Кроме подборок в толстых литературных журналах, которые легко найти на сайте Журнального зала, у Маши до сих пор есть страница на сайтах со свободным размещением, где любой читатель может ознакомиться с полным архивом стихов Марии Марковой.

* * *
Пели ангелы, птицы взлетали,
как большие цветы, надо мной.
Остальное — всего лишь детали,
дым и пепел, трубите отбой.

Остальное — из прозы, из жизни,
из того, что не стоит яйца —
от любви к истощенной отчизне
до ушедшего в детстве отца.

Да, не стоит, и кто кого выест!
Здравствуй, родина, и не серчай.
Твои сосны сияют на вырост,
нам на вырост, на вынос, на рай.

Твое сладкое нежное мясо —
дым и пепел — прыжок затяжной.
Оставайся, терпи, не теряйся,
возвращайся с дарами за мной.

Приноси свою мертвую воду,
черный воздух — дыхание суть —
и свободу, конечно, свободу
среди прочих даров не забудь

* * *
Стоит вода. Опаздывает август.
Орфей терзает музыку и авлос.
Прощай, прощай, — ему я говорю
и в окна одиночества смотрю.
Не надо мертвых певчих мне, не надо
дыхания цветного и распада.
Одна лишь стрелка огненной травы,
а остальное все — от головы,
и ничего — от сердца.
Как писала,
как нараспев читала день пустой,
пока бессмертный сад себе искала
по яблоку с печатью золотой.
Все исчезает, так или иначе.
Шагнула в воду — расступилась мгла.
Нашла сухую рощу сна и плача.
Не то искала и не то нашла.
Свела два мира, четверть века съела,
спустилась в ад, травою поросла,
сказала вслух о смерти, онемела
и яблоко другому отдала.



Евгений Никитин

Мы сидели спокойно с Евгением Никитиным в шахматном клубе и играли в шахматы. Я проиграл ему три партии подряд, но на четвертой в клуб вошла толпа китайцев и стала за нами наблюдать. То ли я подсобрался, то ли Женя от активного иностранного внимания опешил, но я у Жени выиграл, а бывает это по большим праздникам. И тут китайцы, кланяясь и что–то бормоча на ломанном английском, подвели ко мне кого-то из своих.
Я спрашиваю Женю (он хорошо знает английский):
– Чего, они, Жень хотят?
– Да вот выбрали самого сильного своего международного гроссмейстера рейтинг 2500 и просят с ним сыграть?
– Они что с дуба рухнули, у меня второй разряд, может ты сыграешь?
– Нет, они так впечатлены твоей последней партией, что просят тебя.
"Ладно", – думаю, – "хрен с вами".
– Только чур я белыми, – говорю, а сам думаю, пойду с какой-нибудь ерунды типа h3, они же все дебюты знают.
Ну и пошел h3. Китайцы аж все задумались, тишина висит страшная, гроссмейстер потом покрылся и стал какие-то свои комбинации проводить, но я в дебюте пешку взял, в миттельшпиле коня у него хапанул и сижу полностью довольный. Партия вошла в эндшпиль и понимаю я, что хваленого китайского гроссмейстера разбил в пух и прах, но только не заметил, как ладью зевнул.
Вот что бы сделал настоящий русский человек, Женя, например, он бы сказал:
– Слава, ты зевнул ладью, переходи, мне такие нечестные выигрыши не нужны, – а китаец молча взял и не поперхнулся. Международный гроссмейстер с рейтингом 2500 выиграл из-за моего зевка.
Сижу красный, злой, вот ведь морда китайская, еще руку жмет и говорит: " Как вы хорошо играли".
В общем сыграл я с ними партий десять. Каждый раз мне давали соперника все слабее и слабее и у каждого я по началу выигрывал, но в конце зевал, то ладью, то коня, то слона.
А под конец меня вообще какой-то замухрышка обыграл. Я ему ферзя зевнул, пока мат в три хода ставил.
Ехали мы с Женей в метро, как оплеванные. Его тоже китайцы унизили. Тоже он им комбинации делал, а эти все наши зевки ловили. Машины, а не люди, без души человеки.
Я не знаю был ли Евгений Никитин на Волошинском фестивале, просто не помню, но мы давно с ним знакомы еще со времен сайта ТЕРМИтник-поэзии, основанным Владимиром Шевчуком и Андреем Новиковым. Мы часто читали с одних и тех же площадок, много пересекались в литературной студии Леонида Владимировича Костюкова (требует отдельного разговора), Женя много печатается в толстых журналах, его первые стихи выходили в журнале «Знамя» чуть ли не в 2004 году, а замечательная и смешная книга «Про папу» вошла в шорт-лист премии «Нос» и, кажется, взяла там читательское голосование.
Женя прекрасный прозаик, поэт и замечательный человек. В году 2011 у него вышла книга прозы совместно с Аленой Чурбановой.

*



Ночь. В квартире тишина.
Спят ребенок и жена.
На коленях кот сопит.
Только дедушка не спит.

Не сумел я с ним проститься,
и теперь ему не спится.
У него болит нога.
У меня болит строка.

Дедушка, прости. Мне трудно...
Я живу так зло и скудно.
Даже маме не пишу.
Лишь в фейсбуке мельтешу.

Разбросало нас по миру.
Видишь, я купил квартиру
и теперь живу в кредит.
И ребенок — инвалид.

«Есть работа, крыша, свет, —
отвечает мертвый дед. —
Хватит ныть. Ложись в кровать.
Дай и мне уже поспать»


* * *

Умер Зюся потому… Да нипочему.
Просто не могли ничем мы помочь ему:
не хватало нам любви, не хватало сил,
и обиду, как болезнь, он в себе носил.

Все-то жался, прятал хвост, нычки по углам.
Получал сухой паек с горем пополам.
Старший кот его гонял и ложился спать
на кровать. А Зюся шел только под кровать.

Тесно было впятером: маленькая дочь,
я, жена и два кота, некому помочь.
Я оправдываюсь так. Только видит Бог:
просто я не долюбил, вот и не помог.




Алексей Алехин

В молодости я писал стихи. Я честно носил свои стихи в журналы «Новый мир», «Знамя», «Дружбу народов» и «Октябрь», но их нигде не брали. Тогда мне Ян Шенкман посоветовал отнести стихи в журнал Арион. Я как раз в 1998 году написал новую поэму «Тьма» и считал ее прорывом в области написания стихов. Мне конечно хотелось ее отнести в «Новый мир» Андрею Витальевичу Василевскому или в «Знамя» Ольге Юрьевна Ермолаевой, и я долго сомневался, но все-таки решил попробовать журнал Арион. Яна Шенкмана я очень уважал и прислушался к его совету. Журнал Арион все хвалили. Во-первых, там главный редактор лично принимал поэтов, во-вторых, он их не гнал из кабинета, а любил посидеть с ними, попить чай и даже выпить коньяка. Выпить чай с главным редактором поэтического журнала – это было неплохо, и я пошел в журнал Арион.
Было морозное утро, я шел по набережной Москвы-реки, долго искал стильный особняк, а когда вошел, то там оказалось именно так, как рассказывали. За огромным дубовым столом сидел редактор (Алексей Давидович Алехин) в оранжевой бабочке, вокруг его стола столпились молодые поэты, они пили чай и обсуждали поэзию. Какое-то время я стоял у порога и мялся, но меня заметили:
– Вы к кому, – спросил меня главный редактор.
Я не знал, как зовут Алексея Давидовича и поэтому мрачно, застенчиво и тихо произнес:
– У меня стихи.
Все замерли. Ложки перестали звенеть в стаканах с чаем.
Алексей Давидович немного подумал и произнес:
– Ну-с, давайте-с.
Я достал рукопись (а тогда бумажные рукописи носили в редакции, а не отправляли по электронной почте) и положил ее на стол перед главным редактором:
Все замерли. Алексей Давидович углубился в чтение (да прямо при мне!) и вдруг громко крякнул:
– Ого!
Я взбодрился. На звук его ого сбежались молодые поэты, которые в это время пили чай вокруг главного редактора, они тоже склонились над рукописью. Рукопись пошла по рукам.
Я уже ощущал, что меня безусловно напечатают
– Ну и кто это первый сделал? – вдруг спросил Алексей Давидович.
Все стали оглядываться. Кто-то неуверенно сказал:
– Нарбут?
– Нет Нельдихин, – сказал кто-то другой.
Главный редактор хмуро мотнул головой.
Я уже понимал, что меня напечатают.
– Так кто? – еще раз строго сказал Алексей Давидович, тыкая в мою рукопись
Посыпались еще фамилии. Редактор все это время мотал головой. Разыгрался бурный спор, все спорили и махали руками.
Я кхыкнул и спросил:
– Так вы меня печатаете?
– Нет, конечно, – ответил Алексей Давидович.
Я был в недоумении, в недоумении и ушел. Позже знакомые мне все объяснили.
Я в своей рукописи стихи расположил не по левому краю, а по центру, использовав возможности Ворда. И вот, оказывается, Алексей Давидович и присутствующие там поэты просто вспоминали, кто из поэтов Серебряного века впервые расположил стихи по центру.
Алексей Давидович Алехин приезжал на Волошинский фестиваль с поэтом Владимиром Салимоном один раз в 2015 году. Он читал стихи и вёл мастер-классы. Один мой стих в журнале Арион Алексей Давидович в 2001 году все-таки опубликовал.

УЛИЧНЫЙ  АНТИКВАРИАТ

Чернильница с мельхиоровой крышкой
и с еще не выветрившимися воспоминаниями о выпускном сочинении,
шкатулка с секретом, китайской работы,
засушенный нотный листок,
подушечка для сидения за ундервудом,
автограф писателя К. на открытке из Ялты, уголок испачкан помадой,
висюлька от люстры,
отбитая новогодней пробкой в ночь на 1943-й,
щипцы для завивки,
будильник,
поводок без собаки,
портсигар без владельца,
веер
на лотке у старухи
в черной, знавшей лучшие времена,
бархатной шляпке.

ПРИМЕРКА

с некоторых лет
начинаешь примерять к себе чужие смерти

 вроде как женщина
прикидывает мысленно к фигуре
висящие в витринах платья

та узка
та чересчур расфуфырена
а эта топорщится так некрасиво

напрасное беспокойство

сошьет на заказ
портной с сантиметром на шее



Журнал «Сетевая поэзия»

Журнал «Сетевая поэзия» был тесно связан с Волошинским фестивалем. В нем печаталось очень много поэтов, посещавших Волошинский фестиваль в Крыму.
Если честно, то я не помню, когда возникла идея создать журнал «Сетевая поэзия». Помню только год: конец 2002-го, начало 2003-го. Помню главных генераторов идеи: Андрея Новикова и Юрия Ракиту. Помню, как мы сидели на маленькой кухне Андрея на Профсоюзной и курили. Или у меня на Волжской сидели? Наверное, что-то выпивали. Чай или кофе. Возможно, вино или коньяк. Что поделаешь, в молодые годы мы монахами не были.
Помню, были еще Костя Прохоров, Олег Шатыбелко, Наталья Демичева и Лена Гончарова. Присутствовал Андрей Коровин, он там недалеко живет, в Подольске. Добирался на электричке.
Как видите, в зарождении журнала участвовало очень много людей, хотя главным редактором был Андрей Новиков, а заведующим отдела критики – Юрий Ракита.
Мы сидели и размахивали руками, перебивали друг друга, спорили до хрипоты, ссорились и мирились. Мы были единомышленниками, но у нас не было единоначалия, хотя и группировок не наблюдалось.
Мы много смеялись, мы вообще тогда очень много смеялись и сильно любили друг друга. Какой-то постоянный карнавал. Иногда мне кажется: хорошо, что журнал не дожил до наших времен, мы остались друзьями. Как бы мы пережили все то, что сейчас происходит?
Сама идея журнала как органа поэтов, которые публикуют свои стихи на сайтах со свободным размещением, лежала на поверхности. В то время «толстые» журналы неодобрительно относились к размещению поэтами своих стихов в Сети. Считалось, что электронная форма – это вторичный формат, который не может передать шуршание страниц, запах типографской краски, где не пощупаешь бумагу рукой и не оценишь, как стихотворный текст расположен на странице. Помнится даже высказывание одного мэтра, работавшего в «толстом» журнале, что сетевая поэзия годится только на то, чтобы прийти утром на работу, выпить кофе, включить компьютер, зайти в Интернет, прочесть стишок, хмыкнуть, закрыть интернет–страницу и заняться делами.
Нам же казалось, что сайты со свободным размещением – это такие виртуальные стадионы «шестидесятых», на которые валит валом народ, чтобы приобщиться и прикоснуться к чему-то трудноуловимому, неосязаемому, чтобы найти себе подобных, несмотря на разногласия и расстояния.
И это на самом деле происходило. Километровые отзывы под стихами, споры до вызовов в реальный мир на дуэли, ночи без сна, работа на фоне ленты стихов и новые замечательные поэты. Вот их-то мы и печатали: Александр Кабанов, Геннадий Каневский, Сергей Шестаков, Михаил Квадратов, Герман Власов, Александр Анашкин, Анна Аркатова, Лена Элтанг, Юрий Коньков, Илья Леленков, Ербол Жумагулов, Дмитрий Артис, Мария Ватутина, Дмитрий Плахов и многие, многие другие.
Пройдет пять-шесть лет – и все эти люди со своими подборками перекочуют в «толстые» журналы: «Знамя», «Новый мир», «Октябрь», «Арион».
Тогда, в конце 2002 года, нам казалось, что мы стоим на пороге чего-то совсем нового, чего еще не было в истории русской поэзии. Так, наверное, думает каждое поколение тридцатилетних. Поэтому нам хотелось и журнал сделать принципиально отличный от уже существующих.
«Сетевая поэзия» финансировалась нами самостоятельно, вскладчину. Кто-то вносил деньгами. Наташа Демичева верстала номер и выводила его на пленки, кто-то был просто редактором. У каждого номера был свой выпускающий редактор. Замечательных поэтов было так много. Казалось, что в одиночку выпускающий редактор не справится, поэтому мы придумали механизм ротации. Это позволяло не зацикливаться на вкусах и пристрастиях одного человека, а представить на суд читателю целый поэтический спектр. Для издания номера санкт-петербургских поэтов мы привлекли питерца Диму Коломенского.
Еще, как ни странно, нам очень помогли уже известные и признанные на тот момент литераторы. Они, практически ничего не зная о нас, давали в наш начинающий, скажем честно, сделанный на коленках, да еще такой претенциозный журнал, свои стихи. Бахыт Кенжеев, Юрий Кублановский, Игорь Волгин, Кирилл Ковальджи, Константин Кедров, Татьяна Полетаева. Спасибо им большое.
Номера, как правило, создавались тематические. Первый номер вышел под заголовком «Существует ли сетевая поэзия», а второй был посвящен клонам известных поэтов в сети Интернет. Именно в этом номере была напечатана подборка стихов Ремонта Приборова, известного клона (псевдонима) Бахыта Кенжеева.
Тираж журнала, сколько мне известно, не превышал пятисот экземпляров. Издавался журнал четыре раза в год. Реализацией занимался Андрей Новиков, и основная масса продаж приходилась на встречи сетевых поэтов в реальном мире. Например, в «Театральном особняке» или на встречах авторов сайта «ТЕРМИтник-поэзии», создателем которого был Владимир Шевчук. Журнал также разносили по редакциям «толстых» журналов и по газетам.
Что заставило нас отказаться от издания журнала? Просто с каждым месяцем, что отдалял нас от 2003 года, становилось все более понятно: явление, которое мы привыкли именовать «сетевой поэзией», было в своем роде случаем единичным и говорить о каких-то законах и канонах для него нельзя, а если и можно, то с явной осторожностью и с долей здорового скепсиса.
Скепсис был вызван в основном тем, что со временем стало понятно: Сеть живет по тем же законам, что и литература реальная. На тысячу попыток написать здравый и ясный текст приходится ноль целых пять десятых попытки, имеющих поэтическую ценность. Если раньше все это богатство валялось в пыльных кладовых отделов поэзии «толстых» и прочих журналов, то теперь оно переместилось на интернет-страницы, а каждый жаждущий славы и публикации получил свой индивидуальный журнальчик, в котором он сам является и автором, и корректором, и редактором.
Виртуальные стадионы двухтысячного года с длиннющими отзывами и тысячами читателей под одним стихотворением сменились унылым запустением. Деградировали и сами сайты. Если раньше литературным сайтом со свободным размещением мог являться лишь тот, где существовала редакционная коллегия, отбор произведений на конкурс и колонка критики, то, примерив это в 2007 году на существующие ресурсы, можно было сделать вывод, что из шести–семи таких сайтов осталось не более пары.
Любительская (неоплачиваемая) непрофессиональная работа в литературной области не могла продолжаться вечно. Литература не может быть просто так, литература не может быть между делом. Либо это цель жизни человека пишущего, либо человек, имеющий к писательскому делу способности, прекращает всякие попытки терроризировать бумагу и спокойно посвящает себя другой, не менее достойной стезе, ибо всякий труд почитаем и уважаем.
Оказалось, что бесконечно играть в свою маленькую литературу со своими маленькими конкурсами, критиками и поэтами невозможно, так как жизнь – суровый цензор – выставила свои жестокие правила игры. Игры особого рода.
Оказалось, что русское поэтическое провидение на этот раз избрало сеть Интернет для того, чтобы авторы одного поколения со схожими мировоззренческими установками встретились и познакомились друг с другом, создали литературные объединения с манифестами, основали журналы, провели реальные выступления на реальных площадках, организовали поэтические фестивали в Москве и других городах.
Революционный бум начала двадцать первого века прекратился. И вот уже бывшие сетевики со своими подборками разгуливали по редакциям «толстых» журналов (и, надо признать, небезуспешно), выступали на реальных раскрученных поэтических площадках Москвы и Санкт-Петербурга; проводили чтения в других городах России и сопредельных государств. Наступило время, когда представители консервативной профессиональной среды, которые первоначально с предубеждением относились к стихотворению, размещенному в Сети, начали понимать, что место размещения текста не имеет никакого значения.
Интернет, в большей мере благодаря ресурсу www.livejournal.com, превратился в обыкновенное информационное пространство, где размещали свои произведения как авторы, называющие себя «сетевыми», так и авторы, считающие себя более «реальными» персонажами, более профессиональными.
«Живой Журнал» дал пишущей братии то, чего ей недоставало на сайтах со свободным размещением, – возможность самостоятельно выбирать читателя, формировать именно тот круг людей, для которых твое творчество интересно, то есть избегать встречи с откровенным хамством и глупостью.
Так сложилось, что поэзия – дело сугубо индивидуальное, но она требует постоянного общения с существами, близкими как по мировоззрению, так и по поэтической манере. Поэт должен находиться в гуще литературного процесса. Авторы самостоятельно решают для себя, в какой форме и как они готовы участвовать в литературном процессе, и практически это означает вынесение строгого вердикта собственным творениям. В случае, если внутренние весы Фемиды склонились в сторону ценности поэтической работы, возникает желание, чтобы работу эту оценили люди знающие, имеющие вес, обладающие правом голоса, так как хотя поэзия и демократична, но Поэзия с большой буквы – элитарна.
Сетевая поэзия – это поэтический бульон, выварившись в котором каждый должен был вынести для себя суждение, его ли это ремесло и стоит ли им заниматься. Великий скачок сайтов со свободным размещением начала двадцать первого века – это страстное желание необъяснимо огромного числа людей понять: кто я, что я и с кем я?
Так как большинство авторов «Сетевой поэзии» выбрало именно поэзию, то в 2007 году мы посчитали, что журнал главное свое дело сделал: открыл литературе целую плеяду прекрасных поэтов.
В 2007 году журнал «Сетевая поэзия» был переименован в «Современную поэзию» и им практически в одиночку стал заниматься Андрей Новиков вплоть до своей трагической смерти в 2014 году.

Геннадий Каневский и Анна Рус

На станции метро «Римская» в переходе на станцию «Площадь Ильича» стоит скульптурная композиция: младенцы Ромул и Рем взгромоздились на лежащую древнеримскую колонну. Проходя мимо, я всегда вспоминаю стих Геннадия Каневского, в котором упоминается станция Римская. Со стихами Гены я познакомился на сайтах со свободным размещением в 1999 году, на которых он публиковался под псевдонимом Гай Катулл Младший, а в реале мы с ним пересеклись уже на заседаниях ЛИТО «Рука Москвы», в которое он входил. В начале нулевых мы часто читали с одной сцены театра «Театральный особняк». На ранние стихи Геннадия Каневского я даже в свое время написал критическую статью. Посмотреть ее можно в архиве интернета сайта rukomos.ru. Стихи у Гены очень разные, в свое время он как отдал дань регулярному стиху, так и верлибру, когда отдрейфовал от Рукомоса к литературному обществу «Вавилон». Его подборку на сайте этого общества можно обнаружить и сейчас. «Ахтунг ахтунг покрышкин ин дер люфт» — это из известного стиха Гены тех лет.
Книги, которые я люблю у Гены — это «Провинциальная латынь» (2001 год) и «Мир по Брайлю» (2004 год)
Гена в 2005 году входил в команду «Рукомоса» на Открытом командном чемпионате Москвы по поэзии. Победила команда толстых литературных журналов, в финале они встречались с командой «Алконост». Рукомос вылетел то ли в полуфинале, то ли в четверть финале.
У Геннадия Каневского был период неимоверного признания, когда они в дуэте с Анной Русс выступали по литературным заведениям Москвы в 2006–2007 годах. Прекрасную поэзию Анны Русс, к сожалению, заслонил стих об Олеге Кошевом, который в то время бродил среди читающей публики. В 2007 году они совместно с Аней взяли «Большой поэтический слэм».
Читали они с Аней дуэтом, попеременно. На Гене красовалась татарская шапочка, ритм стиха он отбивал правой ногой. Чем-то это напоминало артистичное исполнение Виктором Ковалем своего знаменитого стиха Нина Риччи.
Кажется, в году 2013 в Москву из Казани приехал замечательный поэт Глеб Михалев. Его домашний вечер проходил в квартире Геннадия Каневского. Собралось человек двадцать. Как мы тогда уместились в небольшой комнатке Гены, не представляю.
Глеб Михалев заслуживает отдельного разговора. Его книга «Жизнь насекомых» в свое время наделала много шума. Глеб Михалев большой поэт, он входил в шорт Григорьевской премии.
На Волошинский фестиваль Гена приезжал не раз и был его дипломантом или даже лауреатом. В 2017 году книга Геннадия Каневского была удостоена премии «Московский счет», также у Гены много премий толстых журналов, кажется Октябрь и еще что–то.
Сейчас Гена трудится литературным редактором раздела поэзии в электронном журнале «Формаслов», который создали Анна Маркина и Женя Баранова. Журнал «Формаслов» требует отдельного разговора.

Геннадий Каневский

[покрышкин]

соседка заносила спички и соль
сосед заходил и оставил ключ
бреешься у зеркала – видишь листок
"ахтунг ахтунг покрышкин ин дер люфт
тем кто своевременно оставит меня
тополиный пух и божья роса
ну а мне соколику мать сыра земля
да высылка в двадцать четыре часа"

что ли призывай на голову мою
все свои проклятия имперская сталь
твоего покрышкина ждали в раю
только он заранее сводку прочитал
как в покровском-стрешневе наискосок
шёл я по аллее мимо дачи его
ждал откровенья или пули в висок
окрика охраны ан нет ничего

левитан до смерти слышал голоса
жуков до опалы копался в золе
тополиный пух и божья роса
всё что остаётся на этой земле
опускай шлагбаумы ступай со двора
фонарём на станции вослед посвети
передай начальнику апостола петра –
эшелон проследует по первому пути

Анна Рус

Наговор

Песня

Я хочу жить долго долго долго
Детей иметь много много много
Чтоб любили меня сильно сильно сильно
И замуж тоже часто часто часто
А ты будешь жить быстро быстро быстро
Детей иметь мало мало мало
Тебя любить будут слабо слабо слабо
И замуж тоже редко редко редко —
Потому что ты — совокупность дыр,
Потому что ты — надувная кукла,
Потому что я — это целый мир,
Мне улыбаются ангелы из-под синего купола,
Из-под синего купола
Мне улыбаются ангелы,
Сумасшедшие ангелы
Улыбаются мне.
И буду я цвести я цвести и пахнуть,
А мой веник у тебя будет грустить и сохнуть,
Будет он по мне тосковать и чахнуть,
И от тебя ко мне прибежит обратно,
И буду я любить его радибога,
Не буду я трепать ему нервы нервы,
В отличие от тебя такой стервы стервы,
Которая примазалась так отвратно,
Потому что ты — совокупность дыр,
Потому что ты — заводная белка,
Потому что я — это целый мир,
Мне улыбаются ангелы из-под крылышка белого
Из-под крылышка белого
Мне улыбаются ангелы,
Сумасшедшие ангелы
Улыбаются мне.
И я буду все умнее,
А ты все дурнее,
И я все счастливей,
А ты все тоскливей,
Потому что ты любишь
Делать людям хуже,
Уводить у них мужев —
(тебя за это накажут!)

Потому что ты — совокупность дыр,
Знающих себе миллион затычек,
Потому что я ношу в себе целый мир,
Мир, которому ангелы
Дышат прямо в затылочек,
Из-под синего купола
Из-под крылышка белого
Дышат прямо в затылочек,
Дышат в теплый затылочек,
И из-под синего купола
Белокрылые ангелы
Улыбаются нам.



Алексей Свинухов

– Осторожно, не тряси только, – сказал мне Леша и бережно передал две двухлитровые баклажки разливного жигулевского пива, которые он вынес из знаменитого бара при Самарском пивном заводе.
Я взял баклажки неаккуратно, и пузырьки взметнулись вверх, прямо к горлышку.
– Что ты делаешь, осторожно!
– Чего? – переспросил я.
– Это же ПИВО, а не пиво! – воскликнул Алексей Свинухов, – его вкус меняется от времени, от тряски, от температуры, его нельзя возить в багажнике, это же не пиво, а состояние души! У тебя, Слава, есть состояние души? – спросил Леша.
– Есть, – неуверенно, сказал я.
В 2013 году мы с поэтом Германом Власовым ездили на выступления в Самару. Выступления в Самарском авиационном университете и в Городской библиотеке Тольятти организовали Алексей Свинухов, Эдуард Филь и Ольга Вавилина. Леша и Эдуард прекрасные поэты, Ольга Вавилина культуртрегер.
Ольга и Эдуард также бессменные организаторы Грушинского бардовского фестиваля. Как-то раз я даже у них был в жюри в номинации «Проза».
А потом мы ехали по трассе Самара — Тольятти с Германом Власовым и пили пиво. Это был удивительный напиток, его тонкий и прозрачный вкус менялся от километража и времени. Сначала это была удивительная сладость, потом легкий океанский бриз, потом нам захотелось петь и смеяться, потом жить и любить, а потом появилась легкая насмешливая горчинка.
– Вы верите в переселение душ, – спросил нас Леша, который всю дорогу был за рулем.
– Мы верим, Леша, верим, – хором ответили Леше мы с Германом Власовым и что-то там процитировали, кажется про паучков, бабочек и Платона. И нам вдруг показалось, что настоящая колыбель цивилизации — это русская река Волга, это Средне-Русская возвышенность и что нет ничего более желанного, чем ехать по трассе Самара-Тольятти, и что настоящее переселение душ может  быть только в Самаре и только на Волге.
Алексей не раз приезжал на Волошинский фестиваль в Крым и был ассоциированным членом «Рукомоса», его стихи печатались в журнале «Сетевая поэзия». Алексей Свинухов — настоящий богатырь, у него широкие, добрые, богатырские объятия, открытое лицо и добродушный нрав.

Александр Чернов

Стихи Александра Чернова известны довольно узкому кругу читателей, он живет вдалеке от Москвы и Санкт-Петербурга, хотя и закончил в 1981 году Литературный институт и публикуется с 1974 года.
С Александром Черновым я познакомился в начале нулевых на выступлениях поэтов в театре «Театральный особняк». Его привел Андрей Новиков и как–то очень восторженно говорил о его стихах, а Андрею я привык верить. Мне кажется, в тот день Чернов не выступал, или, по крайней мере я этого не помню.
Со стихами Александра я познакомился уже позже из журнальной периодики, сайта «Сетевая словесность» и благодаря подборке в журнале «Сетевая поэзия», которую собрал Новиков, но это были уже публикации 90-х и 2000-х годов. Как я понимаю, какой–то большой корпус стихов Чернова, которые он публиковал в СССР, для меня остался недоступен.
Из метаметафористов нам хорошо знакомы Александр Еременко, Иван Жданов и Алексей Парщиков, но круг их был шире. Так вот, Александр Чернов – это такой всеми забытый метаметафорист. Хотя об этом факте ходят разные сведения и толки. Из одних источников я слышал, что это именно так и есть. Из других источников доходили слухи, что это совершенно не так. Наверное, более точно нам смогут это объяснить только участники тех событий, а это 70-80 гг, но, к сожалению, у меня таких источников нет.
Но если внимательно вчитаться в стихи Чернова, то вывод будет однозначен.
Вот, например:
Замурован в чертеж землеройки
небосклон под вербальным огнем
Или вот:
Дряблою косточкой персика
канул на дно Колизей.
Или это:
Раздирает горлянку привычка
саблезубый заглатывать зонд,
и елозит скрипичная смычка,
нарываясь на острый резон.
Чернов – самый настоящий метаметафорист, и пусть о принадлежности к этому направлению свидетельствуют только сами стихи, а не отголоски ссор и сплетен уже ставших классиками поэтов.
Лирический герой поэзии Чернова – это вечный скиталец, возможно, даже перекати-поле. Москва, Киев, Владивосток, Одесса, Череповец, Донбасс, Алупка, Коктебель, Барнаул, Керчь, Судак, Гибралтар. Нехило, правда. «Чтобы шляться, не чувствуя ног, / по кустам, по пивным, по траншеям» – так о себе сам высказывается лирический герой Чернова.
Что и куда его гонит? Преодолел ли он себя? Готов ли он молиться на солнце Богу, или считает, что Бог обитает во тьме?
Покорно ли лирический герой, очистивших, движется вперед или все-таки болеет тяжелой болезнью?
Да нет, видимо, все нормально, странствия закончены, герой боится потерять деву Марию. Причем именно Деву Марию. Видимо, именно божественное женское начало ему важнее, чем все остальные высшие силы. А может, высшие силы – это и есть женское начало. Мне кажется, именно это нам и хочет донести лирический герой Чернова.
За спиной Чернова стоит скрытая, неявная, местами непонятная драма, которая читателю не видна, но он чувствует, что драма присутствует.
Эта драма остается за кадром. Нам стоит лишь принять желание Чернова измениться и полюбить мир. И мне кажется, что Чернову это удалось.
Александр Чернов не раз был на Волошинском фестивале в Коктебеле и в 2010 году стал его дипломантом.

Ольга Аникина

Лирического героя Аникиной отличает умение видеть мир. Даже не видеть, а разглядывать детали, фиксировать малейшие изменения. Это очень сложное и болезненное искусство, но умение это стоит той боли, которую испытывает лирический герой Аникиной. Как тонкий, лекарь, как уверенный диагност, она перебирает тончайшие волокна этого мира, и, если не выносит суждение, то открывает нам неведомые грани этого мира, от которых неопытный читатель может прийти в ужас, а опытный почувствует просветление, сатори, и поразится еще более как велик, прекрасен и многогранен мир.
Семейка малорослых смазливых маслят в темном сыром сосновом бору, настенные потемневшие от времени бабушкины часы с кукушкой, которые сейчас и не встретишь в квартирах, массивные, железные ножницы швеи-раскройщицы, смиренные могилы пустынного русского погоста – ничего не укроется под пристальным, изучающим, немного недоверчивым, но ласковым и душевным взглядом диагноста.
Аникина дарит нам если не лекарство, то сострадание, хотя и не понимает, зачем это сострадание нужно и зачастую уходит, если не в неприятие мира, то в бесконечную череду главных вопросов к пространству. Это не богоборчество, а сомнения, это не отрицание, а легкая неуверенность человека, постоянно видящего, как все-таки устроен мир, этот реальный жестокий мир, мир повседневной действительности маленького современного человека.
Как каталог, как бесконечный ряд, литературный архив Аникиной вмещает все события: от томного покачивания самой последней травинки, до еле заметного дрожания самой последней ниточки на обветшалой юбке маленькой девочки родом из 80-х. Поэтому каждый волен находить в литературном мире Аникиной, если не ответ, то облегчение от боли.
Лирический герой Анкиной верит в божественное предназначение человека, но постоянно, то ли под влиянием повседневности, то ли под грузом собственного дара диагноста подпадает под влияние мира земного, но не пытается этого избежать, а старается зафиксировать.
Лирический герой Аникиной – это такой биограф мира, который сидит в келье в провинции, неподотчетный ни перед властью, ни перед высшими силами, и поэтому способный выносить собственное беспристрастное суждение.
Но остается один главный вопрос: что это за суждение, если это даже диагност от Бога? Ведь лирический герой испытывает разлад не только с высшими силами, но и с реальностью: с империей, с обществом, с собой. Но видимо эта внутренняя проблема лирического героя Аникиной и позволяет ему балансировать на тонкой грани между миром земного и небесного.
И да, лирический герой Аникиной одинок, но это такая правда одиночества, плата за дар.
Ольга Аникина в десятых годах начинала, как сетевой поэт, и даже один сайт со свободным размещением вручил ей свою премию «Поэт года». Ольга долгое время была звездой этого сайта и возглавляла литературные рейтинги, а потом разом и, как–то триумфально, вошла в литературу серьезную. На Волошинский фестиваль она ездила не раз и дважды была лауреатом его конкурса. Также она была удостоена премиями «Заблудившийся трамвай», «Пушкин в Британии» и премии журнала «Зинзивер».
Ольгу печатали «Новый мир», «Дружба народов», «Сибирские огни», «Октябрь», «Волга» и другие толстые литературные журналы, известна как поэт, переводчик, прозаик и критик. У нее выходило 5 книг стихов и три романа.
Ольга Аникина прекрасный врач, она помогла несчетному количеству людей, в том числе и моей семье.

* * *

В тенетах строк ночуют имена,
и видят сны, не зная друг о друге,
и часто просыпаются в испуге,
и ночь для них мучительно длинна…

…ворочаются, ждут, что выйдет срок,
им зябко в междустрочьях полутёмных,
и каждое из них — слепой котёнок,
подброшенный людьми на мой порог.

Все домыслы пусты,
расчёты врут,
а память размывается и тонет…
Но имена… мне тычутся в ладони,
и снятся мне, и плачут, и зовут.

утро

Вдоль залива — заросшая пустошь,
резеда, а вдали — поезда.
Ты отпустишь меня, ты отпустишь,
как обычно, не спросишь, куда.

Просто утро сегодня такое:
в ветках ветер, как птица, снует,
и тропинка, где мак и левкои,
я, пожалуй, запомню ее,

возле лестницы брошенный веник,
охраняющий дачный уют,
я запомню блестящий кофейник,
пару чашек, мою и твою,

и невольно почувствую, чем я
скоро стану, в тени, в тишине,
где стрекозки оскаленный череп,
как своей, улыбается мне.




Елена Усачева

– Дети, вы кто, – громко и задорно кричит Елена Усачева в мегафон, и дети, идущие за ней колоннами и толпами, громко и задорно отвечают:
– Мы волошинцы!
– Дети, мы где? – опять, веселясь и смеясь, спрашивает у детей Елена Усачева. Она говорит чётко и звонко, мне кажется ей даже не нужен мегафон.
– Мы в волошинском Крыму, – отвечают Лене дети.
Где бы не появилась Лена Усачева за ней следуют дети. Если в советском литературоведении был раздел "Ленин и дети", то в российском литературоведении обязательно будет раздел "Лена и дети".
Детям Лена читает стихи Агнии Барто и Лукомникова, читает собственную прозу, водит детей по литературным местам и рассказывает истории о писателях прошлого и настоящего.
К детям Лена летает по всей стране Калининград, Ростов, Санкт–Петербург, Челябинск, Красноярск, Барнаул, Анадырь и Владивосток.
Не удивлюсь, что Лена летает и к заграничным детям: сербские дети, французские дети, габонские дети, китайские дети и чилийские дети.
Однажды подул холодный северный ветер. Море в Коктебельской бухте взволновалось, спасатели закрывали пляжи, МЧС засыпало все мобильные телефоны предупреждениями о шквалистом ветре и надвигающемся шторме, огромные пятиметровые волны обрушились на побережье.
Я стоял на балконе гостиницы Камелия-Кафа и в страхе смотрел вдаль. Вдруг я услышал:
– А пойдём купаться, – это была Лена Усачева.
– Чего? – переспросил я и тревожно посмотрел на Лену.
– Купаться пойдёшь? – повторила Усачева.
– Куда?
– В море!
– Там шторм, – сказал я и поёжился.
– Ха, разве это шторм, – ответила Усачева, взяла купальник, полотенце и пошла купаться в шторм.
Я долго ещё наблюдал с берега, как она каталась на волнах, взбиралась на самые высокие гребни и с диком восторгом сигала с них в глубины штормового Чёрного моря.
Вот таких детских писателей вырастил Волошинский Коктебель!
Мне кажется, мы знакомы давно, очень давно, ведь Волошинскому фестивалю не менее 20–ти лет. Вот двадцать лет и знакомы! Уже у детей, которым Лена двадцать лет назад читала свои книги, родились свои дети, уже сменились эпохи и страны, вот как мы давно знакомы.

Александр Либуркин

Александра Либуркина я буду называть Сашей, так как все его книги выходят под авторством Саши Либуркина.
Однажды я шел по набережной Коктебеля, светило яркое крымское солнце, я ел янтарный чебурек и думал, что жизнь бесконечна и вечна, как хороший русский рассказ, но вдруг от Дома-музея Волошина я услышал звук. Хороший стих, да и хороший рассказ всегда определяется по звуку. На этот звук с набережной Коктебеля в Дом-музей Волошина бежали поэты, прозаики, отдыхающие, их маленькие дети с леденцами на палочке и их маленькие собачки на длинных и тонких поводках.
Этот звук говорил о том, как хоронили знаменитого питерского критика Топорова — грозу литературных графоманов и литературных приспособленцев тогдашней России. Да что там России — всего читающего мира.
Я тоже побежал за всеми и увидел, как на открытой сцене Дома-музея Волошина небольшой абсолютно бритый человек с еврейским прононсом, размахивая руками, то ли поет, то ли говорит, активно жестикулирует, обращается к залу, как библейский пророк, будоражит зал, то затихает, то изливает в зал громовые раскаты, и зал стонет, зал охает. Вот падает гроб с Топоровым, и Либуркин вместе с залом ловит этот гроб на узкой питерской лестнице, и Либуркин вместе с залом согнувшись в три погибели несет этот гроб с критиком Топоровым и, как былинный богатырь, удерживает его над краем бездны.
Либуркин долго жил обыденной жизнью провинциала, попавшего из молдавских Бельц в культурную столицу России, и ничто не предвещало его преображения, пока его жена (известный филолог, доктор наук) не ушла к знаменитому питерскому поэту Евгению Мякишеву.
Другой бы загрустил и впал в депрессию, но наш герой в пятьдесят лет неожиданно расцвел и стал писать в жж удивительные рассказы, в основном о поэтах и прозаиках Санкт-Петербурга. Буквально за два-три года Либуркин превратился в знаковую фигуру литературного андеграунда, у него появились публикации в литературных журналах, вышли книги. Я очень люблю его сборник рассказов «Иностранка».
Чтение рассказов Сашей невозможно представить без Саши. Иногда мне кажется, что если я или мой друг Саша Барбух прочтут эти рассказы вслух вместо Либуркина, то того эффекта узнавания и приятия не будет.
Рассказы Саши напоминают прозу Георгия Иванова, и их дальнейшая судьба зависит от того, станут ли их герои литературными звездами будущей читающей России.
Саша Либуркин и сам стал персонажем и героем многих анекдотов Санкт–Петербурга. Можно уже сейчас сказать, что Саша — это литературная легенда и в какой-то мере литературный персонаж, персонаж-философ, персонаж-пророк.
Саша часто приезжает ко мне в Крым, и мне его постоянно не хватает.

Ирина Горюнова

– Ну вот, – сказала мне Ира и протянула мне из кармана смятые 500 рублей.
500 рублей были даже не из конверта, они были из кармана. Первый мой гонорар в жизни за писательские труды.
Это был 2006 год. Накануне я написал гениальную повесть «Клцо», ее опубликовал журнал Октябрь. Ира нашла эту повесть в журнале и предложила опубликовать ее в сборнике «Свадебные истории» издательства «Олимп». Даже подписали договор.
И вот мы встретились, чтобы я получил гонорар.
В том момент мне показалось, что 500 рублей — это оскорбительно мало, что это какая-то насмешка — за повесть 500 рублей. Я даже подумал, что Ирина Горюнова часть моего гонорара хапнула себе. Мне захотелось в тот момент внимательно изучить карманы Ирины Горюновой. Наверняка, она присвоила себе, как редактор, пару десятков тысяч, чтобы провести яркий отпуск на Бали в окружении дельфинов, пальм и обезьянок.
Я много читал как жили писатели при советской власти. У них были государственные квартиры, дачи в Переделкино, ежегодные командировки в дома творчества в Пицунде и Коктебеле, ресторан Центрального Дома Литераторов на Краснопресненской, персональные секретари и даже персональные машины Волга. Я давно уже к своим 35-ти хотел персонального секретаря и машину Волгу. На эти же пятьсот рублей я мог всего два раза пообедать в рабочей столовой.
– Что? – вежливо спросила меня Ирина Горюнова и заглянула в мои глаза. Видимо, в моих глазах зияла разверзающаяся Вселенная и Ира поспешно отвела от них взгляд.
– Это всё — спросил я.
Ира еще раз посмотрела на меня, как на сумасшедшего.
– Все, – повторила она, – вот еще надо подпись поставить в акте, – и достала откуда-то, почти из воздуха Акт выполненных работ, и мне показалось, что если сейчас я подпишу этот акт, то совершу сделку с дьяволом: я им свою блестящую повесть, а они мне жалкие пятьсот рублей и вечная посмертная жизнь в Аду.
Эх-хе-хе. В тот момент я просто не понимал, что пройдет какие-то пять-шесть лет, и я привыкну к бесплатным публикациям, безгонорарным книгам и сборникам-братским могилам за свой счет. Я даже не представлял, что пройдет пять-шесть лет, и крупные издательства будут платить автором за пятисотстраничные романы, которые пишутся пять лет какие-то 8 тысяч рублей. По крайней мере, так у меня произошло с моей первой книгой, которую я писал 5 лет.
А в тот момент я мрачно поставил подпись, мрачно развернулся и не попрощавшись пошел от Иры в сторону памятника Пушкину. Пушкин смотрел на меня, и я думал, что вдохновение не продается, но ведь можно же за рукопись платить нормальные деньги.
Ира старинный волошинец. Её приключения в Коктебелю подобны буйному урагану или торнадо. Иру Горюнову я всегда называл — Торнадо.
В область притяжения этого Торнадо попадали молодые юноши, взрослые юноши, молодые девушки, взрослые девушки. Все это радостно плясало, пело, вертелось и двигалось в сторону холма Юнге, потом к горе Волошина, потом к Коктебельскому заводу коньячных вин, потом на Биостанцию, потом в Феодосию, потом снова на набережную и наконец в Дом-музей Волошина на выступления и греческие симпозиумы.
И это Торнадо никогда не заканчивалось.

Илья Леленков

Анна Ахматова научила говорить женщин. Илья Леленков научил говорить шпалоукладчиц, барменш, ментов, бандитов, воров, грузчиков, барыг, вахтеров, дальнобойщиков  и весь тот подвальный прокуренный пропитый мир пивных и харчевен с сосисками, с зелёным горошком и яйцом под майонезом, мир накаченных, но задушевных и меланхоличных самцов в майках-алкоголичках, которых незаметно и видимо уже навсегда  сменили элегантные бородатые хипстеры и кофейни с тыквенным лате на соевом молоке.
Если лирический герой Бориса Рыжего девяностые так и не пережил, оставшись лежать на русском погосте, то лирический герой Леленкова – это пятидесятилетний мужик, прошедший разборки и стрелки и вспоминающий свою молодость. Центральная тема поэзии Леленкова – это любовь сквозь призму времени.
Светки, Ленки, Нинки, Вальки, Таньки, крашенные пергидрольные блондинки в коротких юбках и в чулках в сеточку придорожных кафе, к которым у лирического героя осталась если ни любовь, то что-то глубокое, что-то навсегда утерянное, но родное. Может молодость в рабочем посёлке, может юность в Мытищах, может склад в Подмосковье, на котором лирический герой был сторожем и охранял контрафакт и чудом спасся от подстроенного конкурентами пожара.
Красногорский хоккейный клуб Зоркий, портвейн три топора, вишневые девятки и какая-то метафизическая вселенская русская тоска, которая бывает только в романах Достоевского. В поэзии Леленкова подмосковные Мытищи становятся депрессивным районом классического Петербурга девятнадцатого века.
Илья Леленков не зря получил Григорьевскую премию. Мир альфа-самцов с чувствами уходит, и кто-то должен был его восславить. Кто-то должен был объяснить читателю, что эти лысоватые полноватые коротышки в раздутых на коленках трениках с запахом пива и воблы тоже способны на глубокое чувство и тонкий трепет.
Илью Ленелкова я знаю со времен сайта ТЕМИтник поэзии, главным редактором которого он был какое-то время. Илья также активно помогал Андрею Новикову в издании журнала Сетевая поэзия, когда он уже стал журналом Современная поэзия и много сделал для Андрея в его последние годы, когда на Новикова обрушилась волна несчастий. Илья член Рукомоса. Был ли Илья на Волошинском фестивале я не помню. Впрочем, это и неважно.

* * *

Я полюбил шпалоукладчицу
не за оранжевый костюм,
а за души ранимой качества,
за чистоту и ясный ум.

Я полюбил в шпалоукладчице
не черный ноготь, не мозоль,
а беспросветные чудачества
и разухабистую боль.

Она меня не любит.
Вечером,
когда затихнет стук колес,
целует бородатый стрелочник
ее, поникшую, взасос.

Дядя Вася алкоголик был отличным музыкантом

это был какой-то домик рядом был какой-то дворик
во дворе какой-то столик

мы сидели и скучали
(жизнь летела словно атом)

дядя вася алкоголик был отличным музыкантом

мы тогда над ним поржали
он вставал и снова падал

вновь вставал и снова падал
и смешно ругался матом

алкоголик дядя вася был отличным музыкантом

был ещё брательник толик
психанул тогда он что ли

мы стояли и молчали
(вот чего ещё запомнил - что луна была как нолик)

был отличным музыкантом дядя вася алкоголик

мы потом уже узнали
он играл на контрабасе

а ещё его ценили те лохматые бухие
за игру на этом сраном за игру на идиотском невозможном контрабасе

был отличным музыкантом алкоголик дядя вася

серый домик грязный дворик
во дворе калека-столик

жизнь как нолик
жизнь как атом

дядя вася алкоголик был отличным музыкантом

sangsom & mara kuya

что ты смотришь жгучими глазами
молодой расхристанный плебей

что ты там лопочешь, чужестранец
не пойму тебя я, хоть убей

с банкой пива погружаюсь в море
приседаю, а затем встаю

больше гор бывает только горе
и сейчас
(немножечко)
я пью

в тёплом море распускаю чакры
(в тёплом, но с холодным пивом чанг)

в час экзистенциального отчайнья
даже (с*ка) не с кем помолчать

врезать бы тебе
по сладкой морде
молодой разнузданный плейбой

ну а море — ну такое море —
место где всегда шумит прибой

с ромом захожу в остывший номер
(с ромом отвратительным сангсом)

пусть
(гипотетически)
я в норме
пусть не верю в то, что это сон

дорогая маша
я тоскую
ты прости обиды дураку

ну а с ромом лучше маракуйя
(на базаре вечером куплю их
самых лучших в мире маракуй)

может поклюю салат с лососем
похлебаю странный суп том кха

что-то было, что-то будет после
даль прозрачна, ниточка тонка

пусть в отеле холодно как в морге
пусть в отеле хочется поддать

ну а море — ну такое море —
ни конца, ни края не видать



Евгений Степанов

Евгений Степанов обладает одним замечательным свойством, характерным талантливому филологу и поэту – видеть литературу за гранью литературного процесса, видеть фигуры, которые находятся в тени, но требуют повышенного внимания любителей литературы.
Вдохновенный издатель десятка журналов и необычайного количества книг, поэт и подвижник литературной действительности, он как никто другой может отыскать зерно истины и зерно литературы, казалось бы, в том, мимо чего проходят другие исследователи литературы.
На Волошинском фестивале я помню его неотчетливо. Он высок и как-то слишком скромен в быту. Он выступал, вел мастер-классы. Именно на его мастер-классе была моя жена Лена Левина и потом в его замечательном журнале «Дети Ра» вышла подборка ее стихов.
Ближе я познакомился с Евгением Степановым совсем недавно. Мне посчастливилось быть в махонькой комнатке его издательства, которая находится в центре Москвы.
Огромные стопки книг, много работы и заботы, отчётливо наблюдаемая любовь к книге. Потом мы тепло посидели в холле издательства, много что вспоминали, оказалось круг наших общих друзей значителен. Я рассказал о себе, Евгений рассказал о себе. Иногда я спрашиваю у Евгения Викторовича совета о том или ином поэте, которой мог бы попасть в круг наших общих интересов.

ЗИМНИЙ СВЕРЧОК   

 

В ту зиму вязкая поземка
Мела и заметала дом.
Сверчок запечный пел негромко,
Оконца покрывались льдом.

А я болел. В душевной коме
Лежал, упавший с полтычка.
И понимал, что будет в доме
Кромешно пусто без сверчка.

ДОМ: ПОСЕРЕДИНЕ МИРА

Ручеек играет, как мальчишка,
А сквозняк пронзает, как шпажист.
Маленький отважный муравьишка
По листку смо-родины бежит.

И колюч репейник, как задира,
И живуч вечнозеленый мирт.
Я стою посередине мира,
Я смотрю восторженно на мир.

…Красный, точно галстук пионера.
На землю спускается закат.
Я шепчу — в слезах — Dum spiro, spеro.
И в душе мелодии звучат.
2020


* * *

У зимы затянулся жестокий забег.
Сумасшедший, безжалостный мартовский снег
Закрывает ресницы московским прохожим.
Что- то скрыть иль укрыть он желает, похоже.
Он метет день-деньской, он метет и метет.
Лишь один необычный, седой пешеход
Не страдает от снежного круговорота.
Потому что прожил лет, наверно, пятьсот,
Потому что изведал нездешнее что- то.
1991
Вешняки



Лев Болдов

Льва Болдова я впервые услышал в Кабаре Дидурова в 1997 году. Кабаре Дидурова располагалось в Москве в Булгаковской нехорошей квартире по адресу Садовая–Кудринская дом 10 на пятом этаже. Весь подъезд, в котором располагаясь эта квартира, был исписан граффити с героями романа «Мастер и Маргарита» Михаила Афанасьевича. Сейчас этого нет. Все граффити смыли жильцы, а сама квартира превратилась в обычное жилое помещение.
В Кабаре Дидурова были свои звезды. Во-первых, сам Алексей Дидуров. Хорошо известна его мелодичная, стилизованная под рок, песня про трамвай «Аннушка. Во-вторых, Леша Ефимов, а в-третьих, Лев Болдов, а также Дмитрий Быков (признан иноагентом). Дидурова, Болдова и Ефимова сейчас уже нет с нами. Лев Болдов собирал полные залы. Он читал о чем-то важном, возвышенно и довольно пафосно, стихи Болдова были мелодекламатичны и хорошо подходили общему тону выступающих в Кабаре Дидурова. Ажиотаж был полнейший. Поэта любили, ценили и обнимали. После выступлений вокруг него всегда образовывался круг восторженных поклонников, которые души не чаяли в своем кумире. Помню я сразу купил книгу стихов Льва Болдова и с воодушевлением сразу же кинулся ее читать, но, к сожалению, стихи Льва с бумаги не произвели на меня такого же впечатления.
Надолго я забыл о Льве Болдове, Лев переехал в Ялту, образовав круг своих крымских почитателей, и я часто его слушал на фестивале, но впечатление уже было иное. Я, да и многие, нелестно в то время говорили о Болдове. Помню я даже это сделал прилюдно, не заметив, что Болдов стоит за моей спиной, чем создал очень неприятную и агрессивную атмосферу. Лев еле сдержался. Возмущение отразилось на его лице. А потом Левы не стало. Буквально неделю назад я забил в поиске в ВКонтакте «Лев Болдов», и тут же поисковая система высветила десятки, десятки стихов Льва Болдова, которые живут своей жизнью, которые бродят по сети и имеют неимоверное количество лайков и комментариев. Так что спи спокойно Лев Болдов, и прости меня, если сможешь.

***
А я — я из времени семидесятых.
Наивных, развенчанных, в вечность не взятых.
С цитатами съездов, с «Берёзкой» и с БАМом,
Со складами по опозоренным храмам,
С борьбою за мир, со столовским компотом,
С Генсеком, кочующим по анекдотам,
Со Штирлицем, с очередями за пивом,
С народом, сплочённо-немым и счастливым.

А я — я из времени семидесятых.
С Эйнштейнами на инженерских зарплатах,
С «Ироньей судьбы», с «Белым Бимом», с Таганкой,
С Арбатом, не ставшим туристской приманкой,
С Тверской, не пестрящей валютной натурой,
С великой несдавшейся литературой.

Да, я из того, из «совкового» теста.
И нет мне в сегодняшнем времени места.
И пусть не тупей, не слабей, чем другие,
Оно не простит мне моей ностальгии,
Оно не простит моего ретроградства,
Соплей романтических нищего братства.
Оно не простит. И не надо прощенья.
Мне в столб соляной не грозит превращенье.
Пока ярок свет над помостом фанерным,
Пока мне «Надежду» поёт Анна Герман.
2005


Лера Манович

Пишет ли Манович смешно? Да пишет, но это юмор сродни юмору Олега Григорьева. Пишет ли Манович грустно? Да, пишет, но это грусть пушкинская, светлая, скорее печаль, а не грусть. Пишет ли Манович трагично? Да пишет, но эти трагедии отстраненные, которые воспринимаются как обыденность, а что обыденно, то может быть сюрреалистично, но не трагично.
Лера Манович пишет скорее кинематографично, и любой ее рассказ можно взять за основу для написания сценария кинофильма. Это не плохо и не хорошо, просто в прозе Манович нерв кино отчетливо присутствует и придает прозе сценическую и драматургическую красоту.
Герои Манович все какие-то дерганные. То ли это специфика большого города, где некогда придаваться идиллическому дзен-буддийскому созерцанию, то ли нервический южный тип ближе Лере, но ее псевдоюжные герои действуют в тисках московского севера и выносят свои внутренние психологические конфликты в область противостояния характеров и обстоятельств.
Первая книга Леры «Первый и другие рассказы» тоненькая, но это ого-го какая тоненькая книга. Добычин тоже тоненький. Это сборник рассказов, который можно перечитывать и перечитывать, что я и делал, когда он попал мне в руки. Я ходил с ним и там и сям, ездил с ним в метро и электричках и многое помню дословно.
В этих рассказах описан мир, который будет всегда, то есть внешний антураж не имеет большой роли, что позволяет переносить героев в любой временной отрезок и в любые исторические события, как в хорошей чеховской пьесе.
Верлибры же Леры из книги «Стихи для Москвы» мне когда-то не приглянулись, я даже написал о них довольно резкую статью, но сейчас, через десять лет, сам написавший книгу верлибров «Счастливое детство», я понимаю, что был не прав. Мне казалось тогда, что проза — это проза, стихи — это стихи, а верлибр — это верлибр, и смешивать их не стоит, но сейчас, когда Лера кроме прозы стала писать глубокие и пронзительные регулярные стихи, мне кажется, что зря я свое время ей всего наговорил.
Мне кажется Лере нужна сцена. Хороший театр в каком-нибудь закоулке старой Москвы, хорошие благородные аристократические актеры, теплый выставленный свет, шум фойе, суета гардероба, легкое покашливание зала, звон чайных ложечек в буфете, все то, что придаст прозе Леры Манович ее изначальное предназначение — быть не только прочитанной, но и услышанной и увиденной.
Лера не раз ездила на Волошинский фестиваль. С ней я познакомился в Доме-музее Брюсова в Москве, где она читала со сцены свои замечательные рассказы. Я их услышал, сразу подошел, и сразу с Лерой познакомился. Лера лауреат всего и вся.

Маме

В день твоего рождения, мама,
солнце светит так ярко
и сердца будущих новорожденных
в женской консультации
стучат так громко,
что будят гардеробщицу,
дремлющую в комнате без окон
с номерком в руке.
Мама, ты по-прежнему молода и ослепительна
и по-прежнему так занята жизнью,
что тебе некогда отвечать на поздравления.
Вместо тебя отвечает
усталая полная женщина в светлом пальто.
Она смеется твоим голосом,
она называет моим именем
другую усталую женщину,
сидящую в очереди к врачу,
пока мы с тобой, мама,
просто летим над весенним городом,
не решаясь взяться за руки.

Пятна

Давным-давно, на дискотеке в пионер-лагере мальчик пригласил меня на танец. Это был мой первый медленный танец. Мы топтались на октябрятском расстоянии, держась друг за друга прямыми руками.
— У тебя пятно на рубашке, — сказала я, чтоб как-то поддержать интимность.
— У тебя у самой пятно, — показал мальчик пальцем.
— Это шоколад, он не отстирывается, — гордо парировала я. — А у тебя грязь какая-то.
— У тебя тоже грязь, — сказал мальчик.
— У меня шоколад! — Платье чистое!
— Ага, рассказывай, — нахально улыбаясь, ответил мальчик.
Мы дотанцевали в тихой ненависти и разошлись навсегда.

Вадим Месяц

26 мая 2018 года мне позвонил Вадим Месяц и предложил что-то сказать о его прозаических книгах на площадке «Китайский летчик Джао Да». Я немного задумался, но от предложения отказался. Не потому, что мне проза Вадима не нравится, я читал его рассказы в толстых журналах и слышал, как он исполняет их со сцены, но такого короткого знакомства недостаточно для понимания.
Но чуть позже Вадим подарил мне две свои книги прозы.
Воспользовавшись подаренными Вадимом книгами, я углубился в чтение. Книгу рассказов «Стриптиз на 115–дороге» я скорее просмотрел, а роман «Искушение архангела Гройса» прочитал внимательно и с большим удовольствием.
Рассказы Месяца у меня всегда вызывали противоречивые чувства. Истории, где описывались незнакомые мне ситуации (американские рассказы — «Шарон-Спрингс», «Запах женщины» и другие), звали и манили меня четырнадцатилетним школьником, впервые попробовавшим американскую жевательную резинку. Все эти хайвэи, стриптизы, Гудзоны, Нью-Йорки и прочая заокеанская лабудень, которую я никогда не знал (и узнаю ли не знаю) завораживала, как рассказы Довлатова и Буковски.
Но стоило Вадиму начать описывать свою юность, как вера в его миры пропадала, может быть потому, что мы примерно одного возраста и я застал все описанное им. Конец восьмидесятых, когда разворачивается действие этих рассказов («Книголюбы», «Трусость», «Дикие» и другие), показан, как мне кажется, однобоко, и моя «рядовая правда» в нем не учтена, хотя, возможно, это у меня какие-то маразматические старческие очки, ведь человек свое детство видит в  розовом цвете.
Такое же отношение у меня возникло и к рассказу «Дириндл», в котором показан мир победного Берлина 1945 года. Но опять же, вполне возможно, моё восприятие военного времени сформировалось не мною, а если хотите, общественным мнением, к которому я привык. Возникло противоречие между миром, который органичен мне, и авторским видением.
Вот в таких смешанных чувствах я взялся за роман «Искушение архангела Гройса» и окунулся в таинственную атмосферу современной Белоруссии, где с первой страницы на вас обрушиваются фантасмагорические события: смена фамилии главным героем и бегство из России в Белоруссию, находки таинственных знаков, воскрешения давно умерших друзей, встреча с Архангелом Михаилом, война со знаменитыми сябрскими кабанами за второе пришествие и восстановление Великого Княжества Литовского. Убойная смесь Лукашенко, Горбачева, Сталина и Гитлера с Витовтом, Ягайло, первым оппозиционером Курбским и его продолжателями Солженицыным и Сахаровым.
Сравнить автора романа с Гоголем, Маркесом, Булгаковым или Сорокиным — это значит обидеть Вадима, потому что это именная проза Месяца, с его исключительным чувством юмора и завораживающим, порою странным взглядом на мир. Но главное в романе не зацепки, раскиданные вплоть до 134–й страницы, не неожиданно разматывающийся клубок причинно-следственных связей, не то, что текст читается на одном дыхании, а искреннее сочувствие и любовь, которые автор, несмотря на кажущую абсурдность и ироничность повествования, испытывает к Белоруссии, России, Литве, СНГ, Америке. Это проявляется в каком-то бережном отношении к читателю, которого если и дурачат, то по каким–то своим вадимовым законам, отчего остается в сердце теплое и радостное чувство, как будто тебя пятилетнего папа вывел в зоопарк на Баррикадной, тычет в клетку с жирафом и говорит: «Смотри, сынко, это слон». Ты вроде и понимаешь, что это жираф (воспитательница в садике картинки показывала), но ведь тебе папа сказал!
Вадим основатель журнала «Русский Гулливер» и одноименного издательства. Одно время существовала премия Русского Гулливера, и я даже попадал в ее шорт–лист. На Волошинском фестивале Вадим знаменит своей фашисткой каской и наградами.

Песня

в граде колокол ударит
звон грабителя догонит
он кровавый нож уронит
побледнеет его лик
он на ярмарку вернется
нищим золото раздарит
а для странницы-старухи
красный камень сердолик

не печалься, что дорога
в даль далекую не манит
перепуганные кони
замутнили твой родник
раз любовь тебя догонит
сердце бедное поранит
а на сердце ляжет камень
красный камень сердолик

за купеческим обозом
по бескрайнему по полю
шли мы сдерживая слезы
прикусивши свой язык
а в ларце у басурмана
расцветал пышнее розы
и горел зарей победной
красный камень сердолик

закричит ночная птица
лучше б вымолвила слово
я бы в нем услышал клятву
я б к нему душой приник
что за год уже не вспомню
от рождения Христова
лишь в глазах горит-сияет
красный камень сердолик

Александр Кабанов

Мой милый друг! Такая ночь в Крыму,
что я не сторож сердцу своему.

Если вы забьете эти строки в Яндекс, то поразитесь необыкновенному количеству ссылок, перепостов, песен, оценок, восторгов и комментариев. Стихи Александра Кабанова давно уже в отрыве от автора живут своей жизнью в поле русскоязычной словесности и ничего с этим поделать нельзя.
Александр Кабанов – поэт нарастающей эклектики. Он начинал, как сетевой поэт на сайтах со свободным размещением. Первая книга, которая сделала ему имя, называлась «Айловьюга» и вышла в 2003 году (хотя до нее тоже выходили книги). Уже само название книги говорит о поэтическом стиле — совмещение несовместимого, но в начале нулевых стихи из этой книги пользовались бешеной популярностью и получили признание, как у широкого круга читателей, так и у литературной богемы.
В этой книге литературная эклектика была менее заметной и перевешивалась необычайной лирической составляющей, а многие стихи из этой книги были растащены на цитаты и ушли в народ.
В 2005 году вышел «Крысолов», который фактически продолжил стихи из прошлых книг и отчетливо обозначил поэтический мир балансирования на тонкой словесной грани возможного и невозможного. Кабанов предложил новый непонятный язык, но оставалось открытым — этот язык мода времени или знаковая тенденция литературы.
Но уже в книгах «Аблака под землей» и особенно «Бэтмэн Сагайдачный» эклектика новояза стала отчетливо переходить в языковую энтропию, отчего эти книги были восприняты не всеми.
В дальнейшем, особенно в последнее время, стихи Александра Кабанова приобрели четко выраженный вектор прямого действия, но, видимо, вектор прямого действия просто характерен для подавляющего числа поэтов настоящего времени и оценивать эти стихи будут другие люди и, возможно, по совсем другим критериям.
Александр Кабанов заслуженно в свой время получил всевозможные премии Волошинского фестиваля. Он лауреат Григорьевской поэтической премии за 2011 год, главный редактор журнала «Шо».

*****

Мой милый друг! Такая ночь в Крыму,
что я - не сторож сердцу своему.
Рай переполнен. Небеса провисли,
ночую в перевернутой арбе,
И если перед сном приходят мысли,
то как заснуть при мысли о тебе?
Такая ночь токайского разлива,
сквозь щели в потолке, неторопливо
струится и густеет, августев.
Так нежно пахнут звездные глубины
подмышками твоими голубыми;
Уже, наполовину опустев,
к речной воде, на корточках, с откосов -
сползает сад - шершав и абрикосов!
В консервной банке - плавает звезда.
О, женщина - сожженное огниво:
так тяжело, так страшно, так счастливо!
И жить всегда - так мало, как всегда.



Елена Лапшина, заплыв журнала «Октябрь», клуб «Классики ХХI век»

Поэт Елена Лапшина лауреат Волошинского литературного конкурса за 2007 год. Если мы знаем очень много поэтических объединений того времени: «Рукомос», «ЛИТО ПИИТер, Вавилон (поэты круга Кузьмина) , Осумбез (Емелин, Немиров и др), поэты круга Алексея Алехина (Янышев, Шульпяков, Инга Кузнецова, Шенкман (признан иноагентом), Тонконогов), студия «Луч» Игоря Волгина, Алконост, то Лапшина никуда не входила, хотя и была членом редколлегии журнала «Октябрь». Журнал «Октябрь» во главе с Ириной Барметовой проводил на фестивале заплыв поэтов. Это было примерно 100 метров, от пирса до берега. Проводился обычно у подножия горы Волошина. Поэты должны были плыть со своими рукописями, которые они помещали в целлофан и прикрепляли к телу. Кто скотчем, а кто прятал тексты в купальники или плавки. Победитель заплыва публиковался в журнале «Октябрь». Один раз я помню победила поэт Оля Хохлова, она мастер спорта по плаванию.
Елены Лапшину я много слушал в Москве, в клубе «Классики ХХI век», который расположен в библиотеке имени Чехова на станции метро Пушкинская. Руководит им Елена Пахомова и он до сих пор существует, хотя выпивать теперь там нельзя, всё стало чинно, прилично и на сухую. В этом клубе много работало различных литераторов: Владимир Гуга, Ганна Шевченко и др.
Елена Лапшина ведет до того незаметный образ жизни, что никаких куртуазных историй у меня про нее нет, что видимо и хорошо, она полностью отдается поэзии, а это самое главное.
Елена Лапшина – поэт классический и академический и имеет довольно обширный круг своих поклонников.



Дмитрий Коломенский

Дмитрий Коломенский поэт, которому эмиграция после начала СВО, пошла на пользу. Видимо только вдали от своего любимого Санкт–Петербурга он почувствовал, как важны ему Санкт-Петербург и Россия. Великие слова Ходасевича о молодом Георгии Иванове, что ему нужны потрясения (привожу по памяти), видимо, относятся и к Дмитрию Коломенскому. Искренняя любовь к новому миру и новой стране, только ещё более подчёркивает любовь к Родине бывшей, потому что только глубокое доброжелательное любопытство ко всему новому на новой земле отражает теплоту чувств к миру прошедшего. Новые стихи и новая проза Коломенского дышат теплотой принятия и любви, что редкость в нынешней волне эмиграции. Дубы Германии как дубы средней полосы России, бомбёжки Израиля, как СВО в России, жар хамсина, как ветер русской южной бесконечной степи.
С Димой я знаком довольно давно. В редакции журнала Сетевая поэзия в 2003 году он собирал номер питерских поэтов. ДоСВОшная поэзия Коломенского песенная. Он известный бард, надеюсь бард бывший, потому что то, что он пишет сейчас песенной поэзией не является. Если в русской поэзии 20–го века была парижская нота, то почему в современной русской поэзии не возникнуть иерусалимской ноте, израильской ноте.
Иванов, Адамович, Поплавский, Одоевцева – вот те имена, на которые может ориентироваться новая израильская нота, но для этого необходимы принятие и любовь, или боль, или скорбь, или утраты.
Поэзия не может возникнуть из ненависти. Хотя, конечно, может, но это не поэзия. Поэзия может возникнуть только из любви. Нынешние стихи Коломенского любви и полны. На Волошинском фестивале Дима кроме чтений также занимался организационной работой и в свое время много помогал Андрею Коровину. Сейчас я могу пожелать Диме только сил, сил остаться собой и сил остаться поэтом.

* * *

А названья какие: Кармель, Бат-Галим! –
Леденцы, карамель, пахлава...
То ли сласти едим, то ли всласть говорим,
Различая по вкусу слова.

Это липкий сироп, золотая глазурь,
Бесконечной воды лазурит.
Помолчи и прислушайся, зренье разуй –
Погляди, кто с тобой говорит,

Кто на голову льет раскалённый елей,
Кто смолой закипает в груди.
Не беги же расчисленной доли своей,
Не перечь ей, но встань и иди –

До вечерней зари, до черты словаря,
До насмешливых звёзд в серебре,
До прозрачных границ своего янтаря –
Словно узник в тюремном дворе.

Так и будешь бродить до скончанья времён,
В безысходный нектар погруж;н.
Ах, какие названья: Нац;рет, Хермон,
Беер-Шева, Бейт-Шемеш, Кишон!



Саша Николаенко

Букероносный Роман Саши Николаенко «Убить Бобрыкина или История одного убийства» мне не близок, там мало света, но я очень люблю ее роман «Небесный почтальон Федя Булкин».
Роман «Небесный почтальон Федя Булкин» художника и писателя, лауреата премий «Нонконформизм» и «Русский Букер» Александры Николаенко, проиллюстрированный автором, за один присест не прочтешь, но оторваться от него невозможно, потому что 90-летний старец в образе пятилетнего ребенка завораживает. То, что автор вкладывает в уста ребенка, в устах умудренного опытом человека выглядело бы странно и, возможно, банально. Но, по сути, атеистический и богоборческий порыв, высказанный ребенком, выглядит местами смешно и так неожиданно, что без улыбки это читать невозможно: «Я тогда от обезьяны произошел, а бабушка, раз ей так хочется – от этих голых людей под яблоней, и ребра... Учебник истории сказками не опровергнуть… Каменный век моя бабушка! Доисторическая. От Бога произошла…»
Фактически Федя Булкин – это автор, а его антагонист – бабушка Феди. Но если за духовным развитием мальчика (от отрицания мира до его принятия через любовь к кошкам, зайцам, мухам, собакам) наблюдать любопытно и легко, то бабушка, несмотря на отсылки к фольклору, временами выглядит неестественно правильной, и только на последних страницах повести мы узнаем о той боли, которую пережила она: «…Это Венечка, Федь, Брусилов, друг Федин. Они к нам, когда школы объединяли вместе, втроем пришли, Волька Ферсман. Так и звали их, три танкиста. В танке Ферсман сгорел. С фронта ни один из трех не вернулся».
Мировосприятие Феди Булкина чем-то напоминает взгляд на мир главного героя повести «Охота на майских жуков» Вечеслава Казакевича: такое же доброжелательное, лиричное и живое всматривание в каждую детальку мира, хотя, конечно, по построению это два абсолютно разных произведения.
«Федя Булкин…» наводит на мысль о предсмертном размышлении, о последнем подарке любимому человеку, не зря же Федя так старательно в последних строках вписывает свое имя в поминальную молитву, но, слава богу, смерть не случается – я все же надеюсь, что автор не ставил цели в конце повести свести счеты с Федей. Его встреча с погибшими родителями – это просто сон или горячечный бред ребенка, болеющего простудой, закутанного в одеяла и замученного антибиотиками.
«Слышу, как скребет уже во дворе снег дворник лопатой, тикают за стеной кухонные часики. Кончится завод в них, остальные дальше пойдут, а я к папе с мамой полечу в Град Небесный. И сквозь сон слышится мне за стенкой, тикают часики… Бог-есть, Бог-есть…»
Хочется верить, что эта встреча на земле, а не в Граде Небесном.
В последнее время стало немодно писать о любви к жизни, кажется, что главный залог успеха – это некоторая ироничная отстраненность вкупе с описанием страданий и мучений.
Федя Булкин, как ребенок 70–х, жизнь любит, хотя живет в нужде без родителей с бабушкой, едва сводя концы с концами. Эта такая странная любовь к миру, которая выражается в том, что постоянно спрашиваешь: «Зачем?» – и в конце концов сам находишь ответ, пусть даже для этого тебе понадобились литературные персонажи: мальчик–старичок Федя Булкин, его религиозная бабушка, кошка Пуня, Царь Заяц, пес Шарик и Град Небесный. И бесконечные детали социалистического быта середины 70–х: «Морозом свистит через щелочку форточкой, часы тукают, бабушка клеенку кухонную скатертью белой сменила к празднику. Елочка, на ней шарики. В шариках лампочки отражаются, включишь фонарики, они мигают, мигают… и так хорошо становится… очень!».
Саша желанный волошинец и лауреат. Я очень рад, что знаком с ней.

Дмитрий Артис

В Москве на станции метро Римская или даже Площадь Ильича в подвале обычной кирпичной пятиэтажки (вход со двора) расположен маленький театр с двумя небольшими залами на 50 человек и крохотным фойе. Театр называется величественно "Театральный особняк", хотя на особняк совсем не похож. В начале нулевых это было место встречи сетевых поэтов – поэтов сайта ТЕРМИтник-поэзии и Рукомоса. Залы театра были выкрашены в черный цвет, невероятный белый яркий свет освещал сцену и от этого выступления поэтов были похожи на священные действа.
Многочисленные спектакли поэтов и сольные выступления проходили в этих небольших залах, чаще всего в зале правом от входа. Именно здесь и был оглашен знаменитый манифест «Новой буржуазной поэзии» – манифест литературного общества «Рука Москвы». Именно здесь давало свои красочные представления ЛИТО ПИИТЕР, которое до сих пор существует в Санкт–Петербурге. Именно здесь в начале нулевых происходил и бурлила настоящая поэтическая жизнь сетевых поэтов.
Самым театральным поэтом был Дмитрий Артис, его выступления всегда были похожи на небольшие красочные спектакли, что и немудрено, Дима закончил театральный институт. В то же время Дима был директором этого театра и отвечал за многие организационные вопросы.
В году 2009 у Димы вышла книга «Мандариновый сад», книга номинировалась на премию Сергея Есенина, со стихами из этой книги Дима выступал на телеканале «Культура». Стихи Артиса – это всегда стихи мизансцен. В них присутствует явственный конфликт и отображается не только психологическая составляющая, но и связь с внешним миром действия.
В отличие от многих поэтов (а поэт – это зачастую существо асоциальное) Дмитрий никогда не боялся публики. На Волошинском фестивале Дима часто выходил на набережную прямо к памятнику Максимилиана Волошина и читал свои стихи отдыхающей публики. Было в этом что-то от поэтов шестидесятников, которые собирались в Москве у памятника Маяковского и читали свои стихи всем желающим.
В поэзии Дмитрия Артиса существует явственный водораздел – стихи до начала СВО и стихи после начала СВО. Уход на СВО перевернул мир стихов Артиса и придал им совершенно новое и своеобычное звучание. Вторым событием, событием страшным для Димы, стало семейное несчастье с родным сыном. Многие ранние стихи Артиса зазвучали по-другому, приобрели трагичный оттенок, как будто поэт сам предсказал свое будущее.
Дима сейчас один из главных голосов военного направления. Стихи о войне тех, кто был на СВО и тех, кто не был различаются разительно. Так отличаются стихи поэтов, которые были на Великой Отечественной и тех, кто не были.

***   
                Сыну
      
Много в тебе от матери,
выпита боль с лица.
Брови давно утратили
скорбную тень отца.
      
Прутьями небо высекли
так, что в глазах рябит.
Я без тебя на выселки
двинул со всех орбит.
      
Не предавался панике,
будто во мне гранит.
Этот невидный памятник
ставился на крови.

2005 – 2008 гг.


* * *

Так явственна природа тишины,
когда ни друга рядом, ни жены,
и занят сын великими делами,
и между мной и небом — между нами
зияющие бездны не видны —
я сам есть небо, полное луны




Евгений Сулес

Евгений Сулес известен, как замечательный актер, но я его знаю, как отличного прозаика и основателя Клуба «ЛЖИ», клуба живых историй. На заседании этого клуба я был лишь однажды. На нем выступающие рассказывают публике свои истории с голоса, какое-либо чтение с листа запрещено. Этот формат еще до массового распространения стэндапа в России придумал Женя и круг его друзей-актеров.
Также Женя был организатором вместе с Евгением Беверсом турнира смешных рассказов в начале нулевых, который проводился в Доме-музее Булгакова. Евгений Беверс – самая таинственная и загадочная фигура Волошинского фестиваля. Он написал всего один рассказ «Шайтанчик» и стал с ним лауреатом фестиваля. Всплыл Беверс из какого-то другого мира, чуть ли ни уголовного, чем-то болел и одолел свою болезнь изобретенной им же гимнастикой, потом протусовался с нами где-то год и как всплыл, так и исчез. Я даже не могу найти его следов в социальных сетях.
Жени вели турнир смешных историй, я им немного помогал с подсчетом голосов (голосовал весь зал в бюллетенях) и даже купил им фарфоровый колокольчик, в который звонили, если чтец превышал лимит в 5 минут. Я в турнире побеждал нечасто, точнее никогда, а Сулес и Беверс не раз.
Турнир жил бурной и разнообразной жизнью, пока в нём не победил какой–то несмешной прощелыга. Он привел своих друзей, которые ему поставили пятёрки, а всем остальным нули. Это сейчас в век массовых пиар-кампаний нормально обежать все домашние чаты и попросить проголосовать в конкурсе кошечек города Усть–Бугульма за свою любимую собачку, и никто не видит в этом ничего странного и постыдного, тогда же нас так поразил этот накрученный в реале победитель, что мы, кажется, после этого и закрыли турнир, так как никак не могли контролировать такие маркетинговые кампании.
У Жени Сулеса вышли две книги прозы «Сто грамм мечты» и «Письма к Софи Марсо», проза Сулеса не то, чтобы юмористична, но это такой взгляд на мир, когда юмористичной может быть не сама рассказанная история, а стиль изложения истории. По большому счету – что такое хорошая проза? Это правильные слова в правильном порядке, как говорил классик.
Какое-то время Женя не писал после личной трагедии с отцом, но чуть позже у него вышли замечательные рассказы в журнале «Знамя».
Потом Женя вел дегустации виски и у него даже вышла довольна известная энциклопедия виски, а сейчас он почти полностью погружен в жизнь актера. Даже не знаю, пишет ли он еще что-нибудь сейчас.
С Женей Сулесом мы пересекались на семинаре Леонида Владимировича Костюкова и на Волошинском фестивале.

Владимир Шевчук и сайт ТЕРМИтник-поэзии

Владимир Шевчук ака Терми – это пример того, когда репутация программиста, системного администратора и создателя сайта ТЕРМИтник поэзии отодвинула на второй план собственно стихи. Мне кажется, Володя, это хорошо понимал и поэтому сильно мучился. Шевчук написал код сайта, администрировал сайт вместе с Андреем Новиковым, но признания, как поэт при жизни не получил. Может потому, что его собственные стихи заслоняло целое соцветие поэтов, которые размещали стихи на его сайте: Сергей Шестаков, Герман Власов, Александр Кабанов, Михаил Квадратов, Яна-Мария Курмангалина, Юлия Сычева, Алексей Рафиев, Юрий Коньков, Борис Панкин, Илья Леленков, Алена Бабанская, Дмитрий Артис , Георгий Чернобровкин и многие многие другие.
В 2012 году Александр Мухарев пригласил меня выступить в Днепропетровске и презентовать свою новую книгу прозы. Днепропетровск – это родной город Володи Шевчука. Практически все свободное от выступления время мы вместе с Володей и поэтом Евгением Капшуком провели вместе. Лет 15 назад мне очень тяжело давалось чтение прозы со сцены, и я всегда просил помогать мне замечательных поэтов. Я читал минут десять, потом Володя и Женя минут по пять, потом я опять минут десять, так мне было легче.
Днепропетровск – город-красавец. Он раскинулся на берегу Днепра и поражает своей величественной красотой: парки, каштаны, набережные. Мы много бродили по всевозможным закоулкам и предавались гедонистическому времяпрепровождению. Уже тогда Володя сильно хромал и ему было тяжело ходить, к сожалению, я тогда не расспросил его, что с ним, а потом его уже довольно быстро не стало. Случилось это еще до возвращения Крыма в Россию.
У Володи огромный круг почитателей в Днепропетровске. Выходило огромное количество альманахов с его стихами, посмертно вышло чуть ли не полное собрание сочинений, помню в один сборник я отправил и свой стих с посвящением Володе. Но, к сожалению, российским читателем, читателем Москвы и Санкт-Петербурга, Шевчук не прочитан. Большой корпус его стихов находится на локальной копии сайта ТЕРМИтник–поэзии в моем архиве. Сайт после смерти Шевчука прекратил работу. С сайтом вообще смешная история. После ухода Шевчука и Новикова административные пароли оказались в руках людей, далеких от поэзии и культуры. Они запросили за эти пароли такие непомерные деньги, что мы даже сообща не сумели ничего собрать.  В Москву локальная копия сайта попала из семьи Володи и днепропетровских друзей Шевчука, которые ее сохранили, но даже тут в Москве мы не смогли ее восстановить сайт.
В Коктебеле на Волошинском мы с Володей, его тогдашней женой Наташей и Андреем Новиковым жили в одном эллинге у горы Волошина, и каждое утро мы встречали рассвет под мерный звон бокалов.

Владимир Шевчук (TERMI)

Потому, что ищу тебя предыдущую

Зима закончится, будет весна, за нею лето
Мы с тобой встретимся обязательно
Я скупаю на все поезда билеты,
чтобы найти тебя
Где же ты.
Путеводная нить устало рвется из рук к другим
Их не хочется видеть, жалко переступать
Ты - же, когда из обиды выйдешь, дай знать
Мне придется усиленно изгонять
Из сердца вьюгу
Как-то осенью мы нашли друг друга
Я ждал каждый день, начала сниться
И спивался, когда не видел подолгу
Убедительно помню елку
Как границу.
Зима обойдет стороной, и изменятся лица
Я стою на каждом перроне, в каждом вагоне
Не могу найтись
Потому, что ищу тебя предыдущую
Не скажу, чтобы лучшую
Ту в которую довелось влюбиться

Евгений Капшук

Одуванчики

Знойным трепетом охвачены,
Поседевшие едва,
Облетели одуванчики,
Как осенняя листва.

И теперь стоят осунувшись,
Будто плечи опустив,
Тихо слушая чарующий
Ветра солнечный мотив.


Лилия Газизова

Лилия Газизова – официальная жена Андрея Новикова. Она не раз была на Волошинском фестивале.
Здесь я приведу рецензию на ее книгу «Люди февраля», которую мы написали совместно с Леной Левиной. Книга вышла в 2013 году в издательстве «Воймега».
Цветущей веткой сирени (канафер) раскрывается книга стихов Лилии Газизовой «Люди февраля». В ней окружающий мир окрашен в сиреневые цвета, погружен в глубокую задумчивость и меланхолию, склонную к печальной самоиронии и к восточной созерцательности.
Когда разговор заходит о верлибрах, как правило, не зная, что сказать об этой стихотворной форме, пишут о кинематографичности стиха; о сухости стиха; о том, что автор застегнут на все пуговицы; о том, что стихи похожи на переводы с какого–то другого языка, например, европейского; о том, что стих скуп и математичен.
В какой-то мере это относится и к верлибрам Лилии Газизовой.
Вместе с тем, при первом прочтении части «Канафер» тут же возникает мысль, что автор, возможно, еще и переводит с восточных языков. Уж очень много в верлибрах Лилии витиеватости, яркой, неевропейской образности, свойственной восточной поэзии: «время тает, как пахлава во рту», «в эфире стынет протяжно–сложная песнь муэдзина». Здесь можно вспомнить о поэзии «ренга», блиставшей в XIV веке, например, в соотнесении групп слов с определённым временем года. Так, палитра «Людей февраля» — это нежно-фиолетовые оттенки февральского свежего снега. «Они одеты в синее и лиловое». Они «фиолетовые и жёлтые / В засушенном букете». Хрупкие, нежные, «Люди февраля» — как чашечка соцветия сирени, такой чудесно–душистой, но так быстро увядающей.
О кинематографичности стиха Лилии Газизовой можно говорить, ознакомившись с частью «Попытки киносценария». Её образы зримые, вещественные, почти классика мирового кинематографа — девочка, гуляющая по шпалам, сплющенные на рельсах монетки – чем не образ из черно-белого, неторопливо-вдумчивого, доброго кино? Молчаливый старик, перебегающая дорогу серая кошка, монетка на рельсах перед стремительно катящим поездом, чай с жёлтыми мармеладками. «Молчаливый старик / (О нём все забыли) / И грустная девочка / (Она станет через много лет балериной) / Сидят на крыльце», «Старик курит папиросы / И старается ни о чём не вспоминать. / Девочка сидит рядом и шепотом разговаривает с куклой».
Кажется, можно потрогать каждого из героев, настолько они близкие, погладить их по головам, присоединиться к их нехитрой трапезе. Но: «В фильме ничего не происходит», картинки из прошлого статичны, они останутся такими навсегда, как и воспоминания детства, в которых уничтоженные улицы: переименованные, перестроенные, стёртые. Как это все попадает в стихи, из каких глубинных пластов подсознания?
Математичность верлибров Лилии заключена в том, что то и дело на поверхность стихотворной речи всплывают математические задачи и «неевклидова геометрия». Неожиданной подсказкой звучит фраза незнакомца: «как пройти к библиотеке Лобачевского» или кофейня, расположенная на той же улице.
«Неевклидова геометрия объясняет многое». Мир выстраивается прямо перед нашими глазами, авторская рука вычерчивает его карандашным рисунком в графике. «Все рядом в Казани, всё пересекается». Рисунок приобретает объем и выпуклость, узнаваемость, появляются оттенки и тени: нехитрая геометрия улочек, башен, кафешек, «преимущественно в тех, что возле метро «Маяковская», «девять ступенек Стамбула», развалины Белграда. Оживают дорогие автору места, выстраиваемые пушкинским приемом («алгеброй гармонию»).
В стихотворении «Любовь и математика», автор решает любимого человека, как сложную, бесконечную математическую задачу, но ответ постоянно ускользает. «В течение дня условия задачи меняются». Ответ – невозможен, потому что любовь – это непостигаемая тайна: «К утру ты превращаешься / В новую математическую задачу. / И я снова решаю тебя».
И все же текст становится стихами не благодаря сметливому математическому расчёту размера и рифмы, а исходя из чувств, которыми он написан. В главе «Нелепый город» с любовью изображен Казань-Стамбул, город, конечно, по видимости, европейский, но в душе абсолютно восточный, с муэдзинами и татарским колоритом. Только преданно влюбленный в свой город может с упоением и радостью бродить по его улочкам, ощущать себя его крохотной частью. «Рыжеволосой бестией / Красться / Вдоль ночных кварталов Казани», «с тоской открывать дверь музыкальной школы», возвращаться с сестренкой домой, по улице Тукая: «удивительно, / Как в моём городе / Всё связано с Тукаем – / И детство, / И юность. / Когда–то будет и старость».
Почему в верлибрах этой части город нелеп? Может от того, что он протянулся от Камы до Средиземного моря, невзирая на расстояния и ландшафты? Магия неевклидовой геометрии, открытая Лобачевским, позволяет воплотиться невозможному – никогда непересекающиеся в классической геометрии греков прямые, люди, улицы, здания могут пересечься в сердце поэта. «В стеклянном городе / Ночи хрупкие. / И прохожие редки. / Здесь эха нет. / А люди ищут своё единственное отражение».
В воздухе, которым дышат стихи этой книги, разлито состояние влюблённости «мир задыхался без наших встреч», «перенимаем друг друга, манеру молчать и манеру курить», «Ты слушаешь всю меня! Ты слышишь меня всю!», «но так хочется написать о любви безоглядной в сорок лет или даже ее испытать!». Влюбленность в само состояние влюблённости, несущее вдохновение: «в беззащитные свойства фарфора». «Люди февраля» — это нежнейшее признание в любви, посвящение и надежда на нее, робкая, чистая, сиреневая: «Миру не всё равно! / Мы нужны миру – я и ты! / Что бы плохого о нем ни говорили…».  Самые искренние и проникновенные строки написаны о чувстве к любимому человеку, это то, что создает книгу, — трогательная сентиментальность, хрупкие, бережно сохраненные и переданные детали и дорогие сердцу вещи, настоящее теплое чувство.

***
Для гармонии миру
Не хватало тебя и меня…
Моих сомнений в нас
И твоей жаркой уверенности в нас,
В наши любовные планы.

Мир задыхался без наших встреч,
Разговоров, обид, объятий,
Без объятий, обид, разговоров…

Миру не все равно!
Мы нужны миру — я и ты!
Что бы плохого о нем ни говорили…

Елена Исаева и студия «Луч»

Впервые со стихами Елены Исаевой я познакомился в церкви святой Татьяны на Моховой, когда она еще принадлежала журфаку МГУ. В ней Игорь Леонидович Волгин проводил занятия своей поэтической студии «Луч». Студия известна с конца шестидесятых годов вплоть до сегодняшнего дня, из нее вышло всё «Московское время», Казинцев, Бершин, Вишневский, Степанцов, Ватутина и другие. Я сам ходил в эту студию около 10 лет, пока не поступил в Литературный институт. Впрочем, я не буду подробно писать об этой поэтической студии, а всех заинтересованных лиц отсылаю книге «Аlma mater. Литературная студия Игоря Волгина Луч. Поэты МГУ. Стихи. Воспоминания.». Там же можно ознакомиться с вступительной Игоря Волгина.
Лена Исаева представляла свою новую книгу стихов. Начинала Исаева, как поэт. По Москве ходил ее стих про двух охранников в форме, с аллюзиями, как бы сказать в наше время-то. Скажем так на нелестных героев фильма «Семнадцать мгновений весны». Лена приезжала на Волошинский фестиваль, как драматург, да и в русскую современную литературу вошла в дальнейшем как драматург. У нее куча премий, например «Триумф» (молодежный). Кажется, у нее сейчас свой театр в Москве, театр Автора. Там часто выступают прозаики и поэты Москвы. Знаю, что выступали Женя Сулес, Евгений Никитин, Лера Манович, Вадим Месяц. На Волошинском она вела мастер-классы по драматургии и выступала со стихами.

Ян Шенкман (признан иноагентом)

С Яном Шенкманом я впервые столкнулся в конце девяностых годов в студии «Луч», где он представлял книгу своих ранних стихов, выпущенных в издательстве «Красный матрос». Ян с молодости отличался очень экспрессивной манерой чтения своих стихов. Стихи были абсурдистские с некоторым влиянием митьков, но в то время я митьков не знал и был неимоверное впечатление. Помнится стих про тачанку, но потом я искал его в сети, но так и не нашел. Я даже не уверен, что в сети есть ранние стихи Яна. После выступления мы постояли с Яном на крыльце, и именно он посоветовал мне отнести стихи в журнал «Новая юность», где их потом напечатал Глеб Шульпяков.
Ян вообще очень тепло ко мне относился. Именно он номинировал мою первую книгу прозы на премию «Национальный бестселлер», где она вошла в лонг–лист. Именно Ян взял у меня мое первое интервью и напечатал его на портале Полит.ру. Именно Ян пожелал мне светлого литературного будущего и даже немного благословил. Спасибо Ян. Видимо, будущее у меня сложилось.
С Яном на Волошинском связана смешная история. Как-то Ян и Инга Кузнецова встретили на набережной Коктебеля поэта Александра Переверзина. Саша был уставшим, он долго предавался радостям жизни и поэтому шел с трудом. Ян и Инга вошли в его тяжелое положение и посадили Сашу на ослика (в то время в Коктебеле был ослик, который возил детей за деньги). По дороге в гостиницу Саша на ослике и уснул, и Ян и Инга решили разыграть Сашу. На утро они сказали Саше, что его по дороге домой вывернуло на ослика и распространили эту историю среди волошинцев. Саша очень переживал и страдал, он очень эмоциональный человек и тяжело переживает неудачи и тяжелые истории. Непонятно куда бы Саша зашел в своих переживаниях, но добрые Ян и Инга рассказали Саше, что это выдумка, но дух ослика еще долго преследовал Александра Переверзина.
Какое-то время Ян много писал в толстые литературные журналы, у него выходили книги стихов, но позже с головой ушел в журналистику. Сейчас Ян живет и работает в Армении.
Честно даже не знаю, чем он сейчас занимается. Наши дороги разошлись.

МОСКВА
 
I
 Люблю Москву, но я не простофиля, не тщусь надеждой спать с Москвой в кровати. Взгляни сюда! не правда ли, прекрасны ее подмышек елочные пряди? Она, как девка нежная, бестактна и прикрывает лядвие туманом. Едва ли при достоинствах таких она решит зайти ко мне в квартиру.
II
 И если ты немного похудеешь, оденешься в девическое платье, раскроешь для меня свои объятья, я прибегу, дрожа от вожделенья, и на постелю брошу взгляд безумный, и закричишь ты, быстро возбуждаясь... Москва, Москва! как много в этом звуке.
III
 Не приставай ко мне, Москва, - нет денег почти, а ты за мной от самой Пресни идешь, качая бедрами и задом. Послал бы я тебя, но что-то есть в тебе, в сумбуре этого наряда... Решай сама, пойдешь за несколько сестерциев со мной?
IV
 А что, Москва, возьму тебя, пожалуй, как говорил, бывало, Заратустра. И ежели она сопротивлялась, то он бросал ее к себе на ложе и действовал без лишних разговоров .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   . .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   . .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .
V
 Она лежала на холмах, распластанная, в беспорядке разбросав нижние юбки, бесстыдно заголив и выпучив плоть. Нечестивцы убежали. Прошло девять месяцев. Я поднял ее, брюхатую, и повел в роддом.
VI
 Люблю Москву, хотя она в летах, и кроме этих лет не может предложить мне почти что ничего: вот странная любовь! Но победит ее рассудок мой, пока не победят другие части тела.


Виктория Лебедева

– Слава!
– А?
– Почему у тебя кот на третьей странице называется Феник, на 27 Малыш, на 155 Мурчалкин, а заглавие «Кот Беня, Лена и окрестности»?
Это Вика Лебедева. Она прекрасный прозаик и редактор. Вика редактировала ни одну мою книгу, в том числе про кота Беню.
– Понимаешь, – пишу я, – он призрак, он эпос, он летучий голландец, он, как верховный египетский бог Амон-Ра имеет два имени Амон и Ра.
– У тебя минимум четыре, ты понимаешь, что это нехорошо?
– Хорошо.
– Что хорошо?
– Нехорошо, говорю.
– Да нехорошо.
– Хорошо, пусть будет просто Беня.
– А почему он у тебя кот летит в Крым, но оказывается на даче в Подмосковье?
– Он прилетел в Крым, походил по побережью, посмотрел на море в Ялте и улетел на дачу в Подмосковье.
– Может тогда надо написать, что он походил по побережью в Крыму, а потом улетел на дачу в Подмосковье, а не сразу очутился на даче в Подмосковье.
– Хорошо, напишу.
У Вики мне очень нравится роман «Без труб и барабанов», который я с огромным удовольствием прочел в свое время. Он вышел в 2016 году, а еще Вика много пишет для подростков. Ее книги переводились на разные языки, выходили в Латинской Америке.
Один раз мы с ее мужем и моей женой хотели пойти жарить шашлыки в парк «Кусково», и Вика закупила два килограмма мяса, но в последний момент всё по моей вине нарушилось, отчего мне до сих пор стыдно, потому что мясо, видимо, есть оказалось некому.
Вика много лет отработала редактором прозы в журнале «Октябрь», она член экспертного совета литературной премии «Лицей», секретарь приемной комиссии «Союза писателей Москвы», печатала свою прозу в «Новом мире», «Дружбе народов» и «Октябре».
– И еще у Вагнера нет прелюдии «Приезд гостей в Магдебург», – пишет Вика.
– А что есть?
– «Тангейзер» есть, «Нюрнбергские мейстерзингеры», «Фауст» есть.
– Хорошо, пусть кот увертюру «Фауст» напевает.
– Ну не знаю. Не слишком ли это для кота?
– Ну пусть «Полет валькирий» напевает тогда.
– Хорошо пусть напевает полет валькирий.
На Волошинском фестивале Виктория совместно со Светланой Василенко вела мастер-классы по прозе. Познакомились мы с Викой на семинаре прозаиков, который в начале нулевых годов был в Булгаковском доме.

Борис Панкин

О Борисе Панкине сложилось мнение, что он поэт мрачный, иногда даже гнетущий, рассуждающий в своих стихах о каких–то метафизических проблемах, находящихся на черте принятия мира таким каким его видит обычный человек и каким его видят высшие силы. Верил ли Боря в высшие силы, в провидение? Видимо, верил, потому что богоборчества в его стихах нет, но есть то ли боль то ли мучительные страдания. Отчего страдал Боря? Принимал ли Боря мир таким каков он есть? С виду Борис был высокий, очень спокойный, медлительный и доброжелательный человек, но, когда дело касалось стихов, он становился довольно резок в оценках. К славе он не стремился, к известности тоже, к своим стихам относился не то, что бы наплевательски, но никогда не трясся над рукописями. Начинал он на сайтах со свободным размещением, но даже там почти не вступал в споры и дискуссии, иногда только, когда его «доставали», нелицеприятно высказывался.
В какой-то момент, когда все вокруг сетевые поэты стали массово выпускать книги и печататься в толстых литературных журналах, он просто самотеком разослал стихи в журналы, и его из обычного самотека в 2004 и в 2005 годах напечатали «Дружба народов», «Звезда» и «Нева». После этого Борис просто охладел к толстым литературным журналам, а на стенания молодых поэтов, что в журналах сидит литературная мафия и напечататься там можно только по большому блату, отвечал не только улыбкой, но и довольно резко. Он победитель международного литературного конкурса «Заблудившийся трамвай» за 2014 год.
Книги свои он собирал в электронном виде и выкладывал в свободный доступ на общедоступных сайтах. Последние годы, как полагается русскому поэту, Борис жил у моря, в Керчи.
Умер Борис Панкин 2 ноября 2023 года от острой сердечной недостаточности довольно молодым человеком 57–ми лет.
Борис очень часто ездил на Волошинский фестиваль в Коктебель, но ближе я с ним сошелся в Вологде на фестивале в литрезиденции «Дом дяди Гиляя». В сентябре 2023 года, за месяц до своей смерти он приезжал на моё выступление в Доме-музее Волошина.
Наверное, поэт и должен жить тихой и незаметной жизнью затворника. Он нем должен знать узкий круг ценителей поэзии, филологов, литературоведов. «Ты царь: живи один. Дорогою свободной / Иди, куда влечет тебя свободный ум».
Утром поэт пишет в окружении семьи, потом работает на человеческой службе (в наш век, к сожалению, а может и к счастью, поэт должен обладать обычной профессией, которая его кормит), вечером, взяв фотоаппарат он гуляет на побережье, среди узких улочек старого крымского города, снимает закаты, керченских кошек, обитателей таверн и кафе, а потом в ночи разглядывает фотографии и снова пишет стихи.
Борис Панкин был удивительным фотографом. Острый взгляд дотошного наблюдателя выхватывал счастливые лица из толпы, детали быта, деревья, цветы, детей, красивых женщин, рыбацкие шаланды.
Многие его фотографии не только можно найти в сети, но также они участвовали в выставках Дома–музея Волошина. Борис Панкин не только участник поэтической и литературной программы Волошинского фестиваля, но конкурса фото-поэзии.
Мне же Борис Панкин дорог не только своими метафизическими стихотворениями, но доброй, любовной шуткой о Чебурашке, которую он написал на рубеже девяностых-нулевых годов.

Чебурашка выйдет в чисто поле,
Меховые уши навострит,
Слушать станет: как там мумитроли
В мумидоле? Как там айболит?
…
Он стоит на страже мирной жизни.
Дрозд щебечет, яблони в цвету...
Дышится легко в моей отчизне,
Ибо Чебурашка на посту!

Так что несмотря на общепринятую мрачноватость Борис Панкин обладал хорошим чувством юмора и любил жизнь.

мы на горе всем...

гляди в окне
вскрывает вены ленин
и варшавянку ангелы поют
горит в огне
страна моя и тени
согбенные так суетно снуют
трубит труба
пожар от ветра воет
и гремлины беснуются в дыму
трещит судьба по швам, вопит шестое
от ужаса и пищи нет уму
умру ли я
на то и крематорий
чтоб мировой пожар не погасить
любимая
мне кажется порою
что проще пить блудить и далыпе
пить

некросонет

Представь, что ты по-прежнему живой.
Обычный день. Типичные заботы.
Дела, друзья, непыльная работа.
Осенний дождь. В каморке угловой

Холодной влажно. Сырость над Невой.
Над Городом промозглость небосвода.
Идет экспансия безрадостной погоды.
Уродлив дом на набережной. Твой

Безмозглый братец слушает хип-хоп,
Листает комикс, морщит узкий лоб.
Юнец тупой, но хоть не славит Кришну.

Дрожит листва редея на ветвях.
Октябрь кончается. Зима торчит в дверях.

...Как мне ни жаль, но ты в картине лишний.

Михаил Квадратов

Ундины, зайцы, големы, лилипуты, гномы, хряки, эльфы, элементали, волкодлаки, медведики, ангелы, волчья ягода, бересклетик, суккубы, масоны. Что это, Миша? На дворе третье тысячелетие, двадцать первый век. Суровые кирасиры в железных шлемах танковыми колоннами вдавливают цветочки в бетон, смертоносные мухи смердят в небесном голубом пространстве, летят истерично и надсадно воющие ракеты и не дают спокойно спать розовощеким младенцам. Всё трещит, ломается и несется к чертям. Что это, Миша?
И тут среди всего этого действа вдруг возникает костюмер. А-а-а-а-а, мы поняли, Миша. Это маскарад! Средневековый венецианский маскарад. Грим, маски и парики, хохочущая толпа, Дзанни и Пульчинелла – итальянские шуты, благовоспитанные дамы высшего общества в роли развратных куртизанок, благородные донны, соблазняющие в подворотнях благовоспитанных дам, смех и притворство, радость жизни назло нечистой силе, игра и фантазии, братство и единение, сатиры и муза Эвтерпа.
Тут можно приплести Бахтина с его концепцией карнавальной культуры, но мы не будем вдаваться в литературные дебри.
Первая публикация Михаила Квадратова произошла довольно поздно, ближе к пятидесяти, зато сразу у Ольги Юрьевны Ермолаевой в журнале «Знамя» в 2007 году, а познакомился я со стихами Квадратова на сайте «ТЕРМИтник-поэзии» в начале нулевых, где Михаил не только размещал свои стихи, но и был редактором. Редакторскую ношу Михаил несет и до сих пор, сейчас в электронном литературном журнале «Формаслов». Благодаря его стараниям напечатан обширный круг молодых поэтов и прозаиков.
Книги стихов «Делирий» и «Землепользование» вышли у Михаила Квадратова в 2004-ом и в 2006-ом годах, соответственно. Книга «Тени брошенных вещей» вышла в 2016 году.
До сих пор стихи Михаила Квадратова печатаются в толстых литературных журналах.
Миша обладает природным даром разруливать нестандартные ситуации. Однажды только его вмешательство помогло не произойти моей ссоре с поэтом Дмитрием Плаховым.
Внешне Михаил Квадратов похож на доброго сказочника. Видимо оттуда истоки всех его волшебных миров. Он как чародей рассказывает нам истории своих героев, которые из мира чудес и превращений благодаря его таланту входят в наш реальный и жестокий мир.
Ожившие, они бродят среди нас и, порой, мне кажется, что если бы не было сказочных героев Квадратова, то и не было бы нашего мира, потому что мир реальный держится именно на мире грез и волшебства, только большинство этого не осознает или просто не замечает, замученное повседневной жизнью.
Ближе к двадцатым годам Михаил Квадратов увлекся прозой и написал два замечательных романа «Гномья яма» и «Синдром Линнея».
Романы входили в длинные списки литературных премий, например, премии имени Фазиля Искандера. Книги стихов Михаила входили в шорт–лист Григорьевской премии.
Также Михаил Квадратов тонкий и доброжелательный критик, у него есть канал в «Телеграмме», где он регулярно обозревает книжные новинки.
Не помню, был ли Михаил Квадратов на Волошинском фестивале в Крыму, но это и не важно.

Новый год

Хвалили Лиду,
А вышло всё наоборот.
И сквозь обиду
Опять приходит Новый год.

Кораблик тесен,
И вместо круга — полоса.
И вместо песен
Глядеть в пустые небеса,

Вдевать в иголки
Презрения стальную нить
И возле ёлки
Жестоких пупсиков казнить.

* * *

Всех зима заманит и убьёт.
К вечеру замёрз тритон в фонтане
вместе с мотыльком, листами и цветами.
Улетела птица-кривоглот.

Все ушли. Но, втянут пустотой,
по дорожке в привокзальном парке
мчится, мчится оборотень жаркий
в белой шубке с искрой золотой.


* * *

и ближе к полднику, когда сиделки глухи
ползёт на стену заяц солнцебрюхий
не подходи, не стой к нему спиной
вонзит в висок мизинец слюдяной
неумолимый, лёгкий, узловатый
любезные коллеги из палаты

призвали то ли бога, то ли медсестру
ну вот, сегодня, видно, не умру


Станислав Ливинский и «Кавказская ссылка»

Поэт Станислав Ливинский не обделен вниманием. О нем писали Александр Кушнер, Евгений Абдулаев, Виталий Науменко, Анастасия Ермакова, Борис Кутенков, Дмитрий Артис, но несмотря на это разговоры о нем всегда немного шепотом, немного кухонные. Это связано в первую очередь с тем, что Станислава Ливинского практически нет в социальных сетях, живет он не в столицах, а в Ставрополе, а в громогласных оценках текущей действительности, которые могли бы вызвать широкий резонанс и ответную реакцию никак не замечен.
Со Станиславом профессия сыграла злую шутку (он фотограф) – все критики, как сговорившись, отмечают фотографическую природу и кинематографичность его стихов, уделяя внимание точности деталей и яркости сюжетного повествования, но не замечают, что лирический герой Ливинского одновременно присутствует как бы в двух мирах: мире обыденном, мире советского двора с водяной колонкой, дембелями, армейской службой, мире закадычных корешей и бросившей девчонки, переданного, и в правду, с фотографической точностью, но и в понимании существования мира другого, из которого лирическому герою уже скоро-скоро пришлют повестку на Страшный суд, но он (лирический герой) ее не примет, не встанет во фрунт, а сожжет и подастся в бега. Лирический герой Станислава Ливинского, хотя и носит крестик, но на ночь его снимает, ангелы его мира похожи на пограничников в белой парадной форме и в погонах, а одежда лирического героя должна истлеть как плащаница, ведь он, простой человек, тоже носитель божественного.
Такое отношение к миру надмирному, как к некой официальной и довольно принудительной структуре приводит к тому, что лирической герой Ливинского понимает, что конечно что-то есть еще кроме обыденного мира, но видимо не понимает какое оно это "что-то", а раз не понимает, то это иное, непонятное, вызывает у него скорее страх, чем принятие, хотя какого-либо бунта тут нет. На необъяснимый мир иного лирический герой Ливинского смотрит, как на дедовщину, хотя и чувствует себя в этой дедовщине, как рыба в воде.
Многие теперь скажут, что это рационализация, но это скорее мир подростковый, мир срочной армейской службы, мир инициации мальчика в мужчину, мир несогласия и щенячьего восторга, когда противоречия еще не решены (и будут ли решены), а цели смутны и неясны.
Основной корпус своих стихов Ливинский напечатал в 2012 – 2015 годах. Хочется отметить его подборки стихов в журналах «Знамя» и «Дружба народов». К сожалению, у Станислава за все время вышли всего три книги стихов «А где здесь наши» в 2013 году в издательстве «Воймега», "Оглазок" и "Непостоянный постоялец".
Станислав лауреат Волошинского конкурса за 2012 год и премии «Согласование времен».
Станислав Ливинский член ставропольского литературного объединения «Кавказская ссылка», из которого также хочется отметить поэтов Андрея Недавнего и Игоря Касько.
Андрей Недавний поэт эсхатологического одиночества. Он как бы постоянно живет в ожидании конца истории и поэтому мир его стиха похож на череду разочарований и утрат, его провинция – это провинция изгнания, изгнания Овидия, из которой лирический герой хотел бы вырваться, но что–то, видимо, понимание неизбежного конца истории, его постоянно удерживает от перемен и действий.
И со Станиславом, и с Андреем, и с Игорем я познакомился на Волошинском фестивале, где они не раз выступали, как в рамках «Кавказской ссылки», так и со сольными выступлениями.

     * * *
Вот фотография — ребята,
по восемнадцать шумных лет.
У них не оказалось блата.
Повестка из военкомата,
военный новенький билет.

В стране без права перемотки,
в зелёной выцветшей пилотке
почти при батюшке-царе
я, словно муха в янтаре:
найди меня на этой фотке.

Салага с талией осиной.
В казарме холод. Дедовщина.
Из дома писем долго нет.
Ещё игрушечный мужчина,
я в настоящее одет.

И песня главная о старом,
как смерть дыхнула перегаром,
и ты сползаешь вниз по стенке,
и пишешь маме на коленке —
Люблю. Целую. Не скучай.
И краснодарский куришь чай.

Отбой. Дежурный свет луны.
Но в армии не снятся сны.

А где-то дембельская осень.
Всё по накатанной пойдет:
заматереешь через год,
умрёт отец, девчонка бросит.

Да что ты знаешь о судьбе?
Сидишь, играешь на губе,
что время до смерти залечит,
что через десять лет с предплечья
сведёшь наколку ДМБ.

Не замирает больше дух.
И гармониста лишь по пьянке
в пивной попросишь — сделай, друг,
для нас “Прощание славянки”.


                * * *
В окно вагонное на родину
мы смотрим, словно на искусство.
Из облепихи и смородины
настойка нас приводит в чувство.

Навстречу мент в парадном кителе,
как будто танк, и прёт по встречной.
И что с того, что мы подвыпили
и в космос вышли на конечной.

Направо – лес, налево – дачники
тягают щучку и подлещика.
И под гитару неудачники
поют совсем другого Лещенко.

А мы разгадываем ребусы,
чтоб никому не стало скучно.
И ездим «зайцем» на троллейбусе
позагорать с тобой в Алушту.

Выходим, будто бы уменьшены,
из раздевалок – стыдно даже.
Здесь удивительные женщины
лежат раздетые на пляже.




Виталий Науменко

О Виталии Науменко мне тяжело писать. Мне, как человеку южному, легковесному и смешливому всегда претила его северная тяжеловесность и желание разобраться в основах бытия. Что такое Бог? Что такое человек? Человек – это Бог или Бог – это человек? Что такое любовь? Можно ли любить и ненавидеть? Можно ли ненавидеть и остаться человеком или ненависть – это прерогатива богов? Что такое поэт? То есть Науменко интересовали все те вопросы северного человека, от которых меня, как человека южного воротит. Иногда, впав в глубину всех этих метафизических вопросов, Науменко углублялся в алкогольный штопор, от которого не было спасения ни ему самому, ни его друзьям, ни его любимым женщинам. Как человека тяжелого, его любили лёгкие невесомые порхающие соблазнительные женщины, которые искали в его тяжеловесности объяснения для чего они живут, для чего создан мир и что такое Вселенная.
Науменко был рожден для Средневековья. Монахи иезуитского ордена сохраняют тайное знание древних от невежд и дебилов. Кругом разврат и скрытые страсти, неверие, похожее на веру, и инквизиция.
Вот подборка Виталия в Новом мире: смерть, психея, перевёрнутый человек, воздух, тяжелая муза, человек, Бог.
Виталий Науменко умел оставаться серьезным, когда кругом грохотала хохочущая глумящаяся повсеместная толпа. Вера в то, что поэт создан для великого и вечного – это вера Виталия Науменко.
Это вера приводила к тому, что Виталий не мог общаться с теми, кого мог заподозрить несерьёзности или графомании. Если у Пушкина поэт живет один, то у Науменко поэт живет не только один, но и всегда один. Он впускает в свой мир не то, что достойных, а достойнейших и по-другому он жить не то, что не может, а не хочет. Желание оставаться поэтом, как это считали древние, то есть неким существом, общающимся с богами – это главное, что было в Виталии. Но на дворе был 21 век, и поэты были не нужны не то, что цивилизации, а и Вселенной. Бог Виталия Науменко не ницшеанский, который умер, его бог затаился, забыв не язык поэзии, а язык общения с человеком, ибо человек забыл богов поэзии и молчание возмездие богов.
Виталий приезжал на Волошинский фестиваль в году 2010–ом и был победителем Волошинского конкурса за поэму Радищев.
Виталий прожил всего 42 года, его не стало в 2018 году. Печатался в Новом море, Октябре, Арионе, Интерпоэзии. Автор пяти книг стихов и прозы.

* * *

Крапинки, травы, крапива.
Тополя из-под полы
солнце нетерпеливо
тянется до земли;

новорождённое слово
свету, который вокруг —
эта бесславная слава
буквовязальных наук.

Что из того, что живому
не отыскать и со зла
мёртвое слово немому,
деве, которой вела

прочь от неверной дороги,
чтобы свернуть не туда:
там где натасканы боги
в ритмах борьбы и труда.

Капельки или иголки,
в землю запаянный звук,
долгий, упрямый, короткий,
сердца налаженный стук;

слух, из которого тоже
выйти бы да подстеречь
кровью подбитую кожу,
дней перочинную речь.

*
И джинсы узкие эвфемерид…
Косухи, кухни, разведённый спирт….
И этот миг — стозевный, внеземной,
Как неприятель, тянется за мной.
Бредущий вспять, лежащий средь заносья,
Вселенную хватаю за нос я,
Мне птицы с неба спецпаёк приносят,
Но опадает зрелая земля.
Я снег жую, я пью его и ем,
Дневник природовеянья веду.
Как погибать, так в лучшей из систем
В одном коммунистическом году,

Не веря женщинам, которые слезу
Уронят, мужикам, забившим гроб.
Или такому — вбитому в кирзу,
Наколки собирающему, чтоб
С ним после говорили без тоски;
Я реки знал, я знал материки.
И если речь моя была бедна,
То слово не находит никого,
Так мёртвый, пролежавший ночь без сна,
Глядит в пространство сердца своего.
Он слышит тишину, и тишина —
Кружение, мелодия одна.


Татьяна Бориневич

У Татьяны Бориневич была феноменальная слава в начале нулевых годов. Она звезда сайтов со свободным размещением стихов, она собирала огромные залы почитателей и поклонников. Не раз была на Волошинском фестивале.
Здесь я приведу свою вступительную статью к книге Таниных стихов «Образ жизни», вышедшей в 2003 году.
Как сказал философ – нет ничего проще, чем описывать исторические отрезки прямые и ясные, где царствуют дух волевой и цельный, рассказывать же о временах перелома, эпохах перемен, где всё съежилось до капиллярности, всегда сложно.
Тяжело, скорее всего потому, что окружающее человека пространство не только превратилось в клубок противоречий, но и душа человека раздвоилась, растроилась, или просто разлетелась на миллионы частиц, миллионы кристалликов, столь различных и изменчивых, что и непонятно, как они когда–то могли составлять единое целое.
Мир стихов Татьяны Бориневич – это мир индивида с сознанием надломленным, с привкусом нищеты на губах, мир существа на грани, из атеизма ушедшего, но в храм входящего с трудом, христианского по духу, но языческого по мировоззрению.
В них цивилизация вновь переживает времена начала первого тысячелетия, когда умирающие олимпийские боги в страхе и ужасе, но с плохо скрываемым облегчением, ожидали прихода новых времен.
Поэтому исповеди здесь сумбурны, второпях, сквозь зубы, а собственные страдания и мучения обязательно сравниваются и оцениваются.

Я практически Мафусаил, как железная я
Вновь и вновь провожаю усопших, уснувших, умерших.

Вроде бы становится человеку светло в бревенчатой часовенке, но выстраивает он свои отношения с окружающей действительностью только через иронию и самоиронию, только с помощью бубенчиков шутовского колпака, только спрятавшись под непроницаемый панцирь, чтоб не оцарапаться, не пораниться о спрессованное время, суженное в точку.
И какие тут институты власти, и как можно их искренне принять, и как можно каждой клеточкой уверовать, если на деревенском кладбище всюду мальчики лежат, раздавленные смутой.
Да и сам человек – волк, выступающий то как животное свободолюбивое, независимое, одинокое, гордое, воющее, а не лающее, то как злобный хищник со сладким запахом серы из пасти.
Кто я? Низвергнутый ангел с фантомной болью в крыльях? Романтик, склонный к садизму? Мученик, преступник, герой Достоевского с совестью – молчаливым конвоиром?
Где вы милые близкие сердцу злодейчики и душегубчики, лешие и домовые, русалки и нежити, «птица Гамаюн», «канарейки и геранька»? Не оставил двадцатый век ничего. Выжженная пустыня

В лучах весенних от гардин
Пыль, видишь, Маша, кружится?
Ах, Маша, где мой криналин?
Где лиф с брабантским кружеов?

Эпоха Водолея истекает по каплям, век-волкодав обернулся крысоловом с обманчивой дудочкой в руках. Слово, бывшее прологом раньше бога и раньше индивида, породило позолоту цинизма и публичные исповеди, которые хуже мерзости.
Человек частный, но бунтующий. Человек, запутавшийся в пустой, холодной гостинице рационализма, переходящий по гулким коридорам идей и философий из одного номера в другой. Человек, искренне желающий верить, но вере необученный. Словно начинал он свой путь исповедью Августина, а закончил путешествие утешением в рациональном разуме.
Поэтому все чувственное, все эмоциональное скрывается, ибо, если покажешь сострадание – сам испугаешься, полюбишь – отнимут. Но нерастраченная любовь и душевная щедрость рвутся наружу.
И если любви не находится применения, то и творческий дар – обуза, черная метка, тяжесть, мешающая скрыться в толпе среди серых пальто.
Ведь счастье – это когда изнанка души не вывернута наружу, когда в мир дамского рукоделия не врываются трубные звуки бравурных маршей, а бог склонив лицо свое над миром новым разглаживает клеймо на влажной щеке страдальца., поняв и простив, потому что поняв, судить невозможно.

Дмитрий Тонконогов

Дмитрий Тонконогов – поэт, критик, редактор, а иногда и прозаик, которого, по-видимому, уже давно просто замучили сравнениями с Хармсом и «Столбцами» Заболоцкого, но на прикроватной тумбочке Дмитрия лежат Ахматова, Рейн, Набоков, Байрон, Ронсар, Бодлер, Толстой, Грин, Чухонцев, Дьячков, журнал «Иностранная литература» и т.д. и т.п. Я прям так и вижу, как Дмитрий перед сном берет один из этих уютных томов с тумбочки и погружается в сладкое чтение.
Поэзия Дмитрия – это калейдоскоп миров. Маленькому советскому мальчику папа принес на день рождение трубу, в которую он теперь, запершись в своей детской комнате, приложив глаз к белому окуляру, может рассматривать миллиарды звездных галактик, а если чуть повернуть, то эти звездные галактики–кристаллики начинают вращаться и двигаться, чтобы перейти в новое состояние.
Звездные кристаллики поэтики Дмитрия легко могут нырнуть в городе Вильнюсе, вынырнув в Марианской впадине, по пути посетив Бронную улицу в Москве и деревни Канада и Дедково, а в момент путешествия неожиданно объявятся Каддафи, Патриарх Московский и Галилей – необычное соседство
То есть, такое странное сближение различных и противоположных миров, видимо, и дает поверхностную оценку стихам Дмитрия, как абсурдистским, если бы не та тонкая малозаметная на первый взгляд ниточка культурного кода, которая эти миры и связывает и вопреки абсурдизму вполне логично объясняет и утверждает, отчего эти миры становятся не противоположными, а едиными.
Если старухи Хармса просто выпадают из окна, то старухи и старики Дмитрия Тонконогова с величественными именами Фаина Ионтелевна, Новелла Николаевна, Иван Иваныч Береговой, Белла Исааковна, глухая Анна Павловна – живут русской дореволюционной жизнью с дворянскими ассамблеями и журналами "Нива" и "Вестник Европы" в эпоху не победившего социализма, а в эпоху смешения эпох и культур, отчего калейдоскопичность их жизни считается вполне нормальной, так как культурная связь времен несмотря на все казалось бы жуткие потери никогда не прерывалась, а была сохранена пусть и небольшой, но значимой группой хранителей.
Этих стариков скорее интересует вопрос, когда же в России умрет Достоевский (поразительное прозрение Дмитрия – Достоевский умер, но не умер), чем обаятельный кипучий всеобъемлющий мир материального достатка, но когда эти старики и старухи вступают в мир текущей действительности, то становятся необъяснимо смешны, отчего при чтении вслух многие стихи Тонконогова вызывают громкий смех в зале, какой–то закадровый смех эпохи немного кино.
Я помню выступление Дмитрия в полном зале сетевых поэтов, это был год 2003–2004-ый, это был не зал «Театральный особняк», какой–то другой зал, может в Липках, в зале было человек 200  слушателей. Таких оваций я не слышал никогда, это было поразительное принятие публикой стихов Тонконогова. Да и был ли потом подобный успех у Дмитрия? Хотя его книжка «Темная азбука» за 2004-ый год взяла премию «Московский счет» и поощрительную премию «Триумф».
С Дмитрием я пересекался в театре «Театральный особняк» и на Волошинском фестивале. В 2019 году он приезжал в Коктебель и в Севастополь.

* * *

В нефритовые руки милосердия
Я попаду, когда сломаю шею.
Не буду спать и думать не посмею
Забраться в медицинскую сестру.
Когда к утру ко мне приедет дядя
На синем, на моем велосипеде
И привезет плодовую начинку
В своем веселом толстом животе,
Я пальцами спляшу ему лезгинку,
А почему бы не сплясать лезгинку
Ручной замысловатой наготой,
Ведь все равно он крякнет и уедет,
Все тело сотряся рукопожатьем
И цокнув несъедобным языком.
Я больше никогда не стану пищей
Для женских виртуозных размышлений
И не сожму уверенно, как скрипку,
Слепую пятиструнную ладонь.
Веселие мое трагикомично.
Врачи белы и слишком пунктуальны,
Чуть что, так переходят на латынь.
Счастливые часов не наблюдают,
Сосульки тают, радио молчит.
Я перейти желаю на санскрит,
Как, впрочем, и желаю булку с маслом,
И медсестру, и раковую шейку,
Живую змейку пропустить в руках,
И раздробить ужасный позвоночник,
И вставить гибкий и тяжелый стержень.
Я буду культивировать страданье,
Чтоб всюду богомольные старухи
Плодились и кусались, словно вши,
И пели про последние гроши.

Алексей Остудин

С казанским поэтом Алексеем Остудиным я знаком довольно давно, с года 2002-го. Мы не раз общались и сидели за одним столом на Волошинском фестивале, один год наши номера были по соседству, потом я приезжал в Казань на фестиваль Лобачевского, соучредителем, которого Алексей является, и выступал вместе с Остудиным в Доме–музее Аксенова. Алексей не раз помогал Андрею Коровину в организационном и ином планах в проведении Волошинского фестиваля в Коктебеле и был лауреатом Волошинского конкурса и Волошинской премии. Алексей приобрел известность давно, еще в СССР вышла подборка его стихов в Новом мире в 1989 году, и в круг сетевых поэтов он вошел довольно состоявшимся автором.
В начале нулевых Алексей был дружен с Александром Кабановым, их поэтики в том время были очень близки. Стоит лишь сравнить названия книг – «Айловьюга» и «Бэтмэн Сагайдачный» у Кабанова и «Вишневый сайт» у Остудина, но кто у кого черпал вдохновение надо еще посмотреть.
Поэтику Остудина отличает тонкая работа с языком, игровая вариация слов, чаще использующая ассоциативную направленность, чем логическую структуру. Это не эклектичность раннего кабановского стиха, а скорее направленная вариативность изменённого сознания, не переходящая в создание новояза, но открывающая новые отдаленные смыслы поэтическая ткани. Такой подход к запредельной игре иногда давал что-то совершенно необычное, именное, исконно остудинское, но иногда приводил к непониманию читающей публики. Вообще желание в начале нулевых на фоне вошедших в жизнь интернет-технологий создать новый поэтический язык было заметно почти у всех, но именно Остудин и был родоначальником этого направления, а Александр Кабанов в нем активно работал.
К сожалению, новомирскую подборку за 1989 год Алексея мне найти не удалось, ее просто нет в Журнальном зале, поэтому сложно сказать был ли ранний Остудин так же ярок и своеобразен, как Остудин нулевых.
Если Кабанов постепенно, особенно после начала СВО ушел от этого игрового языка и перешел к языку прямого действия, то СВОошные стихи Остудина нисколько не изменились, смысловая размытость и словотворчество приобрели только явную яркость на фоне военных тем.
Поэтому в ряду поэтов СВО Остудин стоит особняком. Он вроде и выступает с ними на одних площадках и публикуется в тех же пабликах, но выражает витающие в воздухе настроения столь пугающе поэтично, столь неожиданно, что до сих пор остается достоянием и предметом пристального изучения скорее университетских филологов, чем широких народных масс.
Эта нацеленность на будущее признание в академических кругах, как индивидуального остудинского проекта, является не только положительной стороной поэзии Остудина, но и отрицательной. Трудно представить, чтобы стихи Остудина бродили по народным пабликам в сети, ну разве только в виде неожиданного исключения или при желании Алексея поиграть не на своем поле.
В наше время очень мало осталось поэтов, обладающих своим голосом, своим неповторимым стилем, Алексей Остудин пронес же свое видение поэзии через всю свою жизнь, как это не высокопарно звучит. Он узнаваем. Я всегда отличу строку Остудина от строки кого–либо. Остудин  остается таким уже последние двадцать пять лет, как я познакомился с его стихами. И в этом сила поэзии Алексея Остудина.

Первый снег

 

Приятно размечтаться о весне,
когда в ноздрях мороз, как газировка.
Идёт троллейбус в чеховском пенсне —
болтается шнурок на остановках.

Дверной гармошки пшикающий пресс
попал под дых и вытолкнул любезно.
Вокруг не снег, заправский майонез —
скользишь на полусогнутых к подъезду.

В подвале дома дышит Сырдарья,
чугунный лифт живёт в режиме авто.
По телеку, в шлепках от комарья,
сосут зубную пасту космонавты.

И кажется, сто лет тебе под гимн
прикуривать от газовой горелки,
и клясться, что соседям дорогим,
по-прежнему, свой в доску для разделки.


Бабье лето

 

Сентябрьский дождь пришёлся ко двору,
где в лужах пузыри от упаковки.
Полковнику не пишет дочка ру,
не шлёт приветы тёща из Каховки.

Глядишь вокруг с улыбкой знатока:
жара, порой, нормальное явление —
стеклянный муравейник кипятка
впивается в зелёные колени —

ну сколько можно пачкаться траве,
где чаща мухомором конопата,
где с кисточками белка в голове
летит в дупло, ручная, как граната.

Скрипя, открылся бархатный сезам —
гребут пловцы с заплывшими глазами
от берега, ударив по газам,
кривляются, как будто их связали.

Задев ногой попутного кита,
на финише подашься в антиподы.
Нить горизонта режет угол рта —
пусть заживает долго, до развода.


Юрий Ракита

Сейчас Юрий Ракита абсолютно забыт, да и вошел он в историю Волошинского фестиваля скорее, как организатор, культуртрегер и критик, чем поэт. Он заведовал отделом критики в журнале «Сетевая поэзия», с его критическими статьями можно ознакомиться в бумажных экземплярах этого журнала и в Журнальном зале, его статьи были напечатаны, например, в журнале «Октябрь». Юрий Ракита был одним из основателей ЛИТО «Рукомос» наряду с Андреем Новиковым, он написал альтернативный манифест, но принят был манифест «Рукомоса», написанный мной. С этим манифестом вообще вышел курьезный случай. Дмитрий Кузьмин, лидер Вавилона, пригласил сетевых поэтов на выступление в клуб «Авторник», а после выступления разразился ужасной критикой. Вот из-за этой критики и возник «Рукомос», как противодействующее Вавилону движение поэтов, вот из-за этой критики и был написан манифест «Рукомоса».
Юрию Раките принадлежит множество знаковых поэтических инициатив. Он помогал Андрею Коровину в организации первого Волошинского фестиваля в Коктебеле в 2003 году, он провел фестиваль сетевых поэтов в году 2003–2004 в подмосковном пансионате «Липки». Да-да, параллельно с известным бюджетными Филатовскими Липками там проводили свои сейшены сетевые поэты, из которых вышли многие известные современные реальные поэты.
Юрию Раките принадлежит идея проведения командного чемпионата Москвы по поэзии, который прошел в 2006 году. Участвовали команды Рукомоса, Шутояна, Осумбеза, Толстых литературных журналов, Алконоста, Вечернего Гондольера и еще команды две, которые были разбиты на две подгруппы. Сначала происходили соревнования в группах, а потом уже полуфиналы и финалы. На этих встречах каждая команда представляла поэтов и критиков своего круга. Оценивалось выступление поэтов, как самим залом, так и литературным жюри, в которое входила, например редактор журнала «Знамя» Ольга Юрьевна Ермолаева.
В рамках же ЛИТО Рукомос Юрию Раките принадлежит идея создания печатного каталога новой буржуазной поэзии, который был издан в виде отдельной брошюры. Совместно с Натальей Осташевой и Андреем Новиковым Юра Ракита создавал аудиокаталог Рукомоса, который и сейчас можно найти в сети.
У меня с Юрой были сложные отношения. Я тоже претендовал на роль критика в среде поэтов Рукомоса и сетевых поэтов, поэтому мы довольно ревностно относились к статьям друг друга, но в целом поддерживали хорошие отношения.
В театре Дмитрия Артиса «Театральный особняк» Юра вел вечера, встречи, заседания Рукомоса, летучки, кажется, именно он организовал встречу сетевых поэтов с поэтами круга Алексея Алехина – Тонконогов, Шульпяков, Инга Кузнецова, Ян Шенкман и пр.
У Юры были близкие отношения с покойным поэтом и культуртрегером Андреем Новиковым. Многие идеи они рождали совместно в результате неких мозговых штурмов.
Писал Юра кроме критических статей шуточные стихи и эпиграммы. У него было много клонов. Был, например, клон юной девушки с подростковыми стихами, были серьезные клоны.
В году 2006–2007-ом, когда журнал «Сетевая поэзия» был переименован Андреем Новиковым в «Современную поэзию», Юра полностью отошёл от дел и ушел с головой в науку. Юра доктор наук, то ли математических, то ли физических, то ли технических. Не знаю, не помню, кажется, все–таки математических, он заведовал отделом в научном институте. Мы Юру не раз потом пытались вытащить опять в поэзию, но он давал твердые отказы. С чем это было связано я не знаю, но, видимо, Юрий был таким настоящим игровиком. Когда дух безбашенной игры стал покидать Рукомос и сетевых поэтов, а многие из них стали реальными поэтами, стали выпускать свои книги, печататься в толстых литературных журналах, когда возник ореол некой серьезности, Юре то ли это стало неинтересно, то ли непонятно. Впрочем, это всего лишь моя догадка, подробностей я не знаю.
С семьей Юрия Ракиты я еще раз столкнулся в 2023 году после смерти поэта Алексея Рафиева. Она поучаствовала довольно значительной суммой в сборе, который мы устроили для кремации тела Рафиева.
Как ты, Юра? Помнишь ли ты все, что с нами было 20 лет назад? Пишешь ли ты стихи? Не мечтаешь ли вернуться в литературный процесс? Не жалеешь ли о чем-либо, или всё произошло так, как и должно было произойти?

ЛИТО ПИИТер

ЛИТО ПИИТер, Санкт–Петербургское объединение поэтов, возникло в начале нулевых (год 2001–ый) и в отличие от Рукомоса, который развалился где–то к году 2014–му существует до сих пор, что доказывает: Питер намного организованнее и солидарнее Москвы. Возникло ЛИТО еще до Рукомоса, его члены очень часто выступали в Театральном особняке в Москве и приезжали чуть ли ни каждый год на Волошинский фестиваль в Коктебеле. У него также существует свой манифест и свой устав. ЛИТО ПИИТЕР и его члены, а именно Галина Илюхина и Дмитрий Легеза являются организаторами фестивалей «Заблудившийся трамвай» и «Четвероногая ворона».
Я не буду писать, кто сейчас в него входит, напишу, кто их них приезжал в Москву на выступления в начале нулевых. Это уже вышеупомянутые Дима и Галя, Виктор Ганч, Владимир Борискин, Оля Хохлова, Анастасия Казанская, Катерина Молочникова, Светлана Бодрунова, Михаил Усов, Владимир Захаров, Любовь Лебедева и еще множество других поэтов, которых я просто не помню или не знаю.
Выступление ЛИТО ПИИТЕР всегда красочны и театральны. Поэты наряжалась в различные костюмы и разыгрывали поэтические спектакли, текст к которым они же сами и писали. Они выступали и со своими стихами. Помню Владимира Борискина в образе медведя, Олю Хохлову в тельняшке, Настю Казанскую в образе толи котика, толи мышки.
ЛИТО ПИИТЕР всегда держалось собрано и немного отдельно, отличалось хлебосольными застольями в Коктебеле и какой–то необычайной спаянностью.
На фестивале «Четвероногая ворона» я тоже бывал в Питере. Это был юмористический фестиваль,  в традициях Хармса или Горчева. Туда был предварительный отбор, а потом прошедшие отбор поэты и прозаики соревновались на  прозослэме, но тогда это так еще не называли. Оценивал выступление участников зал.
Фестиваль же «Заблудивший трамвай» приобрел просто необычайно знаковое значение для культурной жизни Санкт–Петербурга. В последние годы он проходит чуть ли не в центре города около Невского проспекта, огромная многодневная программа, яркие зажигательные поэты, конкурс и награждение победителей.
Я был на нем в году 2013–ом скорее проездом, чем целенаправленно, и весь фестиваль мы пробродили по городу вместе с Дмитрием Плаховым. Потом я много общался с Дмитрием Легезой,  Ольгой Аникиной и Алексом Павловым.  Алекс - ставропольский поэт, летчик-бортпроводник. Известен его роман о военных событиях в Африке, который можно найти в сети, у него вышла одна книга стихов.
ЛИТО ПИИТЕР – это не просто литературное объединение в советском узком смысле этого слова. У них есть свой сайт, у них есть закрытая часть сайта, куда участники могут постить свои стихи, у них проводятся регулярные заседания и довольно строгая дисциплина, контролируется посещаемость. Есть действительные члены и что-то вроде ассоциированных, которые должны доказать, что достойны носит высокое звание ПИИТерца.
Многие члены Рукомоса, особенно приехавшие в Москву из Питера были членами, как Рукомоса, так и ЛИТО ПИИТер. Например, моя первая жена Наталья Демичева.
Яркие, яркие ПИИТерцы, что сказать. Умение веселиться и играть у них в начале нулевых было в крови, умение смешить и бескорыстная любовь к поэзии – отличительная черта этого ЛИТО.
Как оно сохранилось на протяжении 25-ти лет – просто загадка. Это Питер, детка, тут поэты могут не ссориться и не ругаться четверть века, а просто тихо и незаметно писать стихи.

Максим Гликин (признан иноагентом)

Было яркое солнечное крымское утро. Волны ласкового Черного моря одна за одной набегали на берег Коктебельской бухты и облизывали наши сандалии. Я, Андрей Новиков, Володя Шевчук и Максим Гликин (*) сидели в шезлонгах у воды у входа в снятый нами эллинг у горы Волошина. На нас были поэтические панамы и яркие плавки. В руках мы сжимали бокалы знаменитого коктебельского Хереса и нежились от счастья и радости.
Что еще надо настоящему поэту для вдохновения кроме легкого дыхания утреннего бриза, хорошего напитка и пары веселых и легких муз. Музы наши заплыли уже далеко в море, и мы заинтересованно и тревожно следили за ними. Стоял бархатный сезон. Сентябрь начала нулевых. Что может быть лучше и приятнее коктебельского сентября начала нулевых. Что может быть лучше эпохи нулевых и молодости.
– Эх, – вдруг сказал Макс.
Мы все лениво покосились на Макса. Макс почему-то грустил.
– Выпей, Макс, – сказали мы, – тебе полегчает.
– Эх, – опять сказал Макс.
– Да что же с тобой друг! – воскликнули мы.
– У меня сегодня день рождения, – ответил Макс.
Наши лица помрачнели. Мы явно оставили друга без подарка. Это было нехорошо, это было неправильно. Настоящий друг, настоящий поэт всегда должен быть с подарком, его должна обнимать муза под мелодичную приятную музыку.
– Может тебе подарить стих, – сказал я.
– Зачем ему стих? – сказал, подумав, Новиков.
Макс кивнул.
– Может ему подарить это море и эти горы, – сказал я и показал рукой на гору Волошина, у которой мы сидели.
– Зачем ему море? – сказал Володя Шевчук, подумав.
Макс кивнул.
Мы все опять помрачнели, но тут Андрей Новиков воскликнул:
– Мы подарим ему эллинг!
Мы непонимающе посмотрели на Новикова.
– Он чужой, мы его арендуем, в долях, – сказал я.
– Ты не понял, Слава, мы подарим ему его долю аренды в эллинге, – еще раз воскликнул Новиков.
– Точно, точно, – загалдели мы и обрадовались. Макс тоже обрадовался.
Это был прекрасный подарок. На будущий год мы ему его тоже подарили.
Максим Гликин (*) известен скорее как журналист, чем поэт, но его подборки замечательных стихов можно найти в Журнальном зале, например, в журнале «Октябрь».
Как-то раз я был у него дома на день его рождения. Особенно запомнились портреты его родственников, висевшие на стене и уходящие в глубь веков.
Максим не раз, до отъезда в Израиль бывал на Волошинском фестивале со своей женой Сарой Зельцер. Сара тоже поэт, поэт удивительный, умеющий под тонкой маской женской невозмутимости скрывать разрывающую ее бурю чувств.
(*) – признан иноагентом.

Мария Ватутина

О Марии Ватутиной сложно писать. О ней написано много критических статей, она выступала на телевидении и радио, про ее стихи написаны диссертации, ведущая мастер–классов и студий. Лауреат множества премий, в том числе премии «Поэт» на Красной площади, и т.д. и т.п. Она один из лидеров группы поэтов, пишущих на темы СВО. Была адвокатом, журналистом, заведовала литературной частью в одном из театров (МХАТ имени Горького), на ее стихи неоднократно ставили поэтические спектакли, существуют песни на стихи Ватутиной.
С Марией я познакомился в году 1999–ом в студии «Луч» Игоря Леонидовича Волгина, которая проходила в те годы в Литературном институте. Мария училась в институте, а я ходил на занятия студии, как студиец.
Мы часто неформально собирались после занятий, гуляли по Тверскому бульвару, ходили друг к другу в гости. Мария не раз была у меня в квартире в Люблино, я не раз бывал у нее квартире, правда немного позже. Один раз я был приглашен в гости к ее папе, известному художнику.
В наш круг также входили поэты и прозаики Алексей Рафиев, Олег Железков, Дина Сабурова, Анна Аркатова, Ольга Нечаева и др.
Примерно в это время у Марии выходит одна из первых ее книжек «Четвертый Рим», которая очень благожелательно была воспринята читателями и критиками. В толстых литературных журналах «Октябрь», «Знамя», «Новый мир» выходят ее первые подборки стихов.
Стихи сразу же стали довольно известны, а некоторые даже разошлись на цитаты. Например, я помню строку «А у нас либералы справляют своё торжество», воспринятую очень ярко литературным кругом.
В это время, в начале нулевых, мы написали друг другу стихи-посвящения и общались довольно близко.
Чуть позже в году 2004–2005, когда я немного отдалился от Литературного института и активно общался с поэтами «Рукомоса» и ЛИТО ПИИТер, Маша как-то раз пришла на заседание Рукомоса в Театральном особняке Дмитрия Артиса и предложила свою подборку стихов для вступления в ЛИТО Рукомос.
Я хорошо помню обсуждение ее стихов на летучке, это было довольно благостное обсуждение, тем более что стихи Ватутиной этого заслуживали. Маша несколько раз потом читала свои стихи на выступлениях поэтов Рукомоса, но активной жизни с нами не вела. По квартирам она снами не тусовалась.
Стихи Маши имеют в основе глубоко народный зачин, от этого довольно благожелательно воспринимаются широким читателем. В них сквозит нота женской дол, всё литературно и общественно выверенно. Впрочем, как я говорил, о Ватутиной много написано, поэтому отсылаю всех желающих к этим критическим статьям.
На Волошинском фестивале в Коктебеле Ватутина была неоднократно, была лауреатом, вела мастер-классы и заседала в жюри.
Маша необычайно красиво поет глубоким грудным голосом. О ее дуэте с Юлией Белохвостовой (поэт, лауреат Волошинского фестиваля) в Коктебеле ходили легенды. Пели они казачьи и народные песни. «Черный ворон, что ж ты вьешься», «Переведи меня через майдан», «Ой мороз–мороз».
Если я не ошибаюсь, у них даже с Юлией был концерт.
Так что укоренная народность, которая и придает стихам Маши такой резонанс в обществе, глубоко у Ватутиной в крови.
Какое–то время Юлия и Маша были довольно близки, они часто выступали совместно. Стихи Белохвостовой в конце нулевых сближала со стихами Маши некой общий взгляд на мир и, возможно, даже общая тематика.
С Юлей я тоже довольно много общался, мы пересекались на квартирниках и подмосковных дачах.

На склоне лет
              Вячеславу Харченко

На склоне лет, на поле битвы,
На кухне с газовой плитой
Ты будешь благостней Бахыта,
А я стервозной и больной,
И будет лавочка забита
Для тех, кто послан нам судьбой.
Мы выучим все варианты
Исхода битв, причины войн.
Вернувшиеся эмигранты
Передадут нам жребий свой.
Придут и гранты за таланты
В наш старый штабик становой.
Эгоистично веря в Бога,
Мы воздадим ему хвалу
За то, что, словно томик Спока,
Пылится Библия в углу,
За то, что мы ему служили
Стихами сирыми подчас.
За то, что мы всю жизнь дружили
Без дураков и выкрутас,
За то, что ангелы кружили
В седых бородках возле нас.
Ах, эти ангелы седые,
Хранители, отцы, витии,
«Аляски» ласковый распах
И боль торпедника в глазах.
Невидимые, словно капли
Гроз, грохотавших стороной,
Они уйдут. И нету кальки,
Чтоб срисовать их нрав смурной,
Раздрай их душ, игру в скакалки
С тяжеловесною страной.
С напитком новым та же чаша
Да не минует нас с тобой.
Слабохарактерная наша
Плеяда ангельской гурьбой
Сама ничтоже не сумняша
Желала жребий роковой.

Светлана Михеева

Непредсказуемость природы, ее закономерные случайности
враждебны человеческой целостности.

Светлана Михеева чувствует древность, как никто другой, которая клубится вокруг нее и не отходит, которая с ней именно здесь и сейчас. Поэтому любовь и смерть для лирического героя поэзии Михеевой безотносительны и непротиворечивы.
И правда, если все уже было и будет, эти ангелокрылые сосны; эти шишечки, которые на них висят; эти полноводные сибирские скрипучие тела-реки исполинского размаха; это бесконечное бескрайнее небо, пенье птиц, розовость солнца, облака-зевки кошалота, где плывет к водопою луна; весь этот извечный земной порядок, то смерть – это просто обморок, обморок человека, а возможно и обморок Родины, женщины которой – почва страны, а мужчины которой – ее ремни и рубашки, где дымы отечества горьки, как самосад.
А обморок – он не страшен, он скорее прелестен своим бледным и негаснущим лицом, надо всего лишь немного побрызгать водой на лицо и обморок пройдет. Вот сейчас дрогнут ресницы, появится румянец на лице, ты откроешь глаза и все вернется обратно, все будет, как и было до этого, как встарь, как всегда. И провинция станет столицей, а столица провинцией.
Отечество не спит, как и лирической герой Светланы Михеевой. Оно просто в обмороке. Тут нет прощального выдоха пустоты. Тут вообще нет пустоты. Природа и пространство пустоты не терпит.
Раз обморок, то тут не важно – на вход ты или на выход, все едино и безотносительно, поэтому природа, где все родится, живет и умирает, чтобы вновь родиться и умереть, где существует скрытый и неведомый порядок и непонятна при такой обморочной жизни лирическому герою.
Но что же так влечет Михееву к природе? Какой–то древний смех, какая–то древняя чудная данность, какая–та силища и неизбежность, в которые в итоге несмотря на обморок, просто вольёшься, исчерпав обыденные слова:

Какие–то вроде слова золотые,
Последние вроде слова.

Светлана Михеева — поэт, прозаик, эссеист, редактор. Живет в Иркутске. Автор тринадцати книг поэзии и прозы, включая написанные для детей. Лауреат премии Сергея Иоффе (Иркутск), Волошинского конкурса и премии имени Сергея Аксакова за сборник эссе.
Это был уже вечер. Мы шли со Светой вдоль побережья к горе Волошина. Где-то чуть выше, в левую сторону от улицы Десантников в Коктебеле Света снимала комнату. Шумели волны, летали крикливые чайки, с каждым приближением волны я думал о том, что все в этом мире происходит неслучайно и вот это встреча и наша беседа и наше прогулка имеет какой-то скрытый смысл, который мне тогда лет 15 назад был просто непонятен.
– Ну вот, я пришла, – сказала Света и посмотрела на меня, тряхнув копной кудряшек.
Я тоже посмотрел на Свету, посмотрел на горы, на море, на алую полоску заходящего солнца и тоже понял, что мы куда-то пришли. Оказывается, мы пришли еще пятнадцать лет назад.

Стихи на снос старой школы

Средняя школа пала,
камень на камне и ров на рву,
ускользает Пушкин, держится на плаву
Дарвин-обманщик. Подходят к её решётке
бывшие дети, дети, дети детей.
С новой школой будет еще пустей
снимок былого, местами совсем нечёткий.

Дикие груши падают, груши внизу гниют,
каждая груша ищет себе приют.
Ради неспортивного интереса
бьются мальчики. Время — не сочтено,
но тоскуют, глядя в его окно,
пленницы образовательного процесса.

Падает время с башен её крутых,
не соберёшь костей его золотых,
но воскресает. Поправит растрёпанные височки:
крепость пала, разобрана, сожжена,
Всё уже сказано, если
теперешняя тишина
разрывает тебя
на маленькие кусочки.




Николай Коляда

Один из известнейших драматургов современной России приезжал на Волошинский фестиваль в 2016 году. Дело в том, что на Волошинском фестивале в его лучшие год был большой драматический конкурс пьес. Николай Коляда в 2016 году был председателем жюри и вел мастер–классы по драматургии.
Я не скажу, что бы это вызвало ажиотаж. Может быть потому, что фестиваль в основном литературный, поэтический и прозаический. Например, на встречу с Николаем в гостинице «Творческая волна» пришло всего человек десять. Кроме разговоров о своем театре, он говорил о пьесах, написанных им и представлял свое собрание сочинений, которое он издал практически на собственные деньги.
У Николая интересный облик. Мне он напомнил актера Николая Черкасова, который сыграл Дон-Кихота в одноименном фильме 1957 года. Во всем облике Коляды сквозила какая-то неуловимая убежденность и одержимость своим делом. Такой же сухой, в татарской шапочке, он вызывал явную симпатию слушателей. Казалось, вот сейчас во благо искусства он поднимет свою пику и бросится на свистящие лопасти бюрократии и мракобесия.
В тот момент я не видел спектаклей Николая, и его имя мне, к сожалению, ничего не говорило, но позже мне в 2019 году удалось посмотреть один спектакль в Москве в театре Вахтангова на новой сцене. Зрелище незабываемое и удивительное. Не зря этот уральский драматург и режиссёр знаковая фигура российского театра.

Илья Плохих

Илья Плохих закончил Литературный институт, но познакомились мы с ним заочно только через ушедшего уже поэта Алексея Рафиева, с которым Илья был очень дружен. В 2023 или в 2022 году Илья приезжал ко мне в Крым в Симферополь со своей собакой, и мы долго сидели у меня во дворе под виноградом и тепло беседовали. К сожалению, мой кот не пустил собаку Ильи в дом, а без собаки он даже не остался ночевать и уехал на своей машине куда-то на побережье.
Собаки (шелти, слюги, пинчеры, колли, спаниели, просто Дружки) медведицы, коты (много, много котов, 16 килограммов), лев, лошади, ослы, муравей, стрекоза, обезьяны, птицы, коровы. Братья наши меньшие. Какая-то прозрачная, незамутненная, кристально чистая поэзия, которую можно было бы назвать детской, если бы ни привкус женщины, которая стоит «с той стороны», которая снится Плохих таинственная и неземная, может даже и потерялась. С ней надо встретиться, нельзя с ней не встретиться, но почему и зачем с ней надо встретиться лирический герой Плохих не отвечает. Видимо, он просто сам не знает, но он просто уверен, что это неизбежно и, главное, так должно быть и будет.
Нет-нет, это не смерть с косой, это тихий таинственный образ, который в мире ином станет ветлою, ни ангелом, ни бледной тенью, а деревом на берегу реки: скромным, незаметным, прекрасным существом, которому тоже есть место в этом мире.
Мир лирического героя Ильи Плохих – мир сказки, доброй и теплой, как правило искренней, но иногда и жестокой (хотя это встречается редко). После смерти лирический герой мечтает стать котом и сидеть у этой самой ветлы (женщины?), то есть эта какая-то буддистская вера в перерождение, эта вера что любое живое существо обладает уникальной единственной душой, и поэтому какая разница кем быть после смерти: котом, собакой, лошадью, если это тоже жизнь. Ведь все равно станет то, что было. Неподвижный мир, колесо сансары. Если кот или собака с душой, то и лирический герой Ильи равен коту или собаке.
Более того лирический герой такое перерождение называет «махнем шило на мыло». Это потому, что лирический герой Плохих обладает тонким слухом: он чуток к волнам темного земного эфира, и поэтому знает, что будет в следующей жизни и в следующем мире. Хороший поэт всегда знает, что будет потом, только молчит об этом. Об этом знают еще собаки и кошки, но тоже молчат. Потому что так надо, потому что любое настоящее знание тайное и не стоит его разглашать по пустому поводу.
Иногда я пишу о поэтах, которые никогда не были на Волошинском фестивале, но я их так люблю, что мне, собственно, все равно – были они на Волошинском фестивале или нет. Илья Плохих живет в Подмосковье, автор одной книги стихов «Черная с серебром», автор журналов «Новый мир» и «Знамя» и «Сибирские огни».
Первые его публикации приходятся на конец девяностых – начало нулевых, потом Илья долго не публиковался (наверное, был период сосредоточенного молчания), и новые стихи появились на страницах журналов только в начале 20–х годов.

***

Я дворник. Вот моя лопата.
Вот телогрейка, видишь, вата
видна в ее глубоких ранах.
Есть у меня крупа в карманах,

поскольку я зиме плачу
пшеном — заботой о синицах.
За елки праздничной свечу,
за иней на твоих ресницах.

* * *

У собаки было трудное детство.
Вот и выросла собака воровкой.
Есть от этого хорошее средство —
не кормить собаку голой перловкой.
Не совать собаке хлеба без масла.
Не жалеть собаке ломтика сыра.
Станет нравственна она и прекрасна.
И без разницы, каким детство было.




Вадим Жуков

Как-то поэт Вадим Жуков влюбился в молодую очаровательную девушку, которая жила в недоступной семнадцатиэтажной башне на семнадцатом этаже в спальном районе города Москвы. Вадим не знал ни как ее зовут, ни откуда она, ни как протекает ее жизнь, но часто встречал ее в радом стоящем магазине «Магнолия». Вадим, будучи блестящим поэтом, никак не мог с ней познакомиться.
Тогда Вадим снял квартиру на семнадцатом этаже в напротив стоящей башне, так чтобы окна его квартиры выходили на окна квартиры очаровательной девушки.
Он убрал тюль и шторы в снятой квартире, повесил неоновые лампы с мягким сиреневым светом, а на подоконнике создал шатер с театром.  Механические шуты и шутихи, слоны и кенгуру, мишки и барашки под мелодичные звуки и светомузыку ночью в сиянии софитов выходили из этого шатра и кружились на подоконнике в необычайно фантастическом танце и выделывали акробатические фортеля.
В первую и вторую ночь ничего не произошло, но на третью ночь очаровательная девушка вышла на балкон своей башни и увидела в ночи в окне противоположной квартиры противоположной башни необычайный венецианский карнавал. Парили шарики и сердечки, дух любви и милосердия витал над этим необычайным карнавалом. И так этой необычайно красивой девушке полюбился этот ночной карнавал, что она на протяжении двух следующих месяцев выходила на балкон и наблюдала за театральным действом, происходящим в квартире Вадима, и Вадим мог один, в одиночестве наблюдать необычайную красоту этой прекрасной девушки и чувствовать прилив радости и бодрости.
Но, к сожалению, мы не знаем, познакомился ли в итоге Вадим Жуков с этой девушкой, полюбила ли девушка Вадима и ответила ли она на его пылкие чувства. История об этом умалчивает. Точно, что знает история, что Вадим Жуков посвятил этой прекрасной девушке стихи.
Эту грустную, но красивую историю рассказал мне старинный приятель Вадима, когда мы сидели с ним на холме Юнге в Коктебеле и наблюдали как из теплых, шуршащих и шумящих волны Коктебельской бухты вставало алое светило. Нам было грустно, мы пили розовое вино «Монте Руж» и наблюдали как голый Вадим Жуков плещется в волнах теплого Черного моря.
Вадим Жуков прекрасный поэт. Его стихи отличает необычайная сюжетная предметность и лирический прозаизм. Он не раз ездил на Волошинский фестиваль в Коктебель и был его дипломантом.

* * *
Помню, как меня наставлял отец:
Закрывай глаза, и считай овец!
Кинескоп дымил, не успел остыть,
А Харламову ещё жить и жить.
Ухал мяч в забор, я пугал ворон.
Ветер дул во двор с четырёх сторон.
Если б я считал перед сном слонов,
Я бы душу свил из прекрасных снов.
Сквозь волшебный шар я б на мир глядел,
Я бы свил судьбу из великих дел.
 
Но мерцал фонарь, и стелился дым.
Тот, кто брал Берлин, был едва седым.
За оврагом кран подавал раствор,
И считал овец перед сном весь двор.
Наставлял сосед: поминай войну,
Две 0.5 бери, горсть земли одну.
Не родит земля, вся в поту на штык.
Не в чести коньяк, не в чести шашлык.
 
Года два назад умер мой отец.
Эта весть пришла от чужих сердец.
Эта весть пришла два часа назад.
Засыпай сынок, закрывай глаза.



Анна Маркина, Евгения Баранова и журнал «Формаслов»

Аню Маркину и Женю Баранову (позвольте мне называть вас Аня и Женя) я помню совсем юными поэтами. Сейчас Аня превратилась в тонкого стилиста, глубокого прозаика, отмеченного многими премиями, ее замечательный, прочитанный мною роман «Кукольня», поражает своей удивительной работой с языком и безусловно является важной вехой современной литературы.
Я помню, как они, когда еще Аня и Женя были участниками литературного объединения «Белка в кедах», пританцовывали после какого–то вечера, а я сидел грузный и уставший на лавочке и очень этому радовался, потому что больно весело и хорошо они пританцовывали. Вообще, Аня и Женя – это вечный танец.
Женя же стала тонким лириком, поэтом со своим языком и своим миром, немного мечтательным и атмосферным, но умеющим (а это главное) быть сама собой.
Женя всегда отличалась литературной уверенностью и убежденностью и не раз выступала перед праздной публикой отдыхающих, шатающихся у памятника Волошина на набережной Коктебеля около Дома-музея Волошина.
Мы часто пересекались и в Москве на всевозможных вечерах, и я этому очень рад: Аня и Женя всегда несут с собой свет и радость.
Пять лет назад они создали замечательный электронный журнал «Формаслов», который, не побоюсь этого слова, сейчас встал вровень с толстыми литературными бумажными журналами и русское литературное пространство нельзя уже без него представить.
Журнал «Формаслов» (я сам в нем проработал пять лет редактором) отличает удивительная, уникальная организация. Все редакторы всех разделов работают самостоятельно, без цензуры основателей и печатают материалы, отвечающие только их вкусу. Евгений Сулес, Михаил Квадратов, Алена Бабанская, Надя Делаланд, Евгения Декина, Андрей Тимофеев и др. – вот только небольшой список редакторов журнала «Формаслов».
Такой подход к организации породил возможность обозреть самые широкие литературные слои, а также удивляет своей самоорганизацией, когда новые имена возникают на его страницах с завидной регулярностью.
Не только молодые писатели печатаются в журнале «Формаслов», но и признанные мэтры, что говорит о необычайной значимости и ценности этого журнала для литературы в целом.
Аня и Женя не останавливаются на достигнутом: они создали и издательство при журнале и выпустили множество книг, как писателей и поэтов своего поколения, так широкого круга литераторов более старшего возраста. У них в издательстве вышло три моих книги прозы.
Я думаю, журнал ждет больше, долгое и блестящее будущее: появятся премии журнала, фестивали журнала, будут проводиться встречи и круглые столы с читателями.
Женя и Аня уже сейчас стали самостоятельными и великолепными наставниками: они являются членами жюри многих литературных премий для молодых писателей и ведут на фестивалях литературы мастер–классы. Например, Женя и Аня вели мастер–классы на последнем Волошинском фестивале, который проходил в Махачкале, в Дагестане.
Мне видится какое–то светлое будущее для них: премии, признание, международные симпозиумы, книжки в школьной программе, поклонники и поклонницы. Пусть так и будет, тем более что многое уже сейчас так и случилось. Обнимаю и целую, ваш Пух.

Катя Малиновская.

Однажды я, Герман Власов, Александр Барбух, Костя Ковригин и Катя Малиновская сидели в номере гостиницы Камелия-Каффа в Коктебеле и обсуждали стихи поэта Бахыта Кенжеева.
Я горячился и говорил, что ранний Кенжеев божествен и горяч, Кенжеев же поздний приобрёл ненужную лёгкость.
Саша, Гера и Костя спорили со мной, что божественная лёгкость – это естественно, я же говорил им, что при существующей божественной легкости теряется метафизическая глубина.
– Какая глубина, – кричали Гера, Костя и Саша.
– Вот такая глубина, – кричал в ответ я.
Очаровательная Катя же сидела на пуфике и удивительно улыбалась, как может только улыбаться красивая молодая девушка-поэт.
– Катя, – воскликнул я, – ну нет же метафизической глубины?
– Катя, – восклицали Гера, Саша и Костя, – но ведь есть же метафизическая глубина.
Но очаровательная и юная Катя только улыбалась. Катя была улыбчивым поэтом.
А потом в другой раз Катя Малиновская, Оксана Горошкина и какая-то юная девушки прилетели на фестиваль из Красноярска.
После выступлений мы сидели в чайхане и пили чай, если плов и бишбармаки, и молодая девушка из Красноярска спросила у прозаика Пупышева есть ли у него молодой сын.
– Есть, – сказал Пупышев.
– А что у него есть, – спросила молодая девушка из Красноярска.
– Лесопилка моя есть, – ответил прозаик Пупышев, он был из Петрозаводска и пилил доски в свободное от сочинения романов время.
– А он красивый?
Пупышев задумался.
– Красивый.
– А он женат?
– Нет.
– А возьмёт меня замуж, – спросила молодая девушка из Красноярска.
Пупышев подумал:
– А ты борщ варить можешь, – спросил Пупышев.
– Я стихи писать могу, – ответила молодая девушка из Красноярска, и мы все засмеялась. Катя, Оксана и Пупышев.
А потом Катя меня поцеловала. О какой это был поцелуй, какой это был поцелуй, но я с детства был тормознут, поэтому лишь опешил, а потом мне позвонила жена.

ПЕРЕЖИВАНИЯ КЕЛЛИ
(ДИПТИХ)

1. Золотая змея

Золотая змея смотрела на Келли
молча
Ее кожа была будто литая, от нее веяло металлическим холодом
Сначала Келли увидела ее в профиль, а она,
Глядя перед собой, вдруг медленно повернула голову,
Увенчанную небольшими блестящими наростами
Ее застывшие глаза глядели строго, они словно пронзали Келли
Змея была неподвижна
Змея молчала
Ни шороха, ни шипения
Но вдруг Келли услышала
Гулкое эхо низкого змеиного голоса
- Я знаю все. Я знаю все.
Мягко прошептала она,
И ее голос сразил Келли,
А взгляд,
Взгляд золотой змеи
Окутал Келли, ей стало трудно дышать,
Она ощутила страх
Страх
Страх
Жуткий, первобытный,
Он сковал Келли, застыл на кончиках пальцев
Она закрыла дверь, заперла змею в комнате, но,
Посмотрев вниз, поняла:
Там щель, и змея непременно ей воспользуется
Келли знала: при необходимости
Золотая змея проникнет куда угодно,
Сквозь глухие бетонные стены
Сквозь пол и потолок
Сквозь деревянные межкомнатные перегородки
Сквозь твою лобную кость
Взглянув на змею еще раз и отвернувшись от двери, Келли решила:
Отныне они будут жить вместе.

2. Черная чешуя

Келли чувствовала, что с ней что-то происходит
Иногда она заходила в одну из комнат
Останавливалась, не помня, зачем и куда шла
И, застыв на несколько секунд, спрашивала себя:
"Да что же это со мной?"
"Да что же это со мной?"
А потом ей начали сниться змеи
В квартире, в комнате и даже внутри нее, Келли, были разные
Странные
Цветные и хитрые
Страшные змеи
Однажды, совсем недавно, ей приснилось
Как она съела змею
Маленькую такую
Ее чешуя была черной
В некоторых местах ее украшали небольшие красные буквы
Странные, как будто бы иероглифы
Они переливались и зловеще пульсировали
Есть змею было неприятно
Келли не решалась, но это было крайне необходимо
В итоге она откусывала от змеи кусочки
Черная чешуя была как хрустящая корочка, а внутри
Была отвратительная желеобразная змеиная субстанция, глотать которую
                было просто невозможно
Келли не смогла доесть змею Келли не смогла доесть змею
Проснувшись, она ужаснулась
И еще долго-долго во рту оставался мерзкий змеиный привкус
Много всего странного и непонятного происходило с Келли
Она страдала, мучилась, плакала
Тело ее часто можно было найти скрюченным в верхнем правом углу
                ее огромной белой кровати
А потом она вдруг поняла:
На самом деле
Она давно уже не Келли
А красивая
Тонкая
Сильная
Холодная
Змея.



Иван Клиновой

А ночь, тягуча и черна,
Как битум, тихо остывает.

Лирический герой Ивана Клинового обладает даром, но постоянно сомневается его ли этот дар. Ему все кажется, что вот сейчас над красноярскими снегами разверзнется ночь, ворвется что-то неведомое, и он вдруг станет поэтом при этом, мучаясь и сомневаясь, а надо ли вообще быть поэтом? Поэтому его муза бледная, она качается на волнах сложного и сурового мира и как-бы заставляет лирического героя писать стихи, от которых Клиновой возможно испытывает даже боль, а не радость.
Чулан Вселенной со звездной пылью на древних кожаных книгах, написанных на непонятном языке, лирический герой открывает как-бы нехотя. А вдруг там кроется тайное знание, что души на самом деле нет, что мир конечен и бренен, но самое интересное, что Клиновой не испытывает от это вполне понятного человеческого страха и ужаса, а покоряется судьбе. Лирический герой Клинового в эту судьбу верит, а значит и верит, что что-то высочайшее, твердое и ведущее его все-таки есть в этом мире.
Поэтому слова поэта бесплотны, а раз бесплотны то нашептаны этими высшими силами, хотя лучше бы молчание, но куда уйти от себя, если все слова любви в этой Вселенной написаны в стихах, а любимая женщина этот тяжелый дар лирического героя считают пророческим и бесконечно важным для земного мира.
Поэтому пишет поэт только то, что нашептала муза, стихи из него как бы текут и лезут, а приходя в сознание поэт исчезает. Снова этот серый однообразный мир, бесконечные безумные сибирские снега и леса, гудящие поезда да такие, что каждый из них стремится переехать свою Анну Каренину, своего поэта.
Поэт вроде бы не рад своему дару, но без него жить не может, хотя и с ним ему очень тяжело. Это как неразрывная связь, ее надо бы разрубить, но только благодаря ей мир и держится, благодаря ей и держится поэт и его муза.
Но все-таки раз в стихах есть кометы, звезды, вселенная, душа, ночь, муза, тетрадки со стихами, то все это не зря. Именно поэтому этот дар и существует, именно поэтому он и нужен, а сомнения – это земное, это судьба.
Красноярский поэт Иван Клиновой один раз приезжал в Коктебель на Волошинский фестиваль в году 2011–ом. Он лауреат Астафьевской премии, Илья–премии и дипломант Волошинского конкурса, неоднократно посещал фестивали Татьяны Шнар в Красноярске. Он печатался в журналах «Октябрь», «День и ночь», «Интерпоэзия», «Новая юность», «Континент», «Сибирские огни» и других. Автор нескольких поэтических книг.

* * *
…а когда отпустило, он понял, что горек не чай,
Что горька тишина, нахлебавшись которой он бредит,
Что сюда уже вряд ли с такой же надеждой приедет,
Что гигантский кулак, ударяющий в Томь, — это взрыв,
Что не выдержит небо — и будет всерьез и навзрыд…

Что такого в усталых домах и чужих этажах,
Что сюда возвращаться не хочется, лишь уезжать,
И всю ночь между Томском и Кырском, на этом отрезке,
В неудобном автобусном кресле читать эсэмэски:
“Как приедешь, скажи: С возвращеньем!”,
“Не плачь…”,
“Не скучай…”.

* * *

Который год не покладая волн,
Завод по производству афродит
Невнятно демосфенствует, шумит
И на-гора выносит произвол.

Он заодно с вольфрамовой дугой.
Она, вся излучая гордый вид,
Мне говорит: «А ты-то кто такой,
Что требуешь от звёзд эфемерид?!»

А я никто, я мальчик с коробком,
В котором спичек хватит, чтобы речь
Стояла в горле острым кадыком
И было трудно ею пренебречь.

Я каждый день хожу на волнолом
И беспросветно порождаю тьму,
Не потому, что мне светиться влом,
А потому что сам себе самум.

И если вам даётся свет с трудом
И в горле тоже полный буерак,
Несите спички – будем вместе мрак
Переживать, ходя на волнолом.




Глеб Михалев

Во мне однажды кончится завод,
И мой матрас меня переживет.

С казанским поэтом Глебом Михалевым я знаком по сайту «ТЕРМИтник-поэзии» заочно с начала нулевых годов, а на его выступлении в Москве, в квартире Геннадия Каневского мы развиртуализовались. Потом мы еще встречались на моем выступлении в Доме-музее Аксенова в Казани.
Одушевление предметов быта, ликующее принятие каждой детали мира, упоение созданиями творца, как живыми, так и неживыми – вот то главное, что делает поэзию Михалева по-настоящему уникальной. Если это чайник, то он ворчит, если это матрас, то он бессмертен, если это пазик, то он желтый и задумчивый, если это Казань, то это не просто город, а бездна. Казалось бы, в таком живом мире материального нет места иному смыслу, но одушевление создает мир земной наполненным таким божественным светом, что разговор о чем-то неземном сводится к признанию того, что мир земной и мир загробный в сути своей едины.
А раз едины, то лирический герой спокойно воспринимает, что скоро жизнь сама собой выйдет вся и это хорошо, потому что мы все равно живем предчувствием, мы все равно во сне умираем до утра, потому что сон – это выдумка, это мучительное желание древних признать, что они не властны над реальным миром, а Михалев властен, как не просто сторонний наблюдатель, а как творец этого реального мира по праву поэта.
Ангел поэзии Михалева женский, он и обращается к нему – твой ангел (к ангелу любимой женщины), то есть везде, в каждой строчке, в каждой буковке незримо присутствует какая-то женщина, которая не просто рядом, а хранит поэта, поэтому все детали быта михалевского мира земного (а это михалевский мир) согреты, не только небесным светом, но и дыханием очень важного и очень близкого человека.
В такой парадигме сознания, можно проснуться (хотя сна нет), а рядом с тобой будет сидеть на краешке постели не просто ангел, а дух Святой, а вокруг яркий, яркий светящийся эфир и музыка, то ли возвышенная, то ли вечная.  Музыка сфер.
За такое одушевление земного мира поэт просит у этого привнесенного, чужого ангела прощение, словно понимая, что он создал до того ощутимый литературный мир, что это может просто не понравиться создателю. Но поэта простят, простят. И его ангел, и другой ангел, и силы того высшего порядка, который нам неведом.
Есть такое трепетное отношение к стихам человека, что вы даже не решаетесь подойти при очной встрече к этому человеку и поговорить, чтобы не растворить ореол таинственного чуда, который витает над этим человеком. Глеб Михалев автор одной книги стихов «Жизнь насекомых», печатался в толстых литературных журналах «Новый мир», «Октябрь», «Новый берег», шорт–листер Григорьевской премии. Он никогда не был на Волошинском фестивале, но это и не важно.

***
во мне однажды кончится завод
и мой матрас меня переживёт

и я уйду. и шторы на окне
прощаясь, из окна помашут мне

стакану, умывальнику, игле
пускай легко живётся на земле

обидно только — всякая фигня
намного долговечнее меня


Январь
…и холодно и хочется халвы и девушку в малиновом берете и в темноте бредут к тебе волхвы — Ремантадин, Феназепам и третий и в городе гуляют братья Грипп и прочее подобное иродство творится и зелёная горит во лбу звезда вьетнамская и жжётся…


***
когда уже под небом серым
я окажусь не ко двору
я заболею эсэсэсэром
и от него потом помру

не то чтоб месть или расплата
но просто в памяти всплывёт
что он родил меня когда-то
и только он меня убьёт



Леонид Костюков

С Леонидом Владимирович Костюковым я познакомился на его же семинаре, который я посещал без малого десять лет. Через семинар Костюкова прошли такие значительные поэты и прозаики, как Андрей Гришаев, Евгений Никитин, Алена Чурбанова, Евгений Сулес, Ольга Гришаева, Александр Зайцев, Елена Малинина, Надя Делаланд, Борис Кутенков и другие.
Если у меня и были учителя, то это Игорь Волгин в поэзии и Леонид Костюков в прозе. Взгляд Костюкова на прозу известен, но хочется его еще раз повторить. Проза возникает тогда, когда мы в жизненные реалии добавляем вымысел. Без вымысла прозы не бывает. Никто не знает, зачем он нужен, но никто не может без него обойтись
Леонид Владимирович великолепный поэт, прозаик и критик, не раз публиковавшийся в толстых литературных журналах и выпустивший много книг.
Из всего написанного корпуса текстов мне у Костюкова ближе три произведения: повести «Доступные для жизни слои», «О Лене» и книга мемуаров «Где логика».
В повести Костюкова «Доступные для жизни слои» ярко проявилась философия Костюкова: в беллетристическую, игровую манеру изложения включать некий философский подтекст, отчего возникает воннегутовский кадр, за простотой и легкостью изложения проглядывает глубина нерешенных вечных вопросов, которые и стоят в центре повести: бессмертие, смысл жизни, ограниченность творчества, скитания.
О том, что может произойти с литературным критиком–дисграфиком рассказывает повесть Костюкова «О лене»
Оказывается, это просто незначительная мелочь, если вы имеете вкус, прекрасно разбираетесь в предмете и литературное окружение верит в ваш безусловный талант. Ничего не бойтесь и смело идите к своей цели — вот главное, вот на чем стоит этот мир. И это может продолжаться бесконечно, если вдруг обстоятельства непреодолимой силы не заставят вас изменить себе и задуматься о преградах в реализации своей профессии. В этой повести Костюков, видимо, бросает перчатку всему литературному сообществу.
В книге мемуаров и прозы «Где логика» Костюков фактически излагает свое личное видение мира.
Прозаическая ее часть проявляется во всем объеме только при прочтении полного корпуса текстов. В ином случае читатель рискует составить превратное мнение о стилевых особенностях рассказчика. Более того, может возникнуть соблазн насильно отнести автора к какому-нибудь направлению. К постмодернизму, например, прости господи. Тем более что основания имеются. Один рассказ соотносится с Лоренсом Стерном, другой — с Даниелем Дефо, третий — с Юрием Трифоновым, четвертый — с Конан Дойлем. Повсюду рассыпаны цитаты из Иванова, Набокова, Ходасевича, Цветаевой. Упоминается целый пантеон поэтов, писателей, художников, философов. При этом книга не звучит как филологическая проза для своих. Она не сводится к жонглированию стилями и текстами или версификации, скорее, существует, в неком зазоре между реальностью и литературным миром, который если и можно обвинить в конструкциях, то лишь отчасти.
Тонкая грань между жизнью и фантазиями не порождает вторичное, а создает нечто новое. Текстуальная игра, которая может быть понята превратно после поверхностного знакомства, позволяет проникнуть в стройную философскую систему автора, а понимание этой системы выводит книгу на абсолютно новый уровень прочтения. В этом смысле все мемуары, приведенные в этой книге, — это не разговоры об увиденном, прожитом, о встречах с интересными людьми (Веденяпин, Рубинштейн, Гандлевский, Цветков, Быков (признан иноагентом), Кибиров и т.д), хотя все это тоже есть, а скорее, — изложение собственного взгляда на жизнь.
Леонид Костюков заходил в Дом-музей Булгакова в Москве на вечера, организованные Андреем Коровиным, поэтому мне и захотелось о нем написать.

ПАМЯТИ ТЕСТЯ

В суете простых скоротечных дел
я случайно куртку его надел
и пошёл в ларёк покупать муку
по размытой глине и по песку.

Дождь с утра грозился – и вот пошёл.
Я в кармане куртки его нашёл
шапку из материи плащевой,
по краю прошитую бечевой.

Он сложил её, как бы я не смог, –
я бы просто смял, закатал в комок,
обронил в лесу, позабыл, уйдя,
никого б не выручил от дождя.

Там очки – для его, а не чьих-то глаз,
валидол, который его не спас,
пара гнутых проволок – потому,
что так нужно было ему.

Дождь всё лил, сводя ручейки в ручей,
и в сиротстве бедных его вещей,
в каждой мелочи проступала смерть,
как когда-то из вод – твердь.

И с тех пор доныне влекут меня
две стихии – воздуха и огня,
что умеют двигаться в никуда –
без названия и следа.



Александр Зайцев

Александр Зайцев – прекрасный прозаик круга писателей семинара Леонида Костюкова, который не раз бывал в Доме-музее Волошина. Здесь я приведу рецензию на его книгу прозы.
«Убежище Бельвью» – сборник повестей и рассказов прозаика, лингвиста Александра Зайцева о духовном кризисе немолодого человека. Безусловной удачей является повесть «Синий ладан», открывающая повествование и рассказывающая о филологе, преподавателе в университете, жизнь которого зашла в тупик. В «Синем ладане» одна проблема – это начало. Когда я открыл сборник и прочел первый абзац про двойника из ФСБ, то подумал, что это опять белиберда с погонями и перестрелками, и отложил чтение. Пересилить себя сумел только через две недели и оказался в восторге. Повесть, рассказывающая о желании 40–летнего человека прожить свою жизнь, близка мне. Близки размышления, чувства, разговоры, мир героя: «Ничего нельзя вернуть. Нельзя перемотать время и исправить реальность, чтобы все снова жили здесь, вся семья и все друзья, и все были живы, и не бедствовали, и влюблялись, и плодились, и размножались, и ходили бы друг к другу в гости, и создавали красивые и полезные вещи, и честно трудились бы так, чтоб это вознаграждалось».
Ты живешь, живешь, скрываешь эмоции, тянешь лямку, как ломовая лошадь, жена тебя давно не любит, а ты все ее любишь и любишь, детей нет, карьера зашла в тупик, работа однообразна и изматывающая: «Люди вокруг на каком–то серьезном уровне были мне чужими. Никто из них не вызывал во мне сильного интереса; отчасти, возможно, потому что никто всерьез не видел меня».
Это страстное желание главного героя быть самим собой приводит рассказчика к странному поступку. Ему просто хочется уйти в сторону и начать новую жизнь, оставшись в старой в виде двойника, который сделает за героя все, на что он не способен или не может сделать по слабости души. Двойник становится ректором, увольняет никудышных сотрудников, разводится с женой. Все это происходит под покровом внутреннего превосходства главного героя повести над своим двойником и победителями жизни: «Безостановочные конкуренция, оценивание, бесконтактная борьба. Думают, только так и надо жить. Думают, все хорошо. И ведь они никогда не станут слушать чудиков вроде меня. А когда захотят, будет поздно. Но большинство не захотят». Мысли двойника, мысли жены. Фантасмагория жизни, где непонятно, кто прав, кто виноват, кто кого любит. Двойник любит жену главного героя, жена любит американца, а герой стремится к покою, ради которого все и затевалось.
Повесть «Убежище Бельвью» – удачная, стильная, но, как мне показалось, в ней автор оставил много загадок для читателя, остановив повествование на самом интересном месте. Выжившие в результате техногенной катастрофы полярники, пережив ряд злоключений и убедившись, что они остались одни на всей Земле, потеряв интернет, связь и всякие контакты, вдруг вступают в переписку с неизвестным редактором журнала по электронной почте. «Думаете, львам ваша статья будет интересна?» – пишет неизвестный адресат. То ли выжившие львы научились писать, читать и говорить, то ли для укрощения расплодившихся после катастрофы львов неизвестному редактору журнала надо прочесть статью-сказку главного героя львам. Мистика, столь интересная читателю.
Повесть «Слезинка» изобилует жуткими подробностями телевизионного мира, а все рассказы, включенные в этот сборник, замечательны и имеют легкий бунинский привкус. Хочется выделить рассказы «Одна любовь» и «Несколько пасмурных дней», хотя, возможно, именно за них автора и будут ругать, обвинив в излишней сентиментальности и слезливости, но мне они нравятся, а рассказ «Одна любовь» – просто брильянт, рассказывающий о любви молодых людей: «Были вещи, которых они в разговорах не касались. Он чувствовал – не надо спрашивать о том, с кем она должна была встретиться на «Третьяковской», кто был до него, почему она подошла в том, первом кафе именно к нему и часто ли подходит к незнакомцам вот так, запросто».
Несмотря на желание Александра Зайцева быть в тренде приключенческой литературы, все-таки сборник «Убежище Бельвью» не о агентах, перестрелках, полярниках и телеведущих, а о человеке, которому некуда идти. Об одиночестве.

Элина Сухова

– Слава, ты зачем это сделал?
Эля смотрела на меня грустными глазами ничего непонимающего ребенка. В них не было боли или огорчения, в них было какое-то надмирное непонимание происходящего.
За полчаса до этого я вылетел в полуфинале прозаического слэма с участием Орлова, Либуркина, Сулеса, Эли и еще толпы народа. По условиям полуфинала, все проигравшие в нем попадали в жюри, вот и я попал в жюри. Мы должны были поставить оценки тем, кто вышел в финал. Причем прилюдно.
Настроение у меня было чудовищное и, видимо, я решил отыграться на финалистах. А как можно отыграться? Вместо пятерки поставить единицу. Либуркину я не мог – мы с ним пили, Орлову я тоже не мог. Мы тоже с ним пили. Сулеса я знал лет 15, мы с ним пили 15 лет. Тяжело поставить прилюдно единицу тому, кого знаешь лет пятнадцать, очень тяжело. Оставалась Эля. Элю я знал совсем немного и Элю мне было не жаль.
Эля читала замечательный проникновенный рассказ, в нем происходило что-то теплое и божественное, готовое обнять все пространство кругом, несущее свет и радость, но Либуркину я поставил пять, и Орлову поставил пять, и Сулесу пять, а Эле поставил единицу.
За что? Как это случилось? Что такое произошло, что я Эле поставил единицу за этот божественный рассказ. Я не знаю. Что–то темное навалилось, и я поставил. Права не имел, а поставил. Прости меня Эля, так бывает. Единственно в оправдание тебе могу написать, что больше я так никогда ни с кем не делал, и старался не попадать в жюри, а если и попадал, то всегда помнил и помню об этом случае. Прости.
Эля замечательный прозаик и поэт. Она не раз была на Волошинском фестивале и выступала со своими замечательными стихами и прозой. Печаталась в журналах «Октябрь», «Дружба народов», «Арион» и др.

***

Не жисть, а жесть.
И острым желтым жалом
Поводит лист над домом обветшалым,
Усталым, словно старый человек,
Но тянется его привычный век…
Все глубже проседают половицы,
Морщин щербины изменяют лица…
Не жисть, а жесть.
Но снова встанешь в шесть,
Как будто хочешь книгу перечесть –
Роман любовный, исповедь поэта –
Как будто вправду силы есть на это…
Но встанешь в шесть.
И будешь гладить шерсть
Травы пожухлой, пахнущей зимою,
В которую бродягою с сумою
Уходишь. Про конечность бытия
Печальна мысль, к тому же не моя…
Но желтый лист уже летит за мною,
И шерсть травы шершава под спиною…



Дарья Верясова

У поэта и прозаика Дарьи Верясовой в Коктебеле был велосипед. Красивый, блестящий, "Кама". Было что–то необычайно эротическое и трогательное в том, как Верясова ездила на велосипеде и как на него садилась. Она вставала рано утром на заре у горы Волошина, ела козий сыр и татарскую лепёшку, купалась в море, а потом ехала на велосипеде под восторженные взгляды отдыхающих: мимо эллингов, мимо дома музея Волошина, мимо татарского ресторана Эминей к холму Юнге, где тоже купалась. Волосы ее развевались на ветру, и казалось сейчас Даша полетит в тонком прозрачном сарафанчике прямо к звездам, чтобы читать свои замечательные стихи галактическим инопланетянам. Жаль, что нет созвездия «Велосипед», а то бы это так прекрасно смотрелось. Даша на велосипеде лети по небу в созвездие «Велосипед».
Мы частно спрашивали Дашу, кто ей подарил велосипед. Наверняка какой-нибудь поклонник ее таланта, наверняка какой-нибудь преданный читатель ее стихов и прозы, но Даша лишь таинственно и загадочно улыбалась, что еще более распаляло наше любопытство.
Как читает стихи Даша я слышал не только в Крыму, но и в Доме Брюсова в Москве. Собрался весь московский бомонд, набился полный уютный зал, и вот Даша, приложив правую руку к сердцу, а левой, активно жестикулируя, читала как над миром летит Гагарин, как рыжий кот лижет сметану, как шатается по садам безжалостное лето. Естественность и личный взгляд на мир отличает стихи Верясовой.
Чуть позже Верясова стала писать прозу, она довольно автобиографична и изобилует деталями из жизни, как бы высвечивая опыт пережитого, и дает читателю возможность сопереживать лирическому герою.
Повесть «Муляка» рассказывает о волонтерстве лирического героя в Крымске, когда случились всем известные ужасные события и погружает нас в дневниковые рассказы.
Роман «Великий пост. Дневник неофита» рассказывает читателю о каждодневном монастырском быте и повествует о преображении героини, погруженной в религиозный мир со своими тайнами, страстями и духовными мытарствами.
Дарья Верясова печаталась в толстых литературных журналах «День и ночь», «Дружба народов», «Октябрь».
Лауреат «Илья–премии» (2009), премии «Пушкин в Британии» (2012), премии фонда В.П.Астафьева (2016). Автор нескольких книг стихов и прозы, во многих театрах идут спектакли по пьесам Дарьи.
На Волошинский фестиваль она ездила не раз и была его лауреатом.

* * *
Чтоб я не вспоминала о тебе,
скользит река в прохладе и тепле,
возносятся грачи над колокольней.
В глуши весна приходит не теперь,
не напрямки, а позже и окольней.

Узревшие добро в её красе:
как воздух сер, как в поле снег просел, —
живут насквозь, не засекая вёсен.
Чтоб о тебе не вспоминать совсем,
я ничего не вспоминаю вовсе.

Но верю в дом, растущий на золе,
и в хлеб, который заключён в зерне,
и в рыбу, прорывающую сети, —
как всякий умиравший на земле,
что до конца не замечает смерти.

Она возьмёт своё от сонных тел,
пока над куполами в темноте
ползёт луна нештопанной прорехой,
и навсегда благословенны те,
кто нас забыл, кто мимо нас проехал.

 

* * *
Мне каждый день даётся тем трудней,
Что в жизни — от макушки до корней —
Я проросла бессмысленно и криво.
Но видит бог: не злы мои дела,
Что там, внутри, где музыка плыла,
Всё тишина — как плесенью — покрыла.

И оттого ли, что она — во мне,
Я знаю: мне придётся онеметь,
Когда себя, как книгу, пролистаю,
Но всякой рыбе Бог раскроет рот,
Но над землёю музыка взойдёт —
Серебряная, жгучая, простая!



Андроник Романов

«Если Бог везде, в каждой видимой и невидимой части мира,
значит Его можно сфотографировать»

Андроник Романов – писатель, прозаик и поэт. Герои Романова всегда попадают в точку столкновения двух миров, но исход этого столкновения всегда неожидан и непредсказуем.
В рассказе «Нигма» уверенный в своей правоте интеллектуал вдруг становится способным на жестокое убийство, а мир обыденной неправой простоты остается пострадавшим. Такой взгляд на соотношение заповедей и мыслящей современной «культурной» цивилизации оставляет читателю возможность самому сделать выбор, что же важнее: правила русского языка или уникальность жизни.
В рассказе «Совпадение» герой старается совместить мир реальных событий с миром мистического подсознания. Сталкивая возникновение неожиданного мира галлюциногенного эффекта от принятия запрещенных веществ с существующим миром или даже с прошлым миром, материалистический герой впадает в состояние непонимания и позволяет остальным событиям повествования приобрести характер необъяснимого явления. Это не рассказ о маргинальном сообществе, в котором есть даже любовные повороты, а разговор о необычном и непонятном.
В рассказе «Необратимость» события происходят на фоне боевых действий, и опять же возникает столкновение двух точек зрения: мира убийств ради забавы, пусть и подкрепленных высокими идеалами, и мира отказа от убийства, хотя убийства и существуют, но по мере необходимости и для защиты собственной жизни. Два антагониста попадают в ситуацию, когда они вынуждены совместно спасаться от военных обстоятельств и как-то мириться с обоюдным существование, но выход из этого состояния мы опять же видим в смерти главного героя.
Романов, как хороший драматург, всегда держит читателя в напряжении, повышая градус повествования, но всегда кульминация – это какой-то важный вопрос к мирозданию, который можно решить только радикально, то есть практически изменить мир главного героя или даже привести главного героя к исчезновению. Причем происходит это как-то буднично, словно рассказчик показывает читателю, что выбор в своей жизни мы делаем постоянно, практически ежеминутно.
Мне довелось слышать, что Андроник Романов на даче Гармана Власова читал отрывки своего нового романа. Я бы удовольствием с ним ознакомился. По крайней мере, пожелаем Андронику его дописать и опубликовать, потому что я уверен, что этот роман будет знаковым явлением для литературного сообщества. К тому же автор – человек интересной судьбы.
Поэзия Романова несет отпечаток прозы, что и понятно. Некая метафизическая составляющая присутствует, но довлеет сюжетное повествование.
Андроник не может сидеть без дела. Он родоначальник огромного количества успешных литературных проектов, например, портала «Литерратера», и участвовал во многих знаковых мероприятиях, например в качестве куратора.
Пожелаем ему только хорошего. Андроник не раз ездил на Волошинский фестиваль в Коктебель. Публиковался в журналах «Новый мир», «Знамя», «Новый берег» и «Дети Ра».

ДОМОДЕДОВО И НЕМНОГО ПО-ИСПАНСКИ

Амаута с грустными глазами,
в сепии и старом одеяле,
пасмурно сегодня и, наверно,
выпустят из камеры меня.
Мы с тобой сидим еще, однако:
ты — напротив С;зара Валь;хо,
я — напротив зала ожиданья,
прапорщика с рацией в руке.
Женщина твоя качает сына,
ждет тебя, когда из акварели
хмурого Хос; из Сабог;ля
мертвый ты заявишься домой.
Женщина моя звонит из дома,
говорит о чем-то с адвокатом,
плачет, повторяет мое имя,
молча собирается ко мне.
Я смотрю в окно на самолеты,
в книгу, на страницу с акварелью,
на твое чудн;е одеяло,
на китайца спящего в углу…
Ты в жару в Перу в начале века
видишь сон с открытыми глазами —
белые, как снег, аэропланы,
человека с книгой у окна…


Владимир Шпаков

Владимир Шпаков, прозаик, драматург, автор девяти романов и множества пьес, критических статей, публикаций в толстых литературных журналах, приезжал в Коктебель на Волошинский фестиваль ни раз в составе сообщества питерских поэтов, но в Коктебеле мне не приходилось с ним общаться, хотя сидели за одним столом. Он практически не выступал, вел замкнутый образ жизни, замкнутый до незаметности, общался в основном с питерцами. Вообще, эта всё принимающая незаметность, свойственная хорошему наблюдателю, присутствовала в характере Владимира.
Близко я с Владимиром сошелся только тогда, когда стал публиковать свои рассказы в журнале Евгения Степанова «Зинзивер». Под его редакторством я опубликовал пару–тройку подборок своих рассказов.
Я был на выступлении в Москве Владимира Шпакова в редакции «Нового мира» в 2019 году, где он презентовал свои книги. Он читал очень интеллигентно, не интонируя повествование, от этого его проза с бумаги, глазами, выглядит намного лучше, чем его самостоятельное чтение вслух.
В его чтении было что-то совсем уютное и питерское, теплое и камерное. Словно в этом зале собрались единомышленники и друзья, и просто нельзя по-иному выразить свое видение мира, как чего-то хрупкого, призрачного и прозрачного, хотя проза Шпакова довольно реалистична.
После выступления мы очень долго на улице говорили, он делился своими планами и впечатлениями, звал в гости в Питер, мы очень тепло попрощались, но вскоре его не стало. Он никому не говорил о своей болезни, с которой боролся долгое время, поэтому эта весть стало для всех неожиданной. Он оставил после себя обширное литературное наследство, и его, конечно, надо читать.

Михаил Свищев

Главное действующее лицо поэзии Михаила Свищева – это память. То она его забрасывает к красным командирам и звучит монгольское танго; то в далекое уже школьное детство с седой учительницей и первой любовью, которая снимает с себя ответственность, когда снимает платье через голову; то в советский татарский Крым, который прищурил жалюзи глаз и зеленью светит солнце; то в Туркмению – чай в пиале; плов в казане.
Память у Свищева – это вечность, она всё делит на своих и чужих. Кто свой для лирического героя Свищева? Может тот, кто видит все эти перемены, тот для кого все эти небольшие пустяки перемен намного дороже и важнее перемен общественных и экранных. Тот, у кого бьется бабочкой душа. Кто видит пустяки быта. В поэзии Свищева пустяки быта пронизывают каждую строку.
Для Свищева даже ангел – это не нечто абстрактное и выдуманное, а реальный абонент, с которым можно поговорить даже по мобильному телефону про все эти почти забытые мелочи.
Времени теплый наручник – вот что для лирического Свищева память. Тут главное не в том, что это наручник, а в том, что он теплый. Идеализация прошлого – это некий капкан, некий кокон, в котором и живет лирический герой Свищева, а мост между прошлым и будущем всего лишь правильно поставленная запятая в тексте стихотворения, так чтобы текст прочелся совсем иным. Помните «казнить нельзя помиловать». Свищев милует прошлое, для него нет загадок в нем, черноты и темноты, его прошлое идеально, он как-бы находится в стеклянной сфере. И хотя его школьная подруга давно выросла, он все равно ждет от нее письмо из прошлого, потому что это так необходимое Свищеву эхо памяти.
Впервые я пересекся с Михаилом в Литературном институте в конце девяностых, а потом в начале нулевых, когда я писал статьи о спутниковой мобильной связи в журнал «Алло», в котором работал Михаил. Один раз мы очень хорошо поговорили и посидели, когда вместе выступали в одной библиотеке в начале десятых годов.
Большой корпус стихов Свищевым написан в конце девяностых, потом он долго молчал и начал снова активно писать только в начале десятых. На это же время приходится и первая книга стихов Свищева. Позже он выпустил еще несколько поэтических книг.
Печатался в журналах «Октябрь», «Нева», «День ночь», «Дети Ра», «Новая юность», «Сибирские огни» и др.
Михаил неоднократно ездил в Коктебель на Волошинский фестиваль и был его дипломантом.

***
…И ничтоже сумняшись,
Как под скальпель хирургам,
Мы ложимся, обнявшись,
Что Москва с Петербургом,
 
Две войны, две больницы,
Два посмертных лекарства,
Две роскошных столицы
Забубенного царства…
 
Не спеши, не усердствуй —
Где кровать, как телега,
Там от сердца до сердца
Сотни верст без ночлега…


* * *
То ли моют полы, то ли пахнет полынь,
то ли входит, садится, сдвигает столы
эскадрон, не дошедший до Ганга.
Зябко скрипнет костыль, тихо всхлипнет медаль,
и тапёр отпирает трофейный рояль,
и несётся «Монгольское танго»…

То ли хочется спеть, то ли чудится степь,
то ли время запуталось в конском хвосте,
словно цепкий июльский репейник.
И, припомнив мотив, они курят всю ночь,
и глядят, и молчат, и хозяйская дочь
подаёт им четвёртый кофейник.

И не весел никто, и никто не сердит,
где кончается спирт, начинается флирт —
приглашают хозяйку на танец.
Но за шторой давно рассвело, и уже
время прятать обратно свой маршальский жезл
в комиссарский застиранный ранец…

То ли моют полы, то ли пахнет полынь,
то ли просто укол патефонной иглы,
то ли дождь, то ли снег, то ли ангел,
теребя облака перебитым крылом,
входит в серое небо под острым углом
с первым тактом «Монгольского танго».



Анжела Богаченко

– А я еще империю любил, она б любить меня не стала.
Я посмотрел на Богаченко – она Мальвина, огромные голубые глаза в пол-лица, юбка колокол, полная иллюзия бесконечной кукольности и нежности, будто розовая Барби сошла с экранов и бродит теперь по побережью Черного моря в поисках своей поэтической судьбы.
– Ну а потом, когда она пропала, не по моей вине пропала, – продолжила Богаченко.
– Я никого не полюбил, – закончил я.
Мы сидели у воды. Жена моя Лена готовила борщ в эллинге, а я сидел с Анжелой у кромки волны и бросал в море камушки. Камушки бултыхались, и мне казалось, что вот сейчас бултыхнется моя судьба вдаль за этим камушком, и я полечу с Анжелой куда–то далеко–далеко, прямо в небо, где нет правительств, нет армий, не государств, нет разделения, нет войн, нет истерики, нет СМИ, нет Интернета, нет газет, нет журналов, нет журналистов, а есть только один бесконечный Воденников в компании с поэтами, музыкантами и художниками.
Анжела родилась в Николаеве и приехала в Коктебель из Киева. Тогда это было возможно, и сейчас ей казалось, что здесь в Коктебеле и происходит настоящее слияние культур, именно здесь еще со времен Серебряного века и происходило то главное, что определяло русского человека независимо от того из Москвы он, из Питера или из Киева. В конце концов, Булгаков писал о Киеве, а стал русским писателем.
– Борщ будете, – я обернулся на голос жены, – все за стол.
За стол и захотели пара котов, которые с утра крутились у наших ног.
Мы встали с Анжелой от воды и пошли в эллинг. Нас ждал настоящий дымящийся вкуснейший борщ, приготовленный моей женой.
Сколько времени прошло. Лет 15. Анжела художник. Сижу в интернете и рассматриваю ее картины. Зайцы в сарафанах, коты в костюмах, Гари Поттер, роботы, инженеры и писатели, тонкая и дрожащая линия, бывает и китч. Что поделаешь, мы живем в эпоху китча.
У Анжелы все сложилось. У нее муж-немец – востребованный композитор с мировым именем, огромная квартира в Берлине, куча иллюстрированных книг по всему миру, интервью, статьи и прочее.
Как там в песенке Мальвины из Буратино – добро побеждает зло.

Наталья Полякова

И вот, пока я тебя била,
ты обнял меня за плечи

Дар не дается даром, ты можешь его загасить, но все равно будешь светиться изнутри. Этот внутренний свет не подделать, не исправить. Даже если возникнет прореха, то все равно кто-то или что-то поставит тебе заплатку и останется только смириться с тем, что тебе с этим жить, хотя, конечно, заплатка останется.
А что такое дар? Все-таки это просто игра в слова, но это слова судьбы, они всегда в запасе, потому что вечность пахнет сургучом, а судьба проходит красной нитью сквозь угольное ушко. Ведь тебе отомстят за все твои «не могу». Возможно, дар – это просто музыка, но мы-то знаем, что слово было до всего, даже до музыки, даже до дара, даже до мира.
Дар дает возможность, как воспарить ввысь, так и посмотреть на простую жизнь без прикрас, в которую и выпадают твои слова будто из забытых несбывшихся снов. Но сны ли это? Вот в чем вопрос. Иногда сны реальнее реальности, и кто там разберет, где сон, а где реальность. Хотя мы не будем впадать в классическую китайскую философию.
Лирический мир Натальи Поляковой полон примет жизни: проросшие зерна, вишни на ямочке живота, чьи–то губы, собаки, вороны, гадание по годовым кольцам, дороги, сырой валидол ночи, серые птички, голубые бабочки, нечеткие края облаков, размокшие газеты улиц, зайчата, волчонки, деревья.
Полякова ловит мир на живца, но живцом является ее лирический герой. Вот такая вот усмешка судьбы. И все что происходит с лирическим героем – любовь, дети, мужчины, расставания, бури, невзгоды, ветра и штили – это все взрыхленная почва слов, из которой стихи и прорастают. Жизнь любит лирического героя, если мучит и бьет под дых.

Кому еще ты нужен с потрохами,
Давлением, истерикой, стихами?

Кому, кому? Видимо жизни, видимо кому–то неведомому, видимо миру, видимо дару, а от дара, как я писал выше, не убежишь и не спрячешься. Он либо есть, либо его нет, а там уже лирическому герою самому решать: подарок это или обуза. Хочется верить, что не обуза.
Наталья Полякова не раз была на Волошинском фестивале в Крыму и была его дипломантом. Лауреат премии имени Риммы Казаковой (2009). Главный редактор электронного журнала «Лиterraтура». Стихи публиковались в журналах «Новый мир», «Знамя», «Дружба народов», «Октябрь», «Новая Юность», «Новый Берег», «Урал» и других. Автор нескольких книг стихов.

КАМЕНЬ, НОЖНИЦЫ, БУМАГА… (18+)

Из Поэмы

 

Мы шли вдоль старого
серого
панельного дома.
Длинного, как депрессия.
Высокого, как мечты.
Я катила коляску,
а ты крутил сигаретку.
А мимо никто не шел.
Только голуби и коты.

– Как можно так?
Можно так как?
Нельзя так…
Нельзя, понимаешь ты?! –
сказала, притормозив,
и снова толкнула коляску.
А ты улыбнулся и глянул
куда-то вверх.
Будто там кто-то,
и ты ему будто:
– Баба… дура, что с нее взять…
Слезы, что дождь.
Все они как одна.
А вслух:
– Ну всё же нормально сейчас…
Не накручивай.
Накручиваешь зачем?
И вообще, это жизнь, деточка.
Привыкай…
Все так живут. А ты
просто жизни не знала.
Хотела простую жизнь –
вот она, получай.

А я, поправляя пеленку:
– Не может такого быть.
Быть так просто не может.
Чтобы у всех вот так.
У всех чтоб именно так…
– Может, – киваешь, – может…

…….
Тогда я тебя ударила.
Прямо в улыбку ударила.
С размаха рукой ударила.
В смеющееся лицо.

Я била тебя и царапала.
Ты корчился и закрывался.
А мимо шли добрые женщины,
те самые старые женщины, и
не видели
               ничего.

И вот, пока я тебя била,
ты обнял меня за плечи,
в глаза посмотрел с улыбкой:
– Милая, вот тебе космос
из всех просигналил окон…
Что это простая жизнь…
Прими ее и живи…

И я перестала драться,
но ты этого не заметил,
ты мало что замечал.

И вспомнила, как недавно
билась в стекло пчела,
пока я ее не впустила.

А позже нашла на полу
две сухие пчелы.
И это напомнило Бунина,
рассказ, где был пол усыпан
телами маленьких пчел.

А небо над нами было
как сырая бумага,
скомканная бумага.
А после совсем намокло
и вовсе разорвалось.

И мы побежали к дому.
Коляска тряслась по кочкам,
по кочкам, по бугорочкам…
А мальчик спокойно спал.
Ты куртку стащил джинсовую,
на плечи мои накинул.
И так добежали мокрые
от дождика или слез.

И я
       приняла
                эту жизнь.

И мир наш, где книги и пчелы
знают побольше нашего.
Мир наш, в котором нам еще
надо расти и расти,
а дети взрослеют раньше нас…
Так мальчик мой, милый мальчик,
пойми меня
                и прости…



Вселенная Андрея Коровина

когда поэты были большими
а земля – маленькой


Поэт Андрей Коровин за более чем 20 лет существования Волошинского фестиваля создал свою маленькую вселенную. В этой вселенной есть все: пики и ложбины, впадины и равнины, пескарики и синицы, мегаполисы и Крым, реки и океаны, любовь и ненависть, страдания и прозрения, мучения и восторги, большие поэты, малые поэты, просто поэты и выдающие поэты. Выдающие прозаики и критики, просто прозаики и критики, просто читатели и выдающиеся читателю. В конце концов, без выдающегося читателя настоящий поэт жить не может. Да это и бессмысленно. Читателей может быть много, а может быть и один, и это равнозначные величины.
Во многих своих стихах и статьях Андрей Коровин сам рассказал об этой вселенной, без которой уже невозможно представить русскую поэтическую словесность начал третьего тысячелетия нашей эры.
Стихи, поэмы, рассказы и даже романы этих писателей уже попали в капкан времени, и если даже и уйдут в небытие, чего нам всем не хотелось бы, то все равно останутся временным отрезком, когда целое поколение неогосударвствленных писателей пели о чем хотели, писали как хотели, встречались с кем хотели, ездили куда хотели, жили, любили и страдали, как хотели.
Это чувство свободы, когда нет никакой предписывающей цензурирующей институции (они, конечно, обязательно появляются – это карма) является незыблемой и самой главной основой любого творчества, даже если вы поэт приближенный к венценосным особам или к партийным структурам.

и среди льдин теряются слова
зажатые в игольчатом капкане

Настоящие слова не могут быть подцензурны. Чтобы не случилось, какие бы ветра не веяли и какие бы силы не главенствовали, настоящий поэт может и должен себе позволить, как лежать в канаве, так и выступать на стадионах или с экрана телевизора, потому что поэт общается с богами, и боги его любят, потому что в начале было слово. Все боги тоже поэты, конечно, если они настоящие Боги.

тело земное, но дело моё не земное

Все, что может быть написано, должно быть написано, даже если все, что написано, написано до нас, но до нас писали другие люди: люди своей эпохи, люди своей культуры, люди своих стремлений и люди своих трагедий. Любой поэт в любое время должен найти свои трагедии и свои стремления, потому что без этих трагедий и стремлений мир земной, как и мир и неземной не существуют.

и позднее дальнее зренье
сочится с притихших небес

Если вселенная и пространство иллюзорны, то должны быть источники иллюзий, которые и создают это иллюзорное пространство, переходящее в самую реальную земную твердь, от которой нельзя отмахнуться.
Поэтому и говорят поэты с этими мирами на иллюзорном языке, который передается из поколения в поколение, и должен быть сохранен даже при самых страшных и ужасных обстоятельствах. Иначе произойдет коллапс, закроется люк в небо, законопатят все щели, и цивилизация, щедро одарившая нас языком разговора с небом, вдруг превратится в безжизненные скальные породы. По нашим головам пройдут какие-нибудь талибы или оголтелые варвары и наступят темные века, а какой разговор с неземным в темные века. В темные века люки законопачены. И да, за эти иллюзии у поэта могут отнять жизнь земную, а могут и дать жизнь вечную.
Поэта должны облака хлопать по плечу, солнце должно озарять его лицо, легкий бриз Коктебельской бухты должен развевать его каштановые волосы, гора Волошина должна давать прохладную тень, должны кричать чайки и летать альбатросы, должна быть братская дружба и братская любовь несмотря ни на что, должны быть поэтические бури и штили, так как только они и создают поэзии такую, какую мы знаем уже тысячелетия существования цивилизации.

кириллица беглого взгляда
штормящий слегка алфавит

Несмотря на все свои организаторские таланты или вопреки им Андрей Коровин остается поэтом, и поэтому пожелаем ему, чтобы его поэтическая вселенная длилась как можно дольше, не сжавшись в холодную и одинокую точку.
Андрей выпустил множество книг, организовал выпуск множества книг, не раз печатался в толстых литературных журналах «Новый мир», «Октябрь», «Дружба народов», «Урал», «Дети Ра» и других. Он был на всех Волошинских фестивалях).

Вместо послесловия

Если честно, я не знаю, что со всем этим делать. По идее хороших поэтов на Волошинском фестивале было так много, что портреты можно писать и писать, но надо, в конце концов, остановиться, книга должна закончиться. О ком-то я не написал, о ком-то забыл, но я, в принципе, пока не ставил цели вспомнить всех и всё. Возможно, я еще вернусь к этой книге.

***
мы станем музыкой во льду
космическими пустяками
когда потомки нас найдут
завороженные стихами

мы наутилусы в золе
давно сгоревшего вулкана
мы кратко были на земле
мы были? — как же это странно!

мы вас оставили на миг
мы отлучились на минуту
смерть — это только тихий вскрик
стремящегося к абсолюту

на утлой лодочке души
в бездонной пропасти вселенной
плывем безумно хороши
в печали необыкновенной

мы — заклинатели пустот
приснившиеся лишь друг другу
да будь благословенен тот
кто нам протягивает руку



Дополнительные главы


Яна-Мария Курмангалина

плывет ладья по шахматной доске
и бьется тонко жилка на виске

Жизнесмерть или смертижизнь? Казалось бы одно и то же, но какая разница восприятия. Если это смертижизнь, то вы хоть и умерли, но еще живете, а если жизнисмерть, смертебытие, то возможно вы и не умрете, потому что ваша жизнь и есть смерть, а раз ваша жизнь есть смерть, то и жизни у вас не было.
Лирический герой поэзии Яны-Марии Курмангалиной всегда пытается совместить несовместимое – он пытается придать мертвому материальному миру оттенок живого мира, одухотворить то, что по мнению материалиста одухотворить невозможно.
Эта та еле заметная попытка поэта вырваться из оков реальности в то, что, если и непонятно, но все равно видится как единственное спасение ото сна жизни, а жизнь здесь сон, и последний шанс проснуться живой - это отметафорить бытие.
Если это механическая зеленая электричка, то она зеленеет, если это кромешная метафизическая темнота (темнота разума?), то она густа, как загустевший ил, а ил - это донные отложения жизни.
Если это мост через реку (железнодорожный мост), то у него есть хребет, и он обязательно переломлен (как жизнь?).
Механические скрипучие руки у живых деревьев, а белые гетры на тополях.
Белые цеппелины – это морские чайки. То есть лирический герой спасает мир мертвых.
Эта странная особенность жизнесмерти воспринимает мир детства, как некий идеал, даже не мир детства, а мир юности, отрочества. В нем хрустящие яблоки памяти и туманный пломбир утра, а глаза прозрачные, даже не прозрачные, а прозрачнее чего-то. Чего могут быть прозрачнее глаза?
Неба? Воздуха? Жизнесмерти? Это тот мир детства, когда ты веришь ответу мамы, что мама никогда не умрет: не умрет мама - не умрешь и ты.
Эта попытка спасти материальный мир сродни испарине тумана – в ней видится если не единственная надежда на спасение, то хотя бы некий порыв прийти в равновесие с этим миром. Точка росы.
А раз ты спасаешь мир, то ты герой. А раз ты герой, то ты девочка-одиночка. А герой ощущает только героическое, для него не находится слов любви, а если и находятся, то они горчат во рту, превращаясь в кислоту.
И вот течет эта бесконечная, безбрежная жизнь-сон, как река, как теплокровная сеть капиллярных рек, но берега ее болят, осыпаясь вниз под той тяжестью, которую взвалил на себя лирический герой: спасти все живое, дать материальному миру живые названия, оживить камни.

когда же судьба обрывая звенья
раскрутит свою пращу

Герою-одиночке судьба видится пращой. Видимо, лирический герой сам не верит в то, что он герой: жизнесмерть или смертижизнь? Вопрос остается открытым. Сон или действительность?
С Яной-Марией я познакомился в начале нулевых (год 2001 – 2002) на сайте ТЕРМИтник поэзии. Потом мы не раз пересекались на различных литературных посиделках и, в частности, на Волошинском фестивале в Коктебеле. Она дипломант этого фестиваля. Автор четырех книг стихов. Редактор и литературный критик. Имеет множество публикаций в толстых литературных журналах.

Анна Аркатова

Я жду ребенка. Он не твой

Мифологизация эротизма лирической героиней Анны Аркатовой подобно встрече с миром, где женщина, если не правит, то постоянно не соглашается с мужчиной и подвергает сомнению его главенствующую роль.
Это тот вид ласки, когда слова играют более важную роль, чем собственно любовь, что-то похожее на тихую незаметную прозу, за которой если не стоит запах эмоций, то кроется принятие мира, как поле битвы полов: солнце заходит, чувства остывают, но стоит ли это беречь, если тебя преследует гнетущее состояние, что он ушел: пробуждение в холодном поту.
Хочется сказать, что это любовь, но это скорее рутина любви, когда как не уйдешь от мужа, а он все глядит вослед, но если тут и есть страх перед жизнью, то скорее это страх, что замолчит голос.
Один регистр не дарит серости и однообразия, а скорее приводит к графическому рисунку, когда за пунктирной линией видится айсберг, из воды торчащий лишь на одну десятую часть.
При такой картине мира смысл жизни всегда находится между строк.

Стеклянный деревянный оловянный,
Родной язык, не умирай во мне

Мольбы о вечной жизни родного языка сродни мольбе к мужчине, который то ли уходит, то ли приходит. Любовь висит в воздухе, но не делает последнего шага: кажется, что это шаг и не нужен. Лирической героини вполне комфортно в этом состоянии полунамёков и полужизни, а если возникает желание совершить категоричный и резкий поступок, то это быстро тонет в объятиях рационального мира: любовь гудит, но лирическая героиня этот гул не слышит.
Казалось бы, это какой-то иллюзорный мир, но лирическая героиня видит в этом счастье, а не морок и дым. Видимо, находиться в вечно подвешенном состоянии, состоянии неопределенности, вечного выбора столь привычно для Аркатовского эротизма, что просто не замечается ни лирической героиней, ни окружающим ее мужчинам.

Счастье вышло на арену,
Счастье, счастье, а не сон

Здесь не просто мифологизация эротизма, а мифологизация подросткового эротизма, когда чуть выпуклые формы колет значок с портретом Ленина, а легкие и пытливые взгляды взрослых мужчин превращаются в недвусмысленные намеки.
Героиня застыла в этом мире подросткового восприятия и переносит его ужас на всех окружающих ее мужчин, отчего мужчина и женщина – это две отдаленных точки на земле, и можно ли соединить их прямой линией просто непонятно.
Скорее всего можно, но лирическая героиня в череде уходов-приходов не ищет ответ своей подростковости, а пытается понять нужен ли ей этот эротизм вообще.
Это как просмотр фильма или сериала. Чтобы там не случилось, но ты знаешь, что все будут спасены. Хеппи-энд, но главную героиню, выросшую, но не повзрослевшую девочку так и не спасли, потому что она и не хотела, чтобы ее спасли.

Спи-спи купальник мой спортивный
спи-спи виталик мой противный

Сон все-таки сбылся. Снился, снился и сбылся, что-то пришло или прошло, и понять уже невозможно привела ли мифологизация эротизма лирическую героиню к выходу в мир иного измерения или так и оставила в подростковых сомнениях, эмоциях, предчувствиях, чувствах и сантиментах.
Анна Аркатова – поэт, эссеист, переводчик. Лауреат Международного Волошинского конкурса (2006 год).  Дипломант премии «Московский счет» (2012 год), автор пяти поэтических книг, неоднократно печаталась в толстых литературных журналах «Новый мир», «Знамя», «Октябрь» и др.

Диктант
У отличницы участь жалкая —
Вот опять годовой диктант,
Ставки честные, сроки сжатые,
Птицей пуганой белый бант.
Выделяется интонацией
Препинания нужный знак.
Влага липкая между пальцами,
(Ах, коварнейшая из влаг!)
Что-то с лодками, что-то с чайками,
Что-то с видом на барский дом —
Без труда узнаю причастие,
А себя узнаю с трудом.
Вот я слитная, вот раздельная,
Отглагольно мое дитя,
Вот выходит судьба из ельника,
В виде мельника – и хотя
Проверяются ударением
Все во множественном числе —
Совершается акт дарения
Голой девушки на весле.
Черновик уплывает скомканный,
Унимается тайна дрожь…
Ну, возьми меня круглой скобкою,
Речью косвенной – не возьмешь!




Всеволод Константинов

Впереди было время, ползущее вспять

Лирический герой поэзии Всеволода Константинова постоянно куда-то движется. Вот он идет вдоль моря, вот он проходит сквозь лес, потом луга, поля, горы, родник, птицы, животные, ягненок, собаки, кошки, можжевельник, неизвестное красное растение, а вот и погост. Кажется, что он бродяга, что он движется без какой-либо цели, тем более что дом лирического героя скорее похож на шалаш, он готов жить в таком доме из веток, он готово строить такой дом из веток, но он знает, что любимая женщина в таком доме жить не станет.
Он бродяга? Скорее странник или даже паломник, но паломнические места очень странные, это не святыни, а скорее природные символы. Паломник не идет на богомолье, а бредет бесцельно. Бесцельный паломник, наблюдатель.
Корабли, баркасы, поезд, автобус. Какие-то приметы цели этого бесцельного путешествия появляются только в поздних стихах: Италия, Франция. Израиль.
Женщины тут вскользь, дети тут вскользь, любовь тут вскользь, они не главные герои поэзии Константинова – главный герой это время, которое почему-то движется не вперед, а вспять. Корпус стихов за 25 лет только один раз содержит упоминание девяностых, словно все бури и невзгоды страны прошли мимо лирического героя Константинова. Эмиграция в паломничество, в мир выверенный, степенный и спокойный, где если что-то и происходит, то медленно и тихо, а медленная смена картинок жизни  сродни кадрам из фильмов Тарковского или документального кино.
Быт этого паломника-наблюдателя прост и груб: очаг, деревянный стол, деревянный стул, если дом, то он недостроен, если скитания (не скитания – паломничество), то в потертой и незамысловатой одежде.
В этом мире не то, что бы время течет вспять, в этом мире вообще нет места времени, а обитатели этого миры были всегда, еще до нашего рождения. А возможно и до рождения мира вообще.
Любимые слова: глядеть, рассматривать, наблюдать. Это шепот человека, который боится даже тихим шёпотом навредить вселенной, потому что знает, что мир очень хрупок и даже слова, которые было до этого мира, произнесённые вслух, могут этому миру навредить. Еле заметное шевеление губ, возможно молитвы, молитвы если не Богу, то миру, как явственному проявлению Бога.

Идти по полю, не ища дороги

В этом мире лирический герой держит свой путь по звездам и возвращается домой тоже по звездам, но это не мир ночи, это мир предзакатного сумрака, когда так надо найти дом, но он тонет в предвечерней мгле. Нашего паломника – бросили? Оставили? Его паломничество - это поиск ответов на вопросы, которые он сам себе не поставил, потому что само формулирование этих вопросов есть вызов этому вечному домирному миру.

И смерть проходит мимо, приглушив
Свои шаги, ключи за пояс пряча,

Смерть здесь тиха и незаметна, она бессмысленна и бесцельна, потому что умирать нечему и некому. Как может умереть, то, что было всегда до смерти и будет всегда после смерти. Тонкий эфир молчания и моления пронизывает тусклым светом мир поэзии Всеволода Константинова и заставляет читателя, если не задуматься для чего он живет, то хотя бы понять, что все, что есть, должно быть цельно и вечно, а не утекать в песок, в тартарары. Щит и меч ботинок. Медленное движение, как медленная жизнь, как медленное чтение.

Мои ботинки на подошве твердой,
Как щит и меч, стоящие в углу

Всеволод Константинов родился в 1972 году в Перми. Окончил географический факультет МГУ (1996), учился в Литинституте. Сценарист и режиссер документальных фильмов. Книги стихов: «Седьмой путь» (2004), «Побег»( 2013).    Публиковался в толстых литературных журналах.

Андрей Гришаев

Мне стало грустно, что любовь и смерть не пришли ко мне в этот раз.
Но быть может, подумал я, придут в другой.

Андрей Гришаев – поэт мгновенной чуткости. Если кто-то знает, что смерти нет, а кто-то уверен, что смерть существует, то лирическому герою поэзии Андрея Гришаева мнится, что смерти нет (есть?). Именно мнится. Поразительная способность дать четкий ответ нечеткому, расплывчатому, едва уловимому запаху жизни, разлитому в каждой капельке бытия.
Лирический герой поэзии Андрея Гришаева не просто верит в чудо, а постоянно видит его и постоянно сталкивается с ним. Лапка кота, паучок на ветке, тонкие руки парикмахерши, тень, теплая ладонь, светящаяся девочка все это воспринимается не как детали материального мира, а как приметы мира иного, чудесного (но не сказочного!). Жизнь в чуде до того привычна лирическому герою, что, видимо, даже досаждает ему, ведь только в глубокой досаде можно просить мир избавить тебя от чуда. Невозможно жить с ангелами, если ты не ангел. Невозможно постоянно видеть чудо, зная, что всего лишь донашиваешь чужие сапоги чужого чуда. Герой хочет совершать чудеса?
Эту странную особенность можно было бы спутать с инфантилизмом и юношеством, но скорее это просто другая оптика., жадное всматривание, принятие всех пылинок бытия, как равных себе, равных человеку. Божественная несерьезность, которая сродни правоте ребенка.

И жизни целой было мало,
И я, как ты, серьёзен был.

Человек в мире Гришаева – это существо одухотворённое. Нет, тут встречаются мертвецы, но это скорее мертвецы духа, чем загробные жители. Гришаевские полутона никогда не дают прямого ответа: жизнь за окном не заканчивается, а пропадает (ухает в бездну?); если герой выходит из комнаты, то выходит куда-то дальше (то есть окружающий мир – это не всё, там что-то еще есть); водитель такси не везет вас из пункта А в пункт Б, а принимает (ключник?); мелькающие комарики, мушки, насекомые – это не жизнь, а то, что кажется жизнью (есть еще одна жизнь? многие миры жизней?), а самое главное мы не то, что должны понять эти полутона, а мы именно не должны их понимать, мы не должны понимать зачем и почему, потому что если мы поймём почему, то полутона исчезнут и разольется мрак определенности и предопределённости.

…И этот набор звуков я называю музыкой.

Из любого набора звуков лирический герой Гришаева создает музыку. Это как письмо из ненастоящего и исчезающего – вечная попытка запомнить мир перед его потерей. Желание Гришаева зафиксировать мир сродни попытке удержать вечность. Если это все существует, то должен быть тот, кто все это если не восславит, то хотя бы сохранит. Должно быть то, что хотя бы сохранит: музыка, поэзия, скульптура, картины. Пусть властвует все то, что может убежать от смерти. Может быть, поэтому Гришаеву так и нужно чудо? Чтобы зафиксировать мир? Чтобы убежать от смерти, от праха и тлена.
А если мы убегаем от смерти, то мы бегаем по кругу. Наше жизнь всего лишь кольцо без начала и конца. Слово – это то, что не имеет ни начала, ни конца, а поэтому бессмертно, а поэтому это и есть чудо. Оказывается, всё обратимо? Всё цветет?

Прямая речь сгибается в кольцо.
И слово есть. Но нет его начала.

Гришаев Андрей Робертович родился в 1978 году в Ленинграде. Окончил Ленинградский электротехнический институт. Автор двух поэтических книг: «Шмель» (М., 2006) и «Канонерский остров» (М., 2014). Лауреат журнальных премий «Нового мира» (2007, 2019) и «Знамени» (2009), а также первой независимой премии «Парабола», учрежденной Благотворительным фондом имени Андрея Вознесенского (2013). Живет в Москве.

Лёгкая лапка


Я не верю, что может мой кот умереть.
Может, максимум что ли, на треть.

Смерть врастает в него от ушей до хвоста.
Только лапка осталась чиста.

Умывается ею он утром и днём.
И он снова хорош и силён.

Помурлычь, мой хороший, засни на руках.
Твоя лапка, как ватка, мягка.

А как чёрные в окна влетят снегири -
Грозным глазом на них посмотри.

Погрози лёгкой лапкой и прочь прогони.
Защити. Сбереги. Сохрани.


Ирина Каренина

сказочка-сказочка мы в гостях
незабудки цветут на наших костях
наши звонкие бусики динь-динь-динь
серебристое ложе трава полынь

Бумажный журавлик, нелепая, слабая птица, вдруг ставшая отчётливо не то, чтобы сильной, но поставленной в положение, когда надо принимать решения. Это двоякость лирического героя Ирины Карениной проявляется пунктирно, но не дает покоя ни автору, ни читателю.
Если тут вслух читают Пушкина, то губ не разжимают, то ли боясь произнести слова вслух (произнесённое слово – это зло), то ли оттого, что святость слова такова, что эти слова и произносить вслух страшно.
Если тут несут крест, то он странный, хотя несут его и безропотно; если тут пытаются умереть, то говорят: это не страшно, но тут же призывают не умирать; слова вроде темны, а истина — во лжи, но лирический герой все равно на что-то уповает.
Мир – как свеча в темноте, тусклый свет, по стенам огромные пугающие тени, слабый сквозняк из утлого окошка, но несмотря ни на что – это все-таки свет, но несмотря ни на что – это все-таки свежий воздух. Свежий воздух утлого света.
Быт то ли надломленный, то ли искривлённый, мир деревьев, которые тянутся от смерти к жизни. Заметьте не от жизни к смерти, а от смерти к жизни? Из конца в начало – это если не прославление живого начала, то борьба за живое начало, борьба живого с неживым.
Поэт если не певец, то борец с тихим легким ужасом жизни, стихи с привкусом противостояния и некоторого борения, если ни с главными законами мироздания, то с естественным ходом вещей, с естественным природным ходом вещей. Огонь -течет, ночи дышат холодной ртутью, мы несчастны навек, русская речь – это уголек спасения во рту.

оставь мне дождь, оставь мне темноту,
рассветный бред – как гибель на посту,

Поэт – стражник, поэт охраняющий мир от чего-то? От энтропии? От хаоса? От безумия? Поэт, воспринимающий себя как носителя сокровенного знания, которое надо уберечь и спасти. Спасти от кого? Возможно, даже от себя самого, потому что нет гарантии, что полученное знание, если не обожжет, то не уничтожит, что полученное знание это вообще именно то самое знание. Потому что мы души, а не мясо! Потому что мы, как мотыльки, летим на свет, потому что мы хотим света, пусть он всего лишь от маленькой тусклой свечки в законопаченном доме.

Забыв, что тело – горстка праха
И черепком идет ко дну.

Спасение тут в музыке мира, в музыке сфер, но почему-то эта музыка доступна лишь частично, то есть, лирический герой говорит о каком-то первородном изъяне в человеке, каком-то барьере, который не дает ему слиться с этим миром. Одновременно поэт охраняет музыку мира от какого-то насилия, и в то же время, понимает, что вся глубина этой музыки ему недоступна. Парадокс Карениной, а может это и парадокс любого хорошего искусства. Поэт не должен понимать, что он творит, поэт не должен логически планировать свои хотения и желания, он должен безвольно и безропотно отдаться этой музыке, иначе все его мыслительные стремления просто извратят эту небесную музыку.

Музыка, совершенная вполне,
Но недоступная тебе и мне,
Но непонятная, как ни лови,

2014 год явный водораздел в поэзии Ирины Карениной, когда четкость поэтических формулировок приобретает законченную форму. Все что до этого было размыто, расплывчато и еле заметно, приобрело явные ориентиры, а на многие мучавшие поэта вопросы, были получены ответы.
Ирина Каренина. Родилась в г. Нижнем Тагиле. Окончила Литературный институт им. А. М. Горького. Автор 6 книг стихов. Лауреат премии журнала «Знамя» (2011). Живет в Минске.


Елена Жамбалова

чтоб не ругались мама с папой
я в бога начала молиться

Лирический герой Жамбаловой не гарантирует постоянства, но с ним никогда не бывает скучно. То спасение, которое Жамбалова ищет в потере себя, оборачивается откровением слова. Энтропия тела переходит в восходящие потоки строк.
Это не чистилище для младенца (младенцы слишком чисты, чтобы попасть в Чистилище ), ни индивидуальный европейский ад, выданный по подписке, а некое пространство, которое существовало до Бога, поэтому лирический герой Жамбаловой  дорелигиозен. Это не язычество во всем проявлении своей скудости, это не поиски богов, а некий континуум любви, который не требует опоры заповедей. Жамбалова любит не себя, не бога, не мир, созданный высшими силами, а его обитателей и её не волнует ни отношение богов к этим обитатели ни отношение обитателей к богам. Бытие этого мира - это быт. Заповеди этого мира больше любви Бога, они безрассудочны, не женские и не мужские, они принимают пространство, как данность, которое необходимо восславить без присутствия высших сил. Это восславление сродни песни трубадура, когда печка, коровы, дети, мельчайших детали быта, одноклассник, учительница поставлены в один ряд с законами философии.

Так сладок воздух после горьких слёз.
И кажется, он пахнет детским мылом,
И мамой, и подаренным щенком.


Бог мира Жамбаловой спит, в его сне Жамбалова и существует, а Бог существует во сне Жамбаловой. Герои этого мира  - это герои эпоса ежедневного быта, когда обожествляется все, что окружает Жамбалову. Если нет спичек - Бог даст спички, если нет Бога, спички дадут Бога.
Священный мир Жамбаловой не терпит резких движений. Возвышенный буддийский покой, умиротворение сравни с нирваной.  Всё, что происходит, не имеет смысла, потому что в нирване не может быть смысла, потому что нет мира, который этот смысл и несёт. Поэтому в этом мире энтропия тела не вызывает энтропии разума, потому что с точки зрения европейской философии разум просто отсутствует. Есть поток светлых чувств, которые выше разума. Щенок важнее Шопенгауэра, а кот умнее Ницше. Скорбь этой картины в том, что не даёт нам привычной основы и все разлито в гуще созерцания, как  кефир в стакане.

господи покачай кровать
стоя падать легко
страшнее когда лежа

В этом свете энтропия тела видится всего лишь переходом к нирване, которая если не физическая, не религиозная, то хотя бы словесная. Свет слов этого мира имеет ту особенность, что не отражает света. Это не мир без света, а мир, которой вместо отражения выдает некий сгусток энергии, но не энергии в терминах некого действия, а энергии спокойствия. Быт кочевника 12 века, перенесённый в век 21, когда вместо коней жужжат автомобили, а вместо кумыса в кровь входит алкоголь.

когда ты бессмертен зачем тебе пить ты и так везде
лежишь на земле и говоришь звезде

Елена Александровна Жамбалова родилась в 1986 году в Красноярском крае.  Закончила филологический факультет Бурятского государственного университета. Лауреат литературной премии «Лицей» имени А.С. Пушкина в Москве в 2018 году, второе место.

***
чтоб не ругались мама с папой
я в Бога начала молиться
и если батя трезвый добрый
спасибо Господи тебе
а если батя злой и пьяный
прости я снова согрешила
и снова плачу на заборе
прости прости меня прости
когда деревья были выше
мне все хотелось дотянуться
но нифига не дотянулась
и до сих пор еще тянусь
не лазь сыночек по заборам
не повторяй моих ошибок
кто накосячил, тот и лезет
иди ка лучше поиграй

Елена Гончарова



ты, как котёночка слепого,
меня за шкирку приподнял
над тазиком с водой. однако
топить не стал, топить не стал

Литературный мир Елены Гончаровой – это мир, в котором слова хорошо подогнаны, и от этого размывается смысл, но только размытый смысл, размытый сюжетный стержень дает нам матрешку смыслов, которые таятся один в одном. Соскоблишь верхний слой, а под ним, как замазанные фрески, всплывает следующая вселенная, и уже непонятно, где тут слой верхний, а где нижний.
Бесконечная череда то ли намеков, то ли скрытых открытий, от которых хочется ясности. Но не потеряем ли мы что-то ещё, что-то еще более важное, если формализуем эти намеки в ясную и ограниченную речь? Ведь тогда может наступить обыденность. А что хуже обыденной поэзии.
Поэзия Гончаровой – это волна, исток которой видится столь отдаленным, что порою и не хочется знать, откуда берется это волнение. Не хочется знать может быть потому, что настоящая ясность возникает только на весах бессмысленности. Парадоксальность и абсурдность поэтического высказывания дает нечто более важное, более глубокое и глубинное, чем залогиченная зацикленная схема.

пока луна рисует знаки
на перекрёстке голых тел,
дешёвый чайник носит накипь
в своём линялом животе

Метафора верна в своей неожиданности, сравнение порождает цепь образов, от которых невозможно отмахнуться: так точно и даже больно они описывают действительность мироздания. Мы что-то знаем и что-то не знаем. Мы слепы перед поэтическим языком, и только литературный опыт дает нам право высказываться именно так, а не иначе. Литературная вселенная Гончаровой загадочна, но может именно это и ищет наш замученный компьютерной предопределённостью нейросетей век.
В конце концов искусство – это то, что нельзя повторить. Если тебя повторили или ты повторяешь, то это катастрофа, потому что повторяемость – это царица утилитарного мира, о которого как от огня должны бежать настоящее искусство и настоящая поэзия, настоящая аристократия поэзии.

мы что-то знаем о марине
а что-то просто невдомёк
а у марины за гардиной
слегка поехавший чулок

Вечное желание оказаться в капкане времени столь значительно для огромного круга поэтов, что поэты, относящиеся к этому с долей некоего стоицизма, просто остаются за кадром литературного мира, но это не значит, что они не пишут или не являются поэтами.
Жизнь, проходящая в однообразии регулярных действий (сон, еда, работа, семья) порождает если не внутреннее борение, то некий ритм жизни, который, как хорошая музыка обращается в магию слов на бумаге или на экране монитора компьютера.
Быть собой – значимая награда, и за не надо чем-то платить, возможно и известностью.
Елена Гончарова пишет мало. Корпус ее ранних стихов дошел до читателя в конце девяностых в начале нулевых в сетевом виде (в этом круге поэтов, поэтов «Рукомоса» она и известна), а потом она немного отошла от литературного мира, но ее поэтический дар заслуживает широкой известности. Ее стихи и до сих пор можно найти в социальных сетях.


Анна Трушкина.

 Девушка пишет на бересте: стихи.
- Иркутск: Востсибкнига, 2025. - 144 с.
Вячеслав Харченко Алушта


В моей маленькой сумке всякая белиберда.
 Как то: помада, не оставляющая следа,
 Галчата с открытыми ртами,
 Телефон со случайными голосами

Где бы ни была лирическая героиня Анны Трушкиной – в Иркутске, в Москве или Питере – она всегда говорит о беспомощности любви. Эта странная особенность терять то, что должно быть приобретено, постоянно напоминает нам, что Трушкина темна и загадочна в любви. Ты встречаешь правильного доброго, но скучного мальчика, и поэтому  целуешься в подъезде с другим мальчиком: мрачным демоном. Это заглядывание по ту сторону добра и зла, это вечное сползание к Анубису приводит к тому, что человек видится одуванчиком, который сам не знает: я желтый свет или черная тьма.
Тут вроде и хочешь уйти, но ничего у тебя не получается. Потому что и утренний завтрак с кофе и овсяной кашей – это всего лишь вступление к чему-то новому, но постоянно повторяющемуся: смерть близкого человека, могила которого поросла ржавой травой, видится если не переходом в новый мир, то нечто само собой разумеющимся, как уход любимого мужчины. Потому что если беда – то ее не существует, если есть боль, то ее нет. Потому что мы всегда вдвоем. Трушкина всегда вдвоем. Она не мыслит себя в одиночестве. Муза? Только муза не мыслит себя в одиночестве, потому что без нее невозможно.
Верни мне день, сбежавший молоком,
клубочком войлочным, потерянным зубком,
забытым словом, выплаканным раем.
Любовь, как некоторое повторение если не ошибок, то того, что должно было случиться, потому что поэзия и музыка имеют право. Один поэт, два поэта, миллион поэтов. Имеют право по праву поэзии.
А если поэзия – это любовь, то ее неповторимость в каждом образе скорее вызывает досаду, чем радость, потому что слова тут излишни, хотя это и слова поэта. Лирическую героиню Трушкиной слова скорее поражают своей слепотой, потому что она может влюбиться не столько в носителя этой любви, сколько в носителя слова, но раз за раз она сталкивается с тем, что постоянно влюбляется не в того.

Уходит год, закончен круг,
звено смыкает цепь.
Мне нечего сказать ему,
он нем, он глух, он слеп.

Бездумный, безумный салют яркой, но как кажется лирической героине пустой жизни. Нет, это не пустая жизнь, это просто росток того, что нужно в творении, легкий выдох тепла, тихий вздох вечности, который может прийти только через любовь женщины.
Это то, за что простят на том свете, даже если тебя спросят, каких ты дел совершил больше: плохих или хороших. Вообще если спросят. Особенность Трушкиной в том, что она уверена, что там, где-то там, где тьма станет светом или свет станет тьмой, где произойдет то, о чем мы даже не догадываемся, где надо сквозь мрак лететь к свету и бороться если не с собой, то со своими демонами, с нами будут разговаривать (ангелы?), причем будут разговаривать на всем понятном языке (санскрите?).
То есть Трушкина верит в то, что все закончится хорошо, но видимо эта вера любого творческого человека. За стих дают вечность. За симфонию ведут на Олимп. За пару гениальных строк тебя простят.
 
Девушка пишет записку на бересте.
Новгород. Двенадцатый век.
«Приходи. Приплывай по большой воде.
Ты прости, аще тон мой задел.
Почему ты покинул меня? Я тебе не враг».

Все наши слова - это просто записка на бересте, которую через тысячу лет откопает какой-нибудь академик Зализняк и будет рассказывать всем, что мы были совершенно такие же. Мы такие и не такие. Каждое время рождает своих таких и не таких людей, они чувствуют то же, но живут и понимают это то же совсем не так. И будем ли мы кого-либо интересовать, или все поглотит тьма неведенья просто неизвестно. А что останется: еле уловимый привкус Фета и натурфилософии. Август – лжец, сентябрь – багряный, ты уходишь.
Трушкина – это проблема невыносимости любви, как образа жизни, когда ты не то, что можешь любить, не то что хочешь любить, не то, что без этого не можешь, а ты просто должен любить. И уже не тебе выбирать кого любить и как любить: тебе укажут и подскажут.
 
Маленький самолётик
сел на моё плечо.

Вот сейчас откроется дверь и на пороге появится он, а тебе вечные семнадцать, даже не семнадцать, а шестнадцать с половиной, а мама опять не пустила тебя гулять, и надо готовиться в институт, но это же он, он ждал, он летел, он шел, он мог и хотел, и это линия судьбы и поэтому так надо. Не жизнь, а вечная книжка.

Книжка,
в которой написано
«постоянно думаю о тебе».

Книга «Девушка пишет на бересте» Анны Трушиной вышла в Иркутске, хотя Иркутск – это, скорее, то, от чего можно оттолкнуться. Тут и там всплывает Ангара и снег, и ветер, и мороз, и лед, но это не тот лед, от которого скользишь от стиха к стиху, а некая основа. Человек всегда хочет рассказать, откуда он вышел, но хотя Иркутску и посвящён целый раздел книги, он остается скорее фоном для поэта, потому что главное в этой книге – чувство.


Елена Генерозова

Поэт Елена Генерозова появилась на заседаниях «Рукомоса» довольно поздно, в году 2008-ом, и это было такое странное появление, потому что на сайтах со свободным размещением стихов она никогда не выкладывала. Она пришла в театр «Театральный особняк» со своей бумажной подборкой на заседание, и мы тут же назначили день обсуждения. Обсуждение Лена блистательно преодолела, и была принята в ряды поэтов лито «Рука Москвы». Как потом рассказывала Лена, в «Рукомос» ее направил Бахыт Кенжеев, после того как ознакомился с ее стихами. Видимо, Лена отсылала ему свои стихи. Бахыт Кенжеев не то, чтобы был давним другом "Рукомоса", но Андрей Новиков с ним общался и добыл подборку его шуточных стихов, которые были напечатаны во втором номере журнала «Сетевая поэзия» в 2003 году под псевдонимом Ремонта Приборова. Этот лирический герой – давнишний клон Кенжеева. По крайней мере я слышал эти стихи еще в студии «Луч» Игоря Леонидовича Волгина (Кенжеев входил в эту студию в семидесятые годы). Конечно, странно, что Кенжеев отправил Генерозову, которая не публиковалась в сети, в сообщество сетевых авторов, но из песни слов не выкинешь.
Позже она довольно часто читала свои стихи на выступлениях поэтов «Рукомоса», но нельзя сказать, чтобы она была активным завсегдатаем. Сухонькая, небольшого роста, в огромных толстых очках (по профессии она, кажется, биофизик), она читала немного стеснительно, но за всей этой стеснительностью стояло такое мощное поэтическое высказывание, что оторваться от слушания было невозможно.
Так как Лена пришла позже, то в «Каталоге буржуазной поэзии» её стихи не были напечатаны и их не было в первых номерах журнала «Сетевая поэзия». Возможно, они уже позже были напечатаны Новиковым и Ракитой, когда журнал «Сетевая поэзия» стал называться «Современная поэзия».
В середине десятых ее подборки появляются в журналах «Новый мир», «Новый берег» и «Волга».
Из ее книг я помню «Австралию», мне кажется, она так и осталась у Лены единственной, но зато предисловие к этой книге написал Игорь Меламед. Как я понимаю, вместе с Михаилом Иверовым, Александром Барбухом, Дарьей Еремеевой они довольно часто бывали дома у Меламеда и, возможно даже, сдружились.
Несмотря на то, что мы довольно часто пересекались на летучках «Рукомоса», но в гостях я у Лены вместе с поэтом Германом Власовым был лишь однажды. У Германа и Лены квартиры находятся неподалеку метро «Преображенская площадь».
Мы посидели в кругу ее семьи, почитали стихи, попили чай.
Стихи Генерозовой всегда будили во мне чувства противоречивые, тонкая поэтическая вязь, которая соотносила их с авторами «Московского времени» всегда выводила в мир странного, если не непринятия мира, то сомнений автора. Балансирование на этой грани вело к необычному поэтическому высказыванию, что выводило Генерозову в ряд поэтов незаурядных, но у меня всегда было сомнение: можно ли на этой грани написать много. Но в то же время возникает вопрос, зачем писать много, если можно написать ярко.
Позднее Лена заявила о себе, как критик и публицист, и ее статьи можно найти в сети. Мы давно уже не общались, что и понятно. Она живет в Москве, а я в Алуште.

***

Медовый полдень теплыми руками
Погладит шерсть травы, она согрета
Зеленым молоком, янтарным светом,
Но тень деревьев верными шагами

Уймет веселье. Нынче между нами
Из общего лишь небо здешним летом,
Ты без меня в огромном мире этом,
Пронизанном упругими ветрами.

Букет, шиповник дикий, шмель — блаженство
Минуты этой вновь сойдет за бред,
Печали редкой уступив главенство,

Как будто темноте сквозь яркий свет:
Чтоб не рехнулся мир от совершенства —
Вот почему тебя со мною нет.


Нина Демичева и Эдуард Ротарь

Этих двух поэтов в один очерк я объединил по принципу таинственности, о них почти ничего неизвестно, от Нины Демичевой осталось 38 стихотворений, которые можно найти на сайте «Поэзия.ру» и в архивной копии сайта «ТЕРМИтник-поэзии», Эдуард Ротарь погиб в очень молодом возрасте и его стихи можно тоже найти в архиве Термитника. Нина нигде не печаталась, об Эдуарде Ротаре есть заметка в книге «Они ушли. Они остались» под редакцией Бориса Кутенкова и Елены Семеновой (Листик).
О Нине Демичевой мы даже не знаем – это её реальная фамилия или сетевой псевдоним. Я видел ее один раз в 2008 году на сейшене поэтов сайта «ТЕРМИтник поэзии». Высокая анимешная девушка. Голубые огромные глаза в пол-лица. Это сейчас молодые девушки после проникновения в Россию японской культуры могут и любят создать образ мультипликационного персонажа, Нина же (надеюсь она все-таки Нина) была воплощением героини комикса Манга. Стихи у нее абсурдистские. Вот, например:

Мир в ночь укутался, как в плед.
Уснули звери и двуногие.
Не спал, печалился скелет
Из кабинета биологии.

Или:

Не верьте, дети, в сказки,
Особенно в добро.
Надели мыши каски,
Построили метро.

Есть в них и что-то детское и даже лианозовское:

Утром, чтоб набраться сил,
Творог мамой закусил.
Каша облизала ложку,
Съела папу за Антошку.

Выпил дедушку компот,
Веселится и поёт:
"За Алёнку, за Алёнку
Выпью брата и сестрёнку!"

Читала она тихо и застенчиво но, видимо, ей что-то не понравилось в нашем алкогольно-развязанном-развеселом круге, потому что она почти сразу ушла, и больше ее никто и никогда не видел. Кто-то даже говорил, что она закончила чуть ли не филфак. Хотя есть общая фотография, где стоит человек двадцать поэтов, и вот там, где-то на дальнем фоне Нина и видна. Мы много раз пытались ее найти. Но мы не знаем ни её телефона, ни адреса. На все электронные письма со всех почтовых адресов (а это один и тот же ящик) она никогда никому не отвечала. Уже прошло почти двадцать лет, но нет ни комментариев под ее стихами, ни ответов на комментарии под стихами, никакой связи. Мы много раз пытались собрать подборку ее стихов и где-нибудь напечатать (последнюю попытку предприняла Алена Бабанская для журнала «Формаслов»), но журналы не берут в печать стихи без согласия автора, но журналы не берут в печать стихи без биографии автора, а Нина нам никогда и ни на что не отвечала (Нина ли это?). Я надеюсь, что с ней все хорошо, что она жива и здравствует, по крайней мне в это хочется верить, просто забыла пароль, просто, ну не знаю что просто ...просто ушла в монастырь, или уехала в захолустье Бразилии, где мирно живёт в окружении капибар и броненосцев, или бродит по отрогам Тибета в поисках просветления и сатори.
Судьба Эдуарда Ротаря менее загадочна, но более печальна. У него в начале нулевых на сайте «ТЕРМИтник-поэзии» была фантастическая слава и популярность. Каждый его стих на сайте бил все рейтинги и становился предметом для обсуждения, как редколлегии сайта, так и его посетителей. Небывалое количество комментариев и прочтений, но также как Нина Демичева Ротарь не отвечал на комментарии и письма, хотя о нем было известно чуть больше, что он живет в Барнауле, и там же он в довольно молодом возрасте и погиб. Но если о Нине ничего неизвестно, то о Ротаре существуют воспоминания, есть свидетели его поэтической жизни, причем это довольно известные люди.
Есть фотография Эдуарда, видимо на паспорт, она также хранится в архиве сайта «ТЕРМИтник-поэзии, а также свободно гуляет по интернету, но, видимо, она единственная. Других я не видел.
У стихов Ротаря счастливая судьба. Поклонники создали сайт, есть группы в социальных сетях, посвященные ему, так что всех желающих познакомиться с его стихами я отсылаю к его персональному сайту. Сразу после его смерти в 2003 году мы собрали его подборку и разослали в различные толстые литературные журналы, но что-то не сложилось, хотя позже его стихи активно печатались. Если о Нине Демичевой мы ничего не знаем и у нее нет ни одной публикации, то о Ротаре известно намного больше. Есть воспоминания, есть поклонники, а самое главное, до сих пор читаются его стихи. Вот такие тайны тайные.

Рождественский романс
Ротарь Эдуард
Соседская жена с ушами добермана
На лавочке с утра пьёт красное вино.
Достану портсигар из заднего кармана
И молча покурю в открытое окно,

И молча погляжу в печале и покое
На этот небольшой убогий городок,
Который, не спеша, вдыхает запах хвои
И тщательно жуёт свой праздничный пирог.

Рождественский пейзаж сквозь дырочку в мишени
Попробуй, нарисуй, а после расскажи,
Как быстро вопреки земному притяженью
Уходит в небеса моя земная жизнь.

Окопы в полный рост, как силосные ямы,
Разбитые дома, сырые блиндажи
И тысячи крестов, молчащие упрямо, -
Попробуй, нарисуй, попробуй, расскажи.

Струится желтый дым из паровозных топок,
Звенят на проводах стеклянные шары.
Старуха на столе танцует между стопок,
И дети налегке минируют дворы.

Что было под рукой, тем я и застрелился
Под старым фонарём у каменных ворот.
А по земле вокруг холодный снег стелился
И залетал ко мне за шиворот и в рот.



Сергей Золотарев



Я сидел уставший от принятого в Доме-музее Булгакова в уголке, но тут ко мне, пошатываясь, подошёл двухметровый боксер-супертяж со сломанным носом и проникновенно (я думал мне сейчас откусят голову) спросил, что я думаю о четвертом концерте Рахманинова, особенно о его заключительной части. Рахманинова я любил, но не до такой степени.
Кругом кружились поэты, прозаики, критики, они говорили в основном о поэзии, что было и понятно, Булгаковский дом – это пристанище поэтов, поэтому вопрос о композиторе Рахманинове немного выбил меня из колеи.
Посмотрев на Золотарева, я тут же представил Бориса Поплавского с его парижскими кулачными боями, но Сергей Золотарёв зарабатывал уроками тенниса, а не боксерскими боями, хотя кто его знает.
По крайней мере я бы не удивился увидеть его в парижском кафе «Ротонда», но мы живем в другую эпоху, поэтому и «Ротонда» у нас другая.
Проблема Золотарева, как поэта в том, что он очень разный. Спектр его поэтических возможностей до того велик, что он может взять ноту, как Хлебникова, как Заболоцкого, как Есенина, так и Бродского. Это стихотворное разнообразие не даёт возможности отнести стихи Золотарёва ни к какой поэтической школе, что приводит к тому, что его поэзия стоит особняком и поэтому не может быть измерена, а что невозможно измерить или соотнести находится далеко в стороне от мейнстрима и вызывает интерес скорее у филологов, чем у массового читателя. Но что такое массовость, красивая обёртка. Страшный суд будет судить не по массовости, а по соотношению с творцом.
Эти сложность и разнообразие, видимо, и не дают возможности выстроить стихи Золотарева по поэтическим голосам и поэтому точно можно сказать, что у Золотарёва никогда не будет эпигонов, потому что невозможно повторить то, что в изначальном виде не повторяется. Но не будем забывать, что ритмичность и есть повторяемость. Так что вопросы и вопросы. Мне кажется, что поэзия Золотарёва – это такой поэтический предел, который останется собственным достижением.
Книга Сергея "Линзы Шестаковича" зачитана мной до дыр, но как я не старался, как я не пытался, я не смог вынести суждения, хотя кто я такой чтобы выносить суждение. Мир поэзии Золотарева - это мир запятых, когда интонация, пауза, намёк играют более важную роль, чем собственно сюжет, но мы же знаем с вами, что интонация более важна, что интонаций не сосчитать, а сюжетов всего 200. Так нам говорят древнегреческие классики. Но вообще-то это очень странно, когда большой поэт остаётся незаметен, но дар поэтому и дар, что должен быть понят немногими посвящёнными, это как тайны элевсинских мистерий.

Хрустят сверчки, просоленные ветром
до ломкой корочки стрекающего звука,
и тают на татарском языке.


Тонкая ткань звука дает нам столько полутонов, что порой остается непонятным, когда и кем этот звук был рожден. Видимо Рахманинов для поэта важнее собственно поэзии, но не будем забывать, что звук был до слова, хотя и сначала было слово. Был звук стрекочущих сверчков, журчание ручьев и шум волн Черного моря.
Никогда не верьте тому, что вы видите, верьте тому, что вы слышите.
Сергей Золотарёв родился (1973) и живет в г. Жуковский. Окончил Государственную академию управления им. С. Орджоникидзе. Автор книг стихов «Книга жалоб и предложений» (М., 2015) и «Линзы Шостаковича» (М., 2021). Публиковался в журналах «Арион», «Новый мир», «Новая Юность», «Дружба народов», «Интерпоэзия», «Урал» и др. Лауреат премии журнала «Новый мир» (2015).

***
Есть жизнь. А в жизни - смерть.
Как сухоцвет в конверте,
Темнеет на просвет.
Совсем немного смерти.

Но стоит обогнуть
Невидимые сосны,
И вдруг, как море: суть,
Что жизнь - не смертоносна.

Что там внутри сухих
Семян, внутри конверта,
Внутри моей руки,
Внутри большого ветра

Всегда другая жизнь,
В которой, как в конверте,
На дне моей души
Всегда немного смерти.

Из  цикла
1

Хрустят сверчки, просоленные ветром
до ломкой корочки стрекающего звука,
и тают на татарском языке.

Степной народ, принадлежащий недрам,
в хожденьях полуострова по мукам
исходит из нужды в солончаке.

Под утро опускают в землю неба
слепые коченеющие звезды,
забрасывают комьями росы

и глиной воздуха. Единым на потребу
останется наличие погоста
над головой в рассветные часы


Анна Долгарева

С Анной Долгаревой я виделся всего один раз в 2020 году. После возвращения Крыма в состав России она приехала на фестиваль в Дом-музей Волошина в Коктебеле. О Долгаревой мне очень сложно писать, она военный корреспондент и темы СВО главные в ее поэзии, к тому же у нее были личные семейные трагедии, я же никогда на войне не был, более того даже не служил в армии, мне конечно известно общее настроение людей, так как я живу в Крыму, но это недостаточно, чтобы оценивать военные стихи и что-то писать на военные темы. Из феномена поэзии СВО, которая возникла после 2022 года мне ближе стихи Дмитрия Филиппова и Дмитрия Мельникова, я понимаю стихи Дмитрия Артиса, но о чем-то более конкретном мне говорить сложно.
Я был на выступлении Анны в доме-музее Волошина, она была на чтении моих рассказов и как-то очень тепло о них отозвалась. Те стихи, что я слышал у Долгаревой в тот день отличал необычный, настоящий поэтический звук и поэтический же вкус. При чтении Анной стихов невозможно было пройти мимо, я шел по набережной и вдруг услышал, как она читает. Эта странная особенность настоящей поэзии именно звучать и отличает стихи Анны. Настоящая поэзия на подготовленного читателя действует, как мелодичный звон колокольчика. Сначала ты слышишь это легкое позвякивание, потом ты начинаешь улавливать мелодию, потом растворяешься в ней, а потом еще долго она звучит в твоей голове, и ты не можешь от нее избавиться даже усилием воли. Блок это называл гулом, Мандельштам выпрямительным вдохом. Поэзия Долгаревой – это выпрямительный вдох.

Бог говорит Гагарину: Юра, теперь ты в курсе:
нет никакого разложения с гнилостным вкусом,
нет внутри человека угасания никакого,
а только мороженое на площади на руках у папы,
запах травы да горячей железной подковы,
березовые сережки, еловые лапы,
только вот это мы носим в себе, Юра

Долгарева легко ведет разговор с высшими силами и не боится этого, что, видимо, является отличительной чертой ее стихов. Выход за грань отношений человека с человеком в отношения человеком с высшими силами легко преодолевается ею в своих стихах, и вот уже вертушка становится крестным знамением, а Белка и Стрелка зависли над бездной неизведанного, как ангелы.
Я не знаю, куда может завести эта небоязнь Долгареву и можно ли поэту так прямо общаться с этими странными высшими силами, но у каждого свой путь, а путь поэзии Долгаревой это путь настоящего поэта.
Стихи ее можно найти в ее же собственном паблике, куда всех и отсылаю. Также она много публикуются в различных СВОшных каналах.
Я не помню была ли Анна дипломантом в 2020 году (стала лауреатом в 2022 подсказывают мне) , но вот в этом она точно с Андреем Коровиным ездила в Красноярск и была там, кажется, победителем. Пожелаем Анне оставаться с высшими силами до конца и звенеть колокольчиком.



Андрей Баранов (Глеб Бардодым)


Стихи Андрея Баранова – это всегда истории маленького мальчика, не преодолевшего страха перед миром, возможно даже перед отцом. Тщательное изучение самого себя, от которого, видимо, невозможно избавиться ни автору, ни читателю. Тема страха отсылает нас к древнегреческим трагедиям, но если греки решали этот вопрос радикально, то Баранов на рубеже конца девяностых начала нулевых создал из своего страха поэзию. Вообще странно, что в эпоху передела страны, возник голос чуть ли психологический или даже психотерапевтический, эти темы тогда никто не поднимал, они стали модны у нас буквально пять лет назад.

Осипла бессильно кричалка,
а пытке не видно конца.
Жестокая штука — мочалка
под жёсткой рукою отца!
«Я чистый! Не надо, я чистый!..» —
от горя ослепнув, молю,
не зная, что лет через тридцать
субботы мои полюблю.

Мир взаимоотношений подсознания и собственно действительности дал тот голос, который заговорил на языке вроде бы обыденном, языке даже в чем-то золотого века, но с какой-то пугающей отсылкой к детским травмам. Пока эти травмы перерабатывались подсознанием, возникала чистая незамутненная поэзия, когда эти травмы не изжились в зрелом возрасте, возникло ненужное и необязательное повторение.

Я пил горячую ячменную горечь, по капле
губами перебирал, распробывая нёбом и языком…
И, открыв глаза, переносил всё это на кальку
моего блокнота, листок за листком

Эта романтика невысказанного долго была визитной карточкой Баранова и на фоне повсеместных верлибрических экспериментов середины 2000-х годов выглядела чуть ли не вызовом и вселяло надежду, что эта болезнь русского стиха может быть преодолена.
Чуть позже Баранов увлекся прозой, но опять же тема реального, которое передавалось чуть ли не с фотографической точностью всегда очень плохо влияет на любую прозу, так как создает отсылку к публицистике. Даже реальная проза должна быть нереальной или даже фантастической и нести на себе груз вымысла. Очень сложно создать сюжет только исходя из собственного опыта, так как собственный опыт до того эфемерен, что может быть просто обманчив. Автор должен уметь вживаться во что-то еще, во что-то иное, чтобы не переносить груз своих испытаний на читателя. Автору нужно мясо!

Отец оставил после себя верстак,
Всё у него было, мать говорила, не так:
верстак в гараже, а гараж — целый час пешком,
если не через лог по глине, а в обход с батожком

У Андрея Баранова мне близки две книги, вышедшие в издательстве «Геликон Плюс» в 2003 и в 2006 годах, но со стихами из этих книг я был знаком раньше. Под ником Глеб Бардодым Андрей выкладывал их на сайте «ТЕРМИтник-поэзии» в начале нулевых. Под этим же псевдонимом он и вошел в состав ЛИТО «Рука Москвы». Читал он с нами редко, мы больше пересекались в сети, да и пришел он к нам из Литературного института, то есть состоявшимся и чуть ли не знаменитым литератором.
Позже Андрей много работал, был директором Ижевского филиала Билайна, много путешествовал (Гоа, Крым), странно, что впечатления от этого не отразились в его стихах, видимо что-то по-настоящему для него важное находится очень глубоко, куда можно спуститься только через призму времени: детство, семидесятые, восьмидесятые.
Баранов был близок к издательству Филимонова, где в одной и той же серии выходили как его книги, так и книги Константина Гадаева и Вечеслава Казакевича. Как я понимаю он общался с поэтами КУФЁГи и Михаилом Кукиным.
Андрей Баранов давний волошинец и лауреат Волошинского конкурса. Печатался в Новом мире, в Знамени, в Просодии. Мы одно время общались с ним в Коктебеле, но в основном поверхностно, так как он всегда приезжал с семьей и в диких возлияниях наших никогда не участвовал. Как-то раз он заезжал ко мне в Симферополь. У Андрея дача в Крыму, в Орджоникидзе.



Сергей Шестаков


Стихи Сергея Шестакова – это паутина предчувствий. Не смысла, не намеков, не полутонов или подсознания, а именно предчувствий, даже не чувств. Есть стихи сюжетные, есть стихи смысла, есть стихи разума и обаяния, даже зрительные, но именно предчувствия и создают то, что мы привыкли называть запахом большой поэзии.
Бессмысленно здесь задавать сакраментальный школьный вопрос: о чем хотел сказать автор. Автор ни о чем не хотел сказать. Из него это вышло как вздох радости от мира, от жизни, от того, что мы видим и слышим. Я бы хотел написать: от творения Творца, но это будет неправильно, потому что паутина предчувствий и есть творение творца.
Стихи Шестакова невозможно представить в виде песни или марша или бодрой и оголтелой кричалки. Это тихая музыка сфер, шепот человека, который не может справиться с радостью, которое охватывает его каждое мгновение.

где снигирь военный где бог державин
и гора алмазна и званка тож
ганнибала правнук до слова жаден
но и он пройдёт как весенний дождь
и неважно радуясь ли неволясь
с поводком ты или на поводке
не пророк ты даже не песнетворец
только сменный грифель в Его руке…

Ощущение того, что ты всего лишь проводник, сменный грифель, тонкая ниточка – это то, что делает поэзию Шестакова по-настоящему внутренней. Невозможно выразить словами, то, о чем надо молчать, о чем боишься даже подумать или представить, о чем не говорят даже с самим собой, а Шестаков может, потому что ему ведома тайна тихой любви к миру.
Эта особенная творческая стать, от которой можно ожидать, как тонких мистических прозрений, так и глубокого человеческого движения. Необъяснимый сплав, от которого приходишь в оторопь.
У каждого человека (будем надеяться у каждого) существует момент, когда он прозревает. Кто-то от шелеста листьев, кто-то от шума волн, кто-то от музыки Чайковского или темных строк тайных книг или мистических откровений, но иногда кажется, что Шестаков всегда находится в прозрении, как древний скальд.

Читатель, сообитатель
По истине и языку,
В тисках – сосуществователь,
Сочувствователь – в тоску.
Гремит немота засовом,
Но нам – до конца стоять:
Делиться последним словом
И слогом последним стать.

Особенность стихов Шестакова: быть чем-то неуловимым, быть между смыслами и намеками, между струйками дождя, ни жара, ни холод, ни рассвет, ни закат, а теплое, разлитое молоко восторга, от которого невозможно скрыться, который невозможно не ощущать, как любовь матери. Иногда кажется, что скорость восприятия стихов Шестакова намного больше скорости света и именно в этом нарушении законов природы, в этом нарушении теории относительности и есть то главное, что должно быть в поэзии.

ты видишь свет, и полости пустот,
внимательных к податливому в нас,
берут тебя в бессрочный оборот,
впиваясь в сердце миллионом глаз,
и, втянут под огромный микроскоп,
ты смотришь вверх, нездешнему сосед,
заброшенный в заброшенный раскоп,
ты видишь свет — и это только свет.

Первый раз я увидел Сергея в 2007 или 2008 году на встрече поэтов «ТЕРМИтника-поэзии». Сергей в начале нулевых активно размещал свои стихи на сайтах со свободным размещением, но из-за своей робости я даже не поговорил с ним. Чуть позже мы встретились в Казани на поэтическом фестивале Лобачевского, и я с жаром и каким-то безотчетным восторгом говорил с ним, говорил о моей любви к его стихам, а он как многомудрый и молчаливый мультипликационный удав лишь слушал меня, склонив немного голову вбок, то ли понимая всю ненужность этого восторга, то от смущения. А может Сергей не только молчалив, но и мудр. Все-таки по профессии он педагог-математик и умение слушать важная черта его характера.
Еще я был на закрытой онлайн-презентации его книги, когда он уже переехал жить во Францию по обстоятельствам тех сложностей, которые с ним приключились.
У Сергея Шестакова, как поэта, очень счастливая судьба. Он как-то быстро, громогласно и повсеместно был воспринят, как поэтами моего круга, так и филологами и читающей публикой. Стихи Шестакова это заслуживают. Он печатался почти во всех толстых литературных журналах (Новый мир, Знамя, Нева, Урал, Новый Берег, Волга и др.) и получил довольно быстро заслуженное признание.


Дмитрий Макаров

Есть люди, которые вынуждены жить искусством, а есть люди, которые живут искусством. Людей, которые вынуждены жить искусством немного, но достаточно. Людей, которые живут искусством почти нет, но они есть. Дмитрий Макаров всегда жил искусством. Жизнь искусством не обязательно обеспечивает высоты, но налагает на человека отпечаток благородства и изящества. То что вы можете принять за ненужный восторг, у таких людей всегда будет восторг нужный, то что вы можете принять за избыточность и пафос для таких людей может быть просто необходимым глотком воздуха и обыденной частью их жизни. В 2001 году Дима приехал в Москву из Питера, ему было лет восемнадцать, он был самый младший из нас, жить ему было негде и жил он в квартире у Новикова на кухне. В каких-то организационных мероприятиях он не участвовал, но очень много и очень часто с нами выступал в театре «Театральный особняк». У него был талант актера и мелодекламатора. Он с радостью читал со сцены, как свои стихи, так и стихи классиков и просто чужие стихи, которые ему нравились. Я даже помню пару-тройку поэтических спектаклей, которые они поставили с моей первой женой Наташей Демичевой. Там и музыка была, не только стихи, причем это не была классическая музыка, и не джаз, под его выступления лучше всего подходило фортепьяно. Это был какой-то Вертинский, по-моему, он его и пел, еще что-то из французов, возможно, французский шансон, я не очень хорошо в этом разбираюсь. И знаете, в нашем кругу было очень много людей с амбициями, многие с большими амбициями, но мне всегда казалось, что Макаров не достигает, а служит. Такое служение тому, что мы тогда не понимали и не воспринимали. Служба искусству, музыке, поэзии. Это как хлеб. Кто-то утром мажет масло на бутерброд и не может без этого идти на работу, а кто-то утром читает стих и только после этого может идти на службу.
Когда я смотрел на Макарова, я думал, что ты здесь вообще делаешь? Писал Дима в отличии от всех нас верлибры, в верлибрах я плохо разбираюсь, и его, конечно с распростертыми объятиями приняло бы литературное общество «Вавилон», но он почему-то был с нами.
Так как никто из нас не разбирался в верлибрах (кроме Андрея Новикова и Олега Шатыбелко), то к поэзии Димы отношение было конечно заинтересованное, но с каким-то оттенком чего-то непонятного и немного темного, то есть он печатался в наших журналах и сборниках, активно публиковался в сети, но в нашей среде был, как белая ворона. Но мы его очень любили, за молодость, за добрый нрав, за красоту, за умение любить не только свои стихи, но и стихи своих товарищей.
А потом Дима куда-то растворился, растворился еще до смерти Новикова, у него были какие-то свои творческие дела, свои творческие вечера, образовалась своя публика и свои поклонники. Для них он исполнял стихи классиков, пел, рассказывал о новинках кино, поэтому я абсолютно не удивился, что в конце концов Дима очутился в Париже, где занялся тем же самым, чем занимался в России: декламация, киносеансы, живопись, разговоры об искусстве. Он ведет канал об этом в телеграмме и жизнь у него сложилась, потому что его жизнь могла сложиться только в обнимку с искусством.
Но всё это было бы разговорами для бедных, если бы я буквально два года назад, то есть через 23 года не открыл для себя Макарова, как поэта (прости Дим).

Наш ковчег отправился в полночь.
В нём были только непарные звери:
Слишком старые, слишком гордые,
Или просто – последние.

Одинокие звери ведь тоже хотели выжить,
Боялись воды и со страхом смотрели,
как прибывало море, тяжелело небо.
И метались по чаще, и слышали этот скрежет:
Великаны-деревья царапали ветками тучи.

А старик с сыновьями построил большую лодку
На высоком холме, где принимал крылатого гостя.
И потом он созвал зверей.
И не стало видно травы на холме – только гривы, хвосты и уши.
Он смотрел нам в глаза, проверял, хороши ли зубы, не черны ли души.

Ну дальше сами найдете в сети, если наберет «Ковчег непарных животных» и поразитесь неимоверному количеству ссылок, репостов имютубных роликов.
Поэзия Дмитрия Макарова – это поэзия одиночества. Так бывает, что очень часто самые достойные и самые лучшие остаются одиноки, но не будем забывать, что не у каждого одинокого человека одиночество переплавляется в поэзию, а Макаров сумел это сделать. На Волошинский фестиваль он, кажется, не ездил, никаким лауреатом никогда не был, я думаю и публикаций у него совсем немного, но он стал отличным поэтом.




Андрей Орлов

Андрей Орлов был человеком энциклопедических знаний. Не раз и не два он поправлял мои цитаты, особенно библейские. Он был сильно старше нас всех, и его воспринимали скорее, как человека старшего поколения и относились к нему так же. К тому же стихи для него были не на первом плане, он за них не так уж сильно и держался. Андрей был успешным управленцем, его коллекция железнодорожных билетов была столь уникальной, что я тогда даже не понимал, насколько она уникальна.
Один раз в середине десятых я обнаружил у себя в архиве штрафную квитанцию за безбилетный проезд от 1987 года, и сразу же решил ее передать Андрею. Мы встретились в метро "Коломенская", Андрей очень спокойно воспринял мой подарок и даже не угостил меня какой-нибудь шоколадкой в знак благодарности. Я даже на него очень сильно обиделся, и только, когда в живом журнале он стал выкладывать фотографии и истории экспонатов из своей коллекции, я понял его реакцию на мой подарок.
Это были железнодорожные билеты, как дореволюционные, так и начала века. Он мог с жаром объяснять отличия билетов Санкт-Петербургской железной дороги от 1904 года от Ярославской, он знал все станции на протяжении многих маршрутов и мог предъявить железно-дорожные билеты какой-нибудь Закавказской Советской республики времен революции или Дальневосточной республики 1920-22 гг. Эта уникальная погруженность в события давно минувшего времени, это страстное собирательство, о котором он мог рассказывать часами, отодвигало на второй план его поэтическое дарование, и поэтому мы к стихам Андрея относились с долей некоторого скепсиса, что вызывало у него, конечно, боль. Он как бы чувствовал, что для нас на первом плане стоит не его стихотворный талант, а он, как личность, как эрудит, как энциклопедист. Он очень сильно расстроился когда в 2005 году мы не включили его в команду ЛИТО «Рукомос» на командный чемпионат поэзии Москвы «Поэты за стеклом», и именно на эти годы приходится его охлаждение к Рукомосу. Если до 2005 года он активно с нами выступал, то после 2005 года приходил намного реже, хотя почти со всеми состоял в довольно доброжелательных отношениях.
В литературу Андрей Орлов вошел одним стихотворением. Я помню, как он его читал в театре «Театральный особняк». Это было не выступление, а какая-то рядовая летучка, потому что читали мы, сидя, расположившись полукругом. В театральных кругах есть известное воспоминание, как Олег Даль на одном спектакле, когда за окном шла гроза, соотносил свои реплики с ударами грома. Так вот Андрей Орлов при чтении этого стиха, казалось, каждую строку соотносил с какими-то душевными, важными для него ударами и посылами, и от этого впечатление было незабываемое. Этот стих был очень важен для него, и он вкладывал в него всего себя.
Так как у Андрея Орлова существует более известный однофамилец, то найти в сети этот стих довольно сложно, поэтому я приведу его здесь целиком, хотя он и довольно объемен.

***
Шел дождь. Моя жена рожала.
Я шил рюкзак, и стук моей машинки
Перекрывал негромкий стук зубов.
Я торопился, чтоб уменьшить боль
Для всех троих, но дождь все не кончался.
Я нервами сшивал куски капрона,
Нога педаль вжимала до упора,
И это продолжалось. Странный способ
Молитвы Богу с помощью машинки.
Нога тем временем вросла в педаль и скорость
Я регулировал одним усильем мысли.
Хотя про мысли кажется, что ложь. Их не было,
А было - дождь и роды.
Машинка грызла материал и время.
День постепенно смешивался с ночью.
Я оплавлял хвосты. Дрожали руки,
Металось пламя. Это, как ни странно,
Следов на рюкзаке не оставляло.
Потом я понял: вопреки обычью
Нить не рвалась, стежки не пропускались,
С листами пенополиэтилена
Стропа сшивалась без больших забот,
И все куски (вот небывалый случай)
Состыковались. И еще я понял.
Еще я понял, что рожал не я,
Что очень удивило. Но пока
Все это продолжалось. Я кроил
Карман, и раскаленный до бела
Нож оплавлял капрон, цепляя пальцы,
Но боли не было. Наверно в это время
Жена кричала. Это продолжалось.
И ночь, и стук машинки, дождь и роды.
Все это продолжалось бесконечно.
Но вдруг закончилось. Я осмотрел работу
И с изумленьем понял, что смогу
Уснуть. И в это же мгновенье
Дождь прекратился, и родился сын.
Дежурный врач сшивал жену вручную,
И утро предстояло после ночи.
.........................1989

Смерть Андрея в 2023 году не была внезапной, он долго и довольно сильно болел, о чем не раз писал в сети, но она произошла как-то тихо и незаметно. Мы сильно отдалились в последние годы его жизни, но он внимательно следил за всем, что писали я и мои друзья, я не раз видел его замечания и комментарии.



Сергей Городенский (Ржавый Ангел Го)

С Сергеем Городенским ака Ржавый Ангел Го я лично не был знаком, хотя довольно тепло относился к его стихам. Стихи Сергея были известны в начале нулевых в кругу поэтов поэтического сайта «ТЕРМИтник-поэзии» и ЛИТО «ПИИТер». Виделись мы с Сергеем в реале всего один раз в 2007 году, точнее я видел его один раз. Высокий и утонченный человек. Разговоров каких-либо не вели, да и в сети он не был так уж слишком активен, поэтому у меня нет каких-то более точных впечатлений о нем. Жил и живет он в Питере.
К ЛИТО «Рукомос» он был не близок, на Волошинский фестиваль не ездил. Писал он вот такие стихи:

Ах, милый ольхен , жизнь невыносима!
В садах моих, где сон и полутьма -
Висит, качаясь, черная хурма.
За окнами гуляет хиросима
И дышит флорентийская чума.


Ольхен, как я понимаю – это поэт Оля Хохлова. Она недавно приезжала ко мне в Алушту, и мы довольно много говорили о поэзии Сергея Городенского. Сидели на балконе курили, пили пиво и гранатовое вино, которое она привезла из Судака и говорили, говорили и говорили.

Или вот такие еще стихи писал Ржавый Ангел Го:

Мы ели со сковородки
Какую-то ерунду,
И сыпался пепел в водку,
И диззи дудел в дуду,
И плавно текло светило
В сгущенное молоко.

То есть во всех стихах Ржавого Ангела Го сквозила та легкость, которую мы зачастую приписываем поэзии бардовской или песенной и, видимо, именно размещение их под псевдонимом и обнаруживало в Сергее Городенском желание избавиться от этого песенного следа. Это не были стихи соцреализма, это не были стихи фольклора, это не были стандартные питерские эпигонские стихи под Бродского со всеми атрибутами северной столицы, это были стихи вольного высказывания или даже северного ветра. Вдумчивые размышления человека о самом себе: о том, что его окружает и что ему особенно важно.
Только ближе к середине десятых годов я узнал настоящее имя Ржавого Ангела Го, и что он бывший солист и автор стихов знаменитого ВИА «Пламя». Причем я узнал об этом, когда Сергей Городенский практически исчез из сети, но сама фигура Городецкого и его стихи, и все что с ним в дальнейшем приключилось не давали мне покоя.
В 2015 году права на все песни ВИА «Пламя» получила молодая администраторша 23 лет. Как вы, понимаете, она не сочиняла ни музыку, ни слова к песням ВИА «Пламя». Всем бывшим участникам ВИА было запрещено исполнять песни ВИА, почти сразу в течение года от инфарктов уходят из жизни создатели ВИА Сергей Березин и Валерий Белянин, а с Сергеем Городецким случился инсульт, он очень долгое время (7 лет) передвигался лишь в коляске. Ни о каком исполнении песен, или вокале, или написании стихов не могло идти и речи.
С ним рядом были только родственники и близкие друзья. Российская фемида запретила всему кругу «старых» солистов «Пламени» исполнять свои песни и только очень постаравшись можно найти полуподпольные репетиции старого состава: это скорее дружеские квартирники.
Все это было бы совсем грустно и совсем ужасно, если бы в свой приезд Оля Хохлова не показала мне видео, где Ржавый Ангел Го после семилетнего молчания и борьбы с болезнью играет на гитаре свои новые песни, хотя и дается ему это с большим трудом.
Так что пожелаем ему здоровья и долгих лет жизни.


Евгений Лесин

Тонкий лирик, который почему-то скрывается не под трагической маской Пьеро, а под комедийной маской Паяца. Герой Аристофана, Менандра и Плавта. Пульчинелла, который хорошо себя ощущает в оранжевой кофте, но никого сбрасывать с парохода современности не собирается.
В его стихах любовь тоже приходит, хотя приходит вроде бы плотью, но всегда остается болезненное желание любви широкой и разлитой, как подростковая обязанность, как рассматривание в окуляр того, что лежит под тяжестью сквернословия, как магические заклинания, отгоняющие бесов и демонов от чистого чувства.

Я хотел от тебя одного –
Чтобы ты меня больше любила.
Даже больше, чем я.
Даже больше, чем это возможно

Лукиан, Достоевский, Лесков, Пушкин, Лермонтов, Высоцкий, Галич, Рабле, Спиноза, Рассел, Гроссман, Мандельштам, Толстой, Довлатов, Мережковский, Набоков, Домбровский и т.д и т.п. бродят по стихам Лесина не как писатели и поэты, а как персонажи его собственной поэзии. С ними ведется разговор по душам, не всегда явный, не всегда аскетичный, не всегда дружеский, а скорее разговор случайных собутыльников, которые пересеклись где-то в подвале на Тверской и теперь никак не обойтись без мордобоя. После мордобоя почитают стихи, еще выпьют, поедут в номера, снова подерутся и снова почитают стихи, потом дадут кому-нибудь в рыло и сами получат в рыло, уснут на скамейках Гоголевского бульвара, а очнутся в участке в Бибирево.

На станции «Тургеневской»
В вагон она шагнёт.
И голову прекрасную
Дверями ей зажмёт.

Этот тот мир, который реален, это не выдуманный бумажный мир альбомной поэзии девичьих дневников, а мясо поэзии. Любой человек, окунувшийся в этот мир скажет вам честно, что стихи пишутся не в белоснежных спальнях в розовых пеньюарах и голубых чепчиках под «Вальс цветов» Чайковского, а в грязных вагонах метро, в чебуречных, у водочных ларьков 90-х с разведенным спиртом Рояль под гомерический хохот Ози Озборна, который проглотил летучую мышь.
Кажется, это может привести к постмодернизму, к литературной неразберихе, но весь этот мир, в котором Лесин валяет дурака остается если не главенствующим, то безусловно решающим для понимания поэзии Лесина. Любовь сквозь смех, сквозь саркастическую гримасу вечности, когда ты силишься сказать что-то важное и вечное красивыми словами, но понимаешь, насколько это не эстетично, насколько это смешно и натужно и не имеет никакой реальной основы на фоне поэзии прошлого и настоящего, и поэтому любовь к миру вываливается на бумагу только усилием воли сквозь сжатые губы.

Потеряли совесть, лопнули колготки.
Пили как собаки, выли как коты.
Обменяли девку на бутылку водки,
На бутылку водки редкой красоты.

Свой поэтический мир Лесин перенес в жизнь. Маска прилипла к лицу, и вот его лирический герой уже в напыщенной размалеванной толпе, которая похотливо называет себя литературной богемой, нарушая все установки вездесущей толерантности выкрикивает лозунги, достойные героев Союза Михаила Архангела и надписей из московских туалетов 90-х, но сама позиция шута, позиция поэта, имеющего право по факту дара приводит не к гнетущим последствиям, а к гомерическому смеху, ведь смех и есть те последствия, которые должны получить напыщенные идеи, а возможно и просто все идеи. Лесин не уточняет какие идеи должны быть наказаны, он просто обсмеивает любую целеустремленность и твердолобость на правах литератора, на правах венецианского маскарада. Он даже замахивается на самое святое. В его руках то ли шпага отменного фехтовальщика, то ли мамина спица.

Пускай поэт лежит в канаве,
Ты осуждать его не вправе.


И под этим спудом антиидей, как под спудом антиматерии, как в клею ПВА, в кутерьме антиэстетства, перерастающего в крайнее эстетство по законам единства и борьбы противоположностей и существует лирический герой Лесина. Он как бы завис в воздухе над землей, в пространстве, ему бы сделать усилие и прикинуться хотя бы идейкой, а не идеей, но это же идейка, а любая идейка заслуживает только осуждения и насмешки. Лирический герой Лесина самый неугодный человек для любого самого угодного государства.

Ты стишков моих не бойся,
А тем более – стихов.
Успокойся и заройся
В одеяло тёплых слов.

Если я в своей квартире
Пошучу и пошалю,
То в творениях на лире
Извинюсь и похвалю.

Ни одной прекрасной деве
Я руки не откусил.
Я ужасен только в гневе,
А во сне – довольно мил.



Баранова, Евгения Джен

«Невинно и неотвратимо»
М.: Формаслов, 2026
ISBN 978-5-6053214-0-8


Тихое созерцание лирического героя поэзии Евгении Джен Барановой не дает покоя ни автору, ни читателю. То, что может кануть в небытие фиксируется внутренним зрением, именно внутренним, потому что это зрение настроено не на восприятие живых картинок действительности и деталей действительности, а тех чувств, которые возникают у наблюдателя при рассматривании этих деталей.
Все бури современности, все бурные и воинственные события уходят на второй план, потому что рассматривание тончайшей ткани бытия здесь возведено в религиозный культ, где божество скрывается в травинках и пылинках, складках и переулках, то есть где-то между, промеж, между чем-то.

я тень твоя я тьма твоя я тмин
на ржавом теле молодого поля

В этой мировозренческой правде нет установок на уходящий в небо прорыв, а есть тихая светлая грусть, тихая светлая печаль, будто автор самостоятельно (именно самостоятельно, не книжно) дошел до какой-то еле заметной пунктирной черты принятия мира и ему уже абсолютно безразлично, что на самом деле происходит в этом мире, потому что он знает, что внешняя действительность и внутренняя музыка по своей сути едины.
Есть внутренняя музыка – есть мир. Нет внутренней музыки – нет мира. Есть я – есть мир. Нет меня – нет мира. Это как встать рано утром, надеть любимый плащ и любимые ботинки, закинуть в рюкзачок бутылку негазированной воды и пару бутербродов с сыром и пойти бродить. Но лирический герой тут бродит не в горах, не в степях – его степи, его горы, его море – это тихие улочки, хотя может и горы, хотя может и степи, а может и его внутренний мир. Иногда кажется. что лирическому герою поэта Евгении Джен Барановой все равно, где бродить. Созерцателю все равно что созерцать: всюду жизнь, всюду мир, всюду свет. Да и бродит ли он? Может это скитание.

Там, где кончается собор
и начинается парковка,
я прикасалась рукавом,
точнее, драповым предплечьем, —
смотрели женщины в платках,
как шевелит твою ветровку
Москвы садовое пальто,
брусчатый мел Замоскворечья.
И запах луковых церквей,
и лак собянинских окраин.

Особенность стихов Барановой в том, что она ощущает себя намного больше, чем просто женщиной. Необычные прозрения дают возможность оценить не просто внутренний мир автора, а и то, что мы не всегда видим в суете обыденности. Женщина, которая вернулась обратно, но без тела, а если женщина без тела, то это уже не женщина, а душа, отделенная от тела. Тело – это темница души. Мы все в темницах тела.

Когда февраль, нельзя существовать,
поэтому так сумерки всецелы,
так женщина, ушедшая рожать,
в хрущевку возвращается без тела

Что тогда ожидать от этого мира? Все стихи Барановой – это элегии, бурям здесь не место. Все что ожидается давно получено в своем беспрестанном ожидании. Иногда хочется, чтобы автор совершил какое-то действие, какой-то поступок, но видимо само понятие поступка отсутствует в этом мире. Поступок – это вред, он слишком явен, он слишком целеустремлён. Более того, здесь вообще нет ожидания поступка, а есть живой клубок, который опутывает мир, как незаметная подземная грибница. Дернешь тут, что-то обязательно развалится там, а этого мы допустить никак не можем. Мы созерцатели.

Того ли мне ждалось,
того ли мы хотели —
цветного тела ось
упрятана в мицелий

Должны ли мы ожидать от Барановой, чтобы в этом эфемерном эфирном мире что-либо произошло? Да и что мы можем называть в этом мире происшествием? Полутени, тихое биение сердца, бормотание, всхлипы, шёпот и шорох, вздохи и возможно даже упреки. Но если упреки и есть, то они внутренние, потому и зрение здесь внутреннее, потому что и сам мир здесь внутренний, так сильно отдалённый от внешних обстоятельств, что мы можем лишь задавать вопросы.

Туда, где дни бейсбольные,
где косточки хрустят,
где рыбы малосольные
еще воды хотят

Книга «Невинно и неотвратимо» Евгении Джен Барановой получилась. Получилась потому, что в этом мире есть жизнь, а все что живет, дышит, существует, всё, что дает надежду (и даже возможно объяснение) всегда существенно и важно.


Маргарита Светлова ака Puma
Литературный портрет

За окном – пейзажик дымный.
Ветер, ветер из щелей…
Если можешь, привези мне
Двух коричневых шмелей.

Двух мохнатых, теплых, милых
(Мне они – почти родня),
Ты ведь тоже истомил их,
Им ведь скучно без меня.

А в обмен проси что хочешь…
Хочешь бабочек моих?
Скрасят северные ночи
Взмахи крыльев голубых.

Близко, близко холод зимний!
Чтобы стало чуть теплей,
Привези мне, привези мне
Двух коричневых шмелей…

Два коричневых шмеля – это карие глаза любимого. Где-то в далеком, далеком северном городе он живет один, ходит на работу, выполняет самые обыденные обязанности, мне почему-то кажется, что эти обязанности обыденные, самого простого человека, а не плакатного героя. Какой-нибудь Чеховский Дмитрий Гуров. Служащий банка, или какой-нибудь конторы, или врач. Возможно, участковый врач, детский педиатр. Высокий, седоватый, с карими глазами и умным интеллигентным лицом. А его любимая девушка живет в южном городе. Она хрупкая и нежная, как природа юга, она ждет его. Она смотрит на апрельский луг, где уже цветут первые южные цветы, на яркое весеннее южное солнце, где жужжат над первыми весенними цветами первые весенние шмели, снуют от цветка к цветку. Шмели кажутся девушке глазами любимого человека.
Если бы Беатриче писала стихи, то она бы так и написала своему Данте, потому что Беатриче мне кажется тоже должна была писать стихи и ее стихи - это взмахи голубых крыльев бабочки.
Маргарита Светлова ака Puma написала совсем немного. Ее стихи печатались в альманахах в начале 2000-х годов. Последнюю ее подборку в 2015 году для журнала «Плавучий мост» собрал поэт и критик Герман Власов. Это номер № 1(5)-2015.
Рита была ассоциированным членом «Рукомоса», трогательная и миниатюрная, как куколка, белая как снег. Закончила она филологический факультет, потом приобрела вторую профессию. С нами она общалась совсем немного, во-первых, от природной скромности, а во-вторых, потому что почти чуть ли не в 2003 году уехала на постоянное место жительства в США, где и работает психологом в институте Макса Планка и воспитывает трех детей.
В ее поэзия трогательная детскость соединилась с радостью любви. Эта то чувство, когда образ любимого человека становится до того важен, что выливается на бумагу стихами, и эти стихи остаются в памяти надолго.
Где теперь этот молодой человек? Так ли прекрасны его глаза, как эти два шмеля? Чем он занят? Помнит ли он свою бабочку, а если даже и не помнит, то он всегда может открыть страницу в Сети, набрать в Яндексе «маргарита светлова про шмелей» и к нему вернётся, если не молодость, то теплое светлое чувство, которое будет теплым и светлым чувством для каждого нового поколения читателей русской поэзии.

Анна Павловская

мне выдали крылья как прочим тесак и рубанок
а я между прочим была неразумный ребёнок

Жизнь за занавеской известности узкого круга профессионалов позволяет в поэтической работе следовать только собственному дару, а не влияниям внешних сил, но это, возможно, и приводит к малописанию. Но в малописании есть своя внутренняя правда – искать только то, что имеет истинную ценность или даже ждать, когда тебе просто продиктуют. Это то ожидание, от которого ждешь прозрения. Как сказала Анна Ахматова: «стихи или кто-то диктует, и тогда совсем легко, а когда не диктует — просто невозможно»

Белый кролик ныряет в нору
неужели я тоже умру
полечу вслед за ним кувырком
со светящим во тьме пузырьком

Павловская всегда говорит с неведомыми силами, а разговор с неведомыми силами он такой: сегодня прошепчешь, завтра прокричишь. Это вечная тряска между молитвой и всхлипом с одной стороны и нутряным ропотом, доходящим до вызова, является визитной карточкой поэзии Павловский, такая штормовая болтанка, от которой бросает от борта к борту, и ты не поймешь: ты в глухом замкнутый трюме с внутренними позывами или на гребне волны в сонме брызг под лучами яркого божественного света. От этого бормотание может стать вдруг криком, а крик заглушить шёпот просьб к чему-то или кому-то неизвестному. Иногда это вызов, иногда признание в любви, иногда принятие беспомощности. Это поиски добра, которые могут привести ко злу, но за всем этим борением приходит признание первородного изъяна, как главенствующего человеческого состояния, от которого никуда не деться.

Только солнце склони;т
над землёю рога —
и на землю летит
золотая лузга.

На черёмуху сыпет,
висит над водой.
Ходит в озере рыба
с дырявой губой.

Поэт, как рыба, которую для чего-то уже подсёк, но не вытащил на берег неудачливый рыбак, но поэт от этого «чего-то» вырвавшийся и от этого «чего-то» ушедший все-таки плывет в безбрежной реке звука и смысла , от которого и рождается слово. Чувство того, что на тебя идеи охота – одно из важных поэтических да и вообще творческих чувств. Это то, что дает слух и зрение (а без слуха и без зрения тут никуда), а тебе надо только это поймать, но надо понимать, что рыбак рыбаку рознь. Он может как дать слово, так и оставить дыру в твоей губе.

Господь меня берёг
за пазухой как птицу
за чистый голосок
и длинные ресницы

Но настоящего поэта всегда берегут. Зачем и для чего это уже другой разговор, но это такое странное сбережение. Сбережение, от которого бури, невзгоды, проблемы и травмы даруют то, отчего и рождается строка. Видимо нам просто невозможно понять зачем рождаются эти испытания. Омут дает новое видиние, от которого все и происходит, от которого и рождается слово.

Когда жары прибой слепящий
Застынет в скошенной траве,
Пройду, как путник настоящий,
С корабликом на голове!

Видимо это ощущение главенствующее в поэзии Павловский, то что даёт не только надежду, но и помогает быть собой. Это те бури, которые поэт не избегает, но даже возможно и призывает их. Но не будем путать бури внешнего мира, которых в жизни поэта может и не быть, жизнь вполне может быть благополучной и спокойной, и бури поэзии, бури лирического героя. Кораблик плывёт по волнам, а что уж в трюме этого кораблика никто не знает, а самое главное никто не знает, что ожидает этот кораблик впереди, да и что было до этого тоже тайна и тайной должно и быть. Дело не в брызгах, а в том что делает простые строки поэзией.

Анна Павловская приезжала на Волошинский фестиваль в Коктебель, была его дипломантом, она один из последних по времени вступления членов ЛИТО " Рукомос", автор нескольких поэтических книг, в том числе «Станция Марс», вышедшей в 2018 г в издательстве Арт Хауз Медиа. Печаталась в Новом мире, Дружбе народов, Сибирских огня и др. журналах. Лауреат Илья-премии и премии Есенина.


Алена Каримова


В 2010 году в Москву из Казани приехал поэт Глеб Михалев. Какого-то зала для его выступления не было, и мы решили устроить квартирник. Свою квартиру любезно предоставил поэт Геннадий Каневский. Помнится мы довольно долго шли до нее от метро, минут 20-30. На выступление пришло человек двадцать, и мы с трудом поместились в небольшой комнате Гены. Оказалось, что Глеб из Казани приехал не один, а с поэтом Аленой Каримовой. Если со стихами Глеба я был хорошо знаком по сети (он активно публиковал их на сайте ТЕРМИтник-поэзии), то со стихами Алены я знаком не был. Алена – небольшая, миниатюрная девушка с восточными чертами лица. Мне, кажется, в то время Алена была не избалована выступлениями на публике. Помню она даже взмахнула руками и воскликнула: «Сколько вас много».
Было нас, конечно, немного. В то время Булгаковский салон Андрея Коровина или ОГИ легко могли собрать и 70-80 человек, вплоть до сотни. Вообще, мне кажется, это разделение публики на ОГИ и Булгаковский было скорее профессиональное, чем эстетическое. В ОГИ читалась такая филологическая поэзии, Булгаковский же был больше пристанищем сетевых авторов, то есть мало признанных или совсем не признанных на тот момент профессиональным литературным сообществом. Это произойдёт позднее. Хотя публика частично пересекалась. Каримова никогда не размещала стихи в сети и её произведения можно было найти разве в Журнальном зале. Кажется, в то время её уже напечатали «Новый мир», «Октябрь» и «Дружба Народов», и она была довольно признанным автором.
Чтение Алены своих стихов было академическое, она не интонировала голосом, не распевала строки, не выделяла как-то отдельные слова, что было часто свойственно поэтам моего круга, но это и не было монотонное чтение, что часто случалось в то время - время постбродской эпохи.
Запомнилось вот такое:

Всё бы прощать золотых стрекоз
с крыльями чистой, как дождь, слюды,

Или вот:

Озеро прячет рыб,
по берегам – трава,
от золотой жары
кружится голова.

В ее стихах быт одновременно пересекался с Венецией, с восточным базаром, мог неожиданно всплыть Шаляпин, но это всегда были стихи частного высказывания, что говорило о глубокой внутренней работе. Очень часто для прорисовки кадра она пользовалась двумя-тремя акварельными мазками, откуда проступала не твердая металлическая структура, а нечто барочное. Эта нацеленность на малое высказывание и средства тонкой прорисовки образовывали небольшие миниатюры, которые складывались в зыбкий художественный ряд.
Еще раз я слышал, как читает стихи Алена Каримова, уже в Казани на фестивале Лобачевского. Она выступала в Доме-музее Аксёнова, но мы так и не познакомились. По-моему, если мы и перекинулись парой фраз, то это были какие-то совсем незамысловатые и обыденные слова.
Примерно с этого времени я и стал следить за ее стихами, но кажется где-то с года 2017 она не писала стихов и увлеклась переводами, или может я что-то просмотрел.
Потом где-то я слышал, что сейчас она преподает в Литературном институте на кафедре художественного перевода. Так что пожелаем ей всего хорошего.



Вячеслав Харченко: Поэт сердца и русской души


Вячеслав Харченко — поэт, чьи стихи словно прозрачные капли росы на лепестках цветов русского искусства. Его творчество сочетает искреннюю простоту и глубокую эмоциональность, открывая читателю мир тонких чувств и философских размышлений. Для многих читателей поэзия Харченко стала своего рода духовным ориентиром, источником вдохновения и утешения.

Стихи поэта проникнуты особой атмосферой тихого созерцания природы, внутреннего покоя и осознания быстротечности бытия. Его образы близки сердцу каждого, кто стремится заглянуть внутрь себя, прислушиваясь к голосу собственной души. Среди ключевых мотивов творчества Вячеслава Харченко выделяются тема одиночества, поиски смысла жизни, красота родного края и вера в высшие силы.

Примеры стихов показывают всю глубину переживаний автора и силу художественного выражения его мыслей:

«Ночь опустилась над миром,
Звезды сияют вдали.
Сердце мое затерялось
В сумрачной мгле тишины.»

Этот фрагмент передает чувство глубокой внутренней пустоты, которую испытывает лирический герой перед лицом ночи и бесконечности вселенной.

«Время бежит неумолимо,
Жизнь моя будто песок.
Где же тот миг долгожданный,
Что подарит покой?»

Здесь звучит мотив непреходящего беспокойства, вечного поиска гармонии и счастья, стремление обрести смысл существования.

«Вечером тихо беседуем мы,
Небо покрыто росою небес.
Радость любви в сердце греет огонь,
Светится истиной мир чудес.»

Эти строки наполнены чувством благодарности судьбе за любовь, красоту окружающего мира и радость взаимопонимания с близкими людьми.

Творчество Вячеслава Харченко обладает особым очарованием своей простотой и глубиной. Читатель находит в его стихах отражение собственных чувств и переживаний, переживая вместе с автором радости и печали, тревоги и надежды. Это делает поэзию Харченко близкой и понятной каждому человеку, ищущему гармонию и смысл в бурлящем океане современной жизни.

***

Все, кто из нас дожил до нынешних времен,
Сидят на овсянке.
Отказались от алкоголя,
Бросили курить,
Ложатся спать в 22-00
И встают в 6-00.
Делают зарядку
И вместо кофе пьют зелёный чай.
Многие пришли к церкви,
Многие уехали,
Ведут литературные студии,
Ездят по фестивалям
(оплачивают дорогу, проживание и ещё суточные),
У многих вклад в банке,
Некоторые сидят по дачам,
Некоторые выращивают сад.
У многих уже внуки, которые учатся в Беркли.
Господи, какая тоска,
Какая чудовищная безудержная тоска.
Как мелко и грустно.
Какая тоска.
А помнишь Андрюха
Берег Чёрного моря в Коктебеле
Две бутылочки Монте Руж
Двух юных вакханок
Господи, как же их звали
Кажется Оля и Юля.
Купание нагишом,
Песчаные пляжи,
Обжигающее солнце,
Стихи до рассвета.
Мандельштам, Бродский и Цветаева,
Песни под гитару.
Господи, как давно это было,
Как давно это было.
В прошлой жизни.
Сижу на балконе в Алуште.
Закуриваю сигарету, которую мне запретил врач
И плюю в тёмное южное небо
Под пение муэдзина.


Елена Лапшина

Поэт Елена Лапшина лауреат Волошинского литературного конкурса за 2007 год. Если мы знаем очень много поэтических объединений того времени: «Рукомос», «ЛИТО ПИИТер, Вавилон (поэты круга Кузьмина), Осумбез (Емелин, Немиров и др), поэты круга Алексея Алехина (Янышев, Шульпяков, Инга Кузнецова, Шенкман (признан иноагентом), Тонконогов), студия «Луч» Игоря Волгина, Алконост, то Лапшина никуда не входила, хотя и была членом редколлегии журнала «Октябрь».
Журнал «Октябрь» во главе с Ириной Барметовой проводил на Волошинском фестивале заплыв поэтов. Это было примерно 100 метров, от пирса до берега. Проводился обычно у подножия горы Волошина. Поэты должны были плыть со своими рукописями, которые они помещали в целлофан и прикрепляли к телу. Кто скотчем, а кто прятал тексты в купальники или плавки. Победитель заплыва публиковался в журнале «Октябрь». Один раз я помню победила поэт Оля Хохлова, она мастер спорта по плаванию.
Елены Лапшину я много раз слушал в Москве, в клубе «Классики ХХI век», который расположен в библиотеке имени Чехова на станции метро Пушкинская. Руководит им Елена Пахомова и он до сих пор существует, хотя выпивать теперь там нельзя, всё стало чинно, прилично и на сухую. В этом клубе много работало различных литераторов: Владимир Гуга, Ганна Шевченко и др.
Елена Лапшина ведет до того незаметный образ жизни, что никаких куртуазных историй у меня про нее нет, что видимо и хорошо, она полностью отдается поэзии, а это самое главное.

Осень с мешком наливных на горбу
ходит каргой по дворам.
Спит златоглазка в стеклянном гробу
меж заколоченных рам.

Мнится на улице злой хохоток,
ветхое вьётся тряпьё.
Спит златоглазка, свернув хоботок.
Кто поцелует её?…

Правильное восприятие действительности – именно то, чего зачастую не хватает большинству поэтов. Является ли поэтическое безумие, которое так радостно восхвалял двадцатый век, меткой большого поэта, или нам просто намного проще за флёром биографических скандалов наблюдать за поэтическим словом. И так ли хорош отход от поэтической академической нормы, если он слабо воспринимаем нормой общественной.
То, что мы привыкли называть поиском, может происходить в глубине души, в глубине нового помысла, то есть, новое слово может вполне себе возникнуть на базе поэтической неотрадиции и подарить читателю новый взгляд на мир глазами не безумца, а тонкого классического лирика.
Борение и горение такого лирика происходит на грани не непринятия мира и решения бунтующих проблем, а в рамках принятия и, если хотите, в рамках склоненной головы, когда ты просто рад тому, что существуешь, и тому, что живешь и дышишь одним поэтическим воздухом с Творцом.

В бессилии слова, в молчании немоты,
когда холодеет воздух до ломоты
и тянутся длинные тени со всех тенет, –
он так обнимает меня, будто смерти нет.

Это понимание бессилия слова дорогого стоит. Это стоИт выше общедоступного принятия факта, что мир создан словом. Мир создан словом, но, видимо, новое слово бессильно изменить то, что уже было создано до него, хотя это и тоже было слово. Вместо поэта бунтующего, поэта, надеющегося на создание чего-то нового, мы получаем и принимаем поэта, который согласен, что немота выше слова. Поэзия тоже великий немой. Как в якобы пустынном холодном космическом вакууме все-таки существуют частицы материи, так и в великой немоте рождается большое поэтическое слово, поэтическое прозрение.

Здесь ночь под стать маслинам и паслёнам,
а после – день, залатанный зелёным –
тугой листвы калёной колотьё.
И сквозь неё – белёные скульптуры
дичатся пережитками культуры,
приморскими реликтами её.

Умение выстроить слова в незыблемом порядке, когда между ними нельзя просунуть даже листочек папиросной бумаги, является отличительной особенностью поэзии Елены Лапшиной. Ниточка за ниточкой, петелька за петелькой. Это та вязь поэтической ткани, которая и является настоящим поэтическим высказыванием.

Моя мозаика
Заметки читателя поэзии

Харченко Вячеслав Анатольевич. Родился в 1971 году в Краснодарском крае. Закончил МГУ им. Ломоносова. Проза и стихи печатались в журналах «Новый мир», «Знамя», «Октябрь», «Арион», «Волга» и др. Автор десяти книг прозы и стихов. Живёт в Алуште. harchenko_slava@mail.ru

Благодарности: Александру Барбуху, Ольге Рычковой, Георгию Чернобровкину, Герману Власову — за любовь, помощь и веру. Маме — за настойчивые просьбы написать ещё о поэтах.

Предисловие

Это книга заметок о впечатлениях от чтения стихов. Как правило, я пишу о поэтах, которых сам видел или слышал вживую. Хотя иногда пишу и о тех, кого ни разу не видел и не слышал. За тридцать пять лет жизни в Москве до переезда в Крым я был знаком со многими поэтами и теперь могу об этом рассказать. О многих я уже писал в своей книге «У горы Волошина», но, видимо, не всё рассказал, что хотел, поэтому и решил снова вернуться к этой теме.
В каждой главе я стараюсь приводить любимые стихи того поэта, о котором пишу, чтобы читатель вместе со мной мог разделить удовольствие.
Иногда я упоминаю своих друзей. Как правило, обо всех я рассказал уже в книге «У горы Волошина».

Игорь Меламед

Странно, что об Игоре Меламеде я узнал только пять лет назад, потому что по большому счёту Меламед настоящий сетевой автор, в том понимании, которое я вкладываю в это понятие, например, в книге «У горы Волошина». Узнал я о нём от Саши Барбуха, хотя в круг Меламеда входили Елена Генерозова и Дарья Еремеева, которых я довольно хорошо знаю. Меня может простить только то, что Меламед очень часто печатался под масками. Вон сколько клонов, или по-научному гетеронимов: Сёма Штапский, Артур Дручинский, Иосиф Фурц-Беленький, Игорь Чериба, Абрам Трембач-Дехтярь, Антон Мисурин, Ирина Перетц — и все они сетевые родственники и литераторы со сложными семейными отношениями, ведущие непримиримую борьбу с графоманами и литературными тунеядцами и бездарностями. По количеству клонов могут сравниться только Саша Анашкин и Юра Ракита, хотя, конечно, масштаб дарования не идёт ни в какое сравнение. Я не удивлюсь, что даже Максим Амелин, который описал их в своей книге, обнаружил не всех.
Выдуманный мир, который для настоящего поэта реальнее реальности. Добро пожаловать в сеть нулевых, которая теперь практически утратила свою анонимность, и появление второго Меламеда невозможно.
А ещё он от лица своих клонов печатался в «Новом мире». Просто фантастика. Русский Фернандо Пессоа. Это чем-то мне напоминает Леонида Делицына и его литературную сетевую премию «Тенета». Он мог выдумать жюри — включить в жюри выдуманных литераторов — и самостоятельно отвечать на письма реальных участников от лица выдуманного жюри. Благородные безумцы нулевых, которые только и могут творить великую русскую литературу. Кажется, серьёзный «Вавилон» именно из-за этого и поссорился с Делицыным.
Существует такое устойчивое мнение, что всё сетевое пропадает, потому что меняются протоколы, языки программирования и совместимость нового и старого программного обеспечения. Поэт должен печататься на бумаге, но если поэт выдающийся, как Меламед, то филолог и без бумаги придёт в сеть и всё досконально изучит.
Трагедия и судьба Меламеда известны (он был прикован к постели), стихи сейчас все напечатаны. Не поленитесь, поищите. Клоны я тоже привёл, поэтому я не буду приводить его стихи. Я его не знал, а за меня всю работу сделали филологи.
Хотя одно стихотворение приведу:

БЕССОННИЦА
(отрывок)

Я помню: так же ветер завывал
в такую ж ночь — ни звезд, ни Божьих знаков.
Я собственное имя забывал
во сне — и называл себя Иаков.
И снилось мне, что это — сон навек
и никогда не будет пробужденья.
Всю ночь я колыхался, как ковчег,
на волнах отчужденья и забвенья.
И было пробуждение. И явь,
казалось, в окнах светом брезжит утло.
Но как преодолеешь море вплавь? —
То был лишь сон, в котором снилось утро.
Там, в этом сне, я тихо умирал.
И сам себе я снился пятилетним.
И снег летел безмолвно, наповал,
и падал с неба лебедем балетным.
Меня куда-то с хлопьями несло.
Умершие со мной играли дети.
И календарь не помнил про число.
И ночь не вспоминала о рассвете.
Я умирал на гребне января,
и холод, наступивший наконец-то,
все окна в доме настежь отворя,
увел меня в пожизненное детство…


У гетеронима Меламеда — Антона Мисурина — есть стихотворение, по своей значимости и боли сравнимое с известным стихотворением Бродского, но так как я считаю, что живу в период глубочайшей трагедии единого великого этноса, то приводить его здесь не буду. Хотя оно и выложено на «Стихи.ру».

Фёдор Сваровский

В 2008 году на Волошинском фестивале читал свои рассказы Саша Соколов, поэтому его выступление затмило другое необычайное событие, масштаб которого можно понять только через восемнадцать лет. Данил Файзов и Юрий Цветков привезли из Москвы свой поэтический проект «Полюса», в рамках которого выступал Фёдор Сваровский. Сваровский на тот момент мне был известен удивительным циклом «Все хотят быть роботами», который и сейчас можно найти на сайте «Вавилона». Из космического мусора американской фантастики категории В2 ему удалось написать текст, который никогда — ни до, ни после — никем не был создан в русской поэзии. Возможно, если бы Циолковский писал стихи, то он писал бы именно так и именно об этом:

СМЕРТЬ ДЕСАНТНИКА

Джексон
опытный капитан
заблудился
кругом — Титан

смотрит в видеоуловитель:
вдали
в мёрзлом песке
умирает десантник
один
среди метановых луж

видно — уже ничей

жизнь его истекает
как после дождя
стекает
вода в ручей

видимо, после бомбардировки
скорее всего, контуж
енный

кто такой
неизвестно

вокруг
только ангелы
так много
что мешают друг другу

на первый взгляд
им даже тесно

и роятся
роятся

наверх
восходя

Это стихотворение потом вошло в книгу «Все хотят быть роботами» (2004). Там же, например, и «Монголия»:

(отрывок)

трава поднимается сквозь асфальт
на площади Тяньаньмэнь
до горизонта — цветы
по опустевшим улицам бродят электрические слоны

их всадники — роботы
все больны

энергии больше нет
для подзарядки нужна кислота
но нет кислоты
идёт
пятый год
от начала войны

Во всей этой, казалось бы, простой и даже немного потешной игре неожиданно выскакивает какой-то русский космизм с его безудержным поиском места человека во Вселенной и осмыслением взаимосвязи космических и земных сил, а то и небесных.
Это клише, которое я навесил на Сваровского до 2008 года, сыграло со мной злую шутку, потому что когда я услышал его вживую, то был поражён его необычайным разнообразием. Те поэтические ноты, которые он брал, мало кому доступны.
Ещё раз я видел Сваровского в Москве, но намного позднее. Я был на вечере Николая Звягинцева (а может, это была сборная солянка, но я шёл именно на Звягинцева), который проходил в салоне «Дача на Покровке», и вот уже после его окончания или посередине (Бог его помнит) кто-то сказал, что едет Фёдор Сваровский. Но ждали его очень долго, и я не понимал, почему его ждут так долго, если он уже приехал к подъезду, и только спустившись на улицу, я увидел, что Сваровскому было очень тяжело подняться на второй этаж из-за болезни, которая его уже мучила в тот момент.
Когда Сваровский переехал в Черногорию, то совершал какие-то удивительные по своей человеческой доброте и искренности поступки. Один раз он через социальную сеть раздавал щенков по всему миру, которых нашёл на помойке в Черногории. Самое смешное — он их раздал, а один щенок даже оказался в итоге в России, в Москве, у Саши Барбуха. Щенок вырос в огромного чёрного пса и до сих пор жив и прекрасно себя чувствует. Его привозят на лето в Крым в Перевальное.
Потом Сваровский раздавал котят, которых тоже где-то нашёл. Так как я кошатник, то на этот раз о котёнке уже переписывался с Фёдором я. Решить надо было многое, ведь котёнок должен был ехать за границу, в суровую северную Россию: паспорт, прививки, рейсы, билеты, поверенные и курьеры. Мы договорились обо всём, я убедил жену, что нам нужен второй кот, но в последний момент всё сорвалось, даже не помню почему. Помню, что наутро мы слали друг другу очень грустные смайлики.
Про книги Фёдора Сваровского. «Мы всё поправили» (стихи 2022–2024 годов) как-то ко мне не попала, а вот «Бортовой журнал ФС 2006–2026» (издательство «Культурная инициатива», 2026 год, избранное) надо бы обязательно купить. Ну и «Все хотят быть роботами» у меня где-то была, но, видимо, осталась в Москве: в Крым в Алушту я её не привозил.
Фёдор в 2007 году был удостоен малой премии «Московский счёт» — за дебютную книгу «Все хотят быть роботами», вошёл в шорт-лист премии Андрея Белого в 2007 году за ту же книгу, а в 2009 году — за книгу «Путешественников во времени». Лауреат международного фестиваля «Поэзия без границ» (Рига, 2019 год). Его стихи печатались в журналах «Новый мир», «Знамя», «Дружба народов», «Зинзивер» и др.

Дмитрий Воденников

А я ещё империю любил
(она б любить меня не стала).

Это цитата из стихотворения Воденникова из книги «Как надо жить, чтоб стать любимым» (2001 год). До этого, в 1995 году, у него вышли «Репейник», буквально страниц на тридцать, и «Holiday» в 1999 году.
Мне очень сложно объяснить, что я нашёл в этих строках. Они бродят у меня из одной моей книги прозы в другую.
Старшее поколение никогда не любило империю, оно никогда не понимало зарницу, пионерские лагеря, которые так любили мы, и хорошо помнило о репрессиях, которые мы не помнили. Если Мандельштама они читали в списках ночью под одеялом с фонариком, то мы — в интернете. Их кумиром был Солженицын, которого мы не понимали и считали тяжеловесным, а нашим кумиром был Лимонов, которого не понимали они и считали порнографом (история их уравняла). Поэтому мы любили империю, а почему империя не любила нас — тоже понятно. Она прекрасно чувствовала, что мы уже другие и примем самое активное участие в её разрушении. А младшее поколение просто не знает и не помнит, что такое империя.
Когда в 1995 и 1999 годах вышли книги Воденникова, то они просто взорвали поэтическое сообщество. Я хорошо помню, как поэт Лёша Рафиев, панк и, мягко говоря, маргинал с рабочих окраин Москвы, бегал по моей в пятьдесят квадратов квартире в Люблино в Москве и восторженно сыпал цитатами из них. Я хорошо помню своё истерическое, восторженное состояние, когда Глеб Шульпяков, редактор отдела поэзии журнала «Новая Юность», в 1999 году вынес на набережную Москва-реки мне номер, где мои стихи были напечатаны рядом со стихами Воденникова.
Для того чтобы провести незабываемую ночь с восемнадцатилетней студенткой из РГГУ в 2000 году, достаточно было ей прочитать по памяти три-четыре стихотворения Воденникова из этих книг.
Я хорошо помню, как в 2003 году я читал в Коктебеле стихи Гумилёва и Иванова семнадцатилетней художнице из Николаева и в конце каждого стихотворения она удивлялась: «Не хуже, чем у Воденникова».
Это была фантастическая слава, сравнимая со славой Северянина в нулевые годы Серебряного века.
Я даже не буду писать, какие премии получил Воденников, потому что он получил главную премию: он стал частью русской культуры, а его стихи ушли в народ. Никто не помнит имени Воденникова, только фамилию. Это и есть признание.
Надолго Воденников стал идолом. Проблема Воденникова в том, что, став идолом моего поколения, он стал идолом и в стихах.
А время изменилось. За тридцать лет время чудовищно изменилось, изменился читатель, изменился мир, изменилось общество, Вселенная и человечество, только не изменились стихи Воденникова. Хорошо это или плохо, я не знаю. Да и никто не знает. Мне пятьдесят пять, а не восемнадцать, возможно, те, кому сейчас восемнадцать, так же восторженно читают стихи Воденникова питерским дрожащим бледным барышням на Мойке под лунным светом и под дребезжание трамвайчика.
Но ужас даже не в этом. В году 2012 в «Булгаковский дом» пришли почитать стихи поэты из студии Воденникова — он её вёл, и все они были маленькими Воденниковыми, а зачем нам сто Воденниковых? Воденников, так же как и Бродский, или Северянин, или Хармс, — это тупик. Большой тупик для эпигонов и версификаторов.
И хотя потом была собака Чуня, истории о том, что он ходит только пешком вплоть до двадцати километров в день, радио, телевидение, газеты, колонки, заграница и пр., и пр. (всё, что и должно быть у большого русского поэта), для меня Воденников остался навсегда юным, прозрачным мальчиком конца девяностых и начала нулевых, проникшим в моё подсознание всего двумя строками, с которыми я живу всю свою сознательную жизнь.

А я еще империю любил
(она б любить меня не стала),
но вот когда она пропала —
не по моей вине пропала —
я никого не полюбил.

Я ничего еще не отдавал:
ни голову, ни родину, ни руку —
ну может быть какой-то смерти мелкой
[а может быть какой-то смерти крупной],
я выпустил из рук горящей белкой
[я выронил ее купюрой круглой], —
но я по-крупному — не отдавал.

Так пахнет ливнем летняя земля,
я не пойму, чего боялся я:
ну я умру, ну вы умрете,
ну отвернетесь от меня —
какая разница.

Ведь как подумаешь, как непрерывна жизнь:
не перервать ее, не отложить —
а все равно ж — придется дальше жить.

Но если это так (а это точно так),
из этого всего:
из этой жизни мелкой
[а может быть, из этой жизни крупной],
из языка, запачканного ложью,
ну и, конечно, из меня, меня —
я постараюсь сделать все, что можно,
но большего не требуй от меня.

Евгений Бунимович

Евгения Бунимовича я слушал один раз у Игоря Леонидовича Волгина в студии «Луч» (1998–2002 годы).
Бунимович был депутатом Мосгордумы. В то молодое время я искренне не понимал, как поэт может быть депутатом (хотя я сам всю жизнь работаю в банках, а последние десять лет не на последних должностях). По моим понятиям тех времён депутат должен был обязательно воровать. Ну или хотя бы подворовывать. Такая жизнь в моём представлении не должна была вестись творцом (это я ещё в то время с поэтом Лёшей Рафиевым не был знаком). К тому же я был так девственно чист в знании литературы, что просто не подозревал, что Державин был первым губернатором Олонецкого наместничества, Салтыков-Щедрин — вице-губернатором, Тютчев служил в Государственной коллегии иностранных дел, а Полонский вообще был цензором (!) и что Сталин стихи писал. И ничего. Читают до сих пор.
В 1982 году Евгений Бунимович написал стихотворение «Поколение», в котором есть такие строки:

В пятидесятых — рождены,
В шестидесятых — влюблены,
В семидесятых — болтуны,
В восьмидесятых — не нужны.

Ах, дранг нах остен, дранг нах остен,
Хотят ли русские войны,
Не мы ли будем в девяностых
Отчизны верные сыны…

В конце девяностых — начале нулевых это было самое известное стихотворение Бунимовича. Но если хорошенько присмотреться, то это — постмодернизм. А постмодернизм я тогда не любил (да и сейчас не очень). Хотя у Лобанова есть прекрасное стихотворение «Постмодернизм» — так и называется.
К тому же в то время по голубым экранам телевизоров бродила просто толпа самых разнузданных иронистов-постмодернистов (Иртеньев, Степанцов, Вишневский, Губерман), от которых просто тошнило.
Плюс ещё вся эта дурацкая русская нелюбовь к любой власти надолго заставила меня забыть о стихах Бунимовича, пока Ольга Ермолаева чуть ли не насильно подсунула мне его стихи через двадцать пять лет знакомства с ними.
Вот, например:

ЧЕРТАНОВСКИЕ ТЕРЦИНЫ
(отрывок)


Что касается модной стилистики ретро,
я родился в Москве, в деревянном доме,
унесённом резким порывом ветра.

От него ничего не осталось, кроме
тополей на углах с болтовнёй неизменных
воробьиных семейств, копошащихся в кроне.

Что касается ветра, гудевшего в стенах,
от которого в лёгких пожизненный след —
да хранит нас Неглинка, текущая в венах,

потому что на карте Москвы её нет.

Или вот. Из подборки в журнале «Знамя» за 2026 год:

СМЕРТЬ В ВЕНЕЦИИ

рассветные подростки моют лаковые бока гондол
ловко ползут по кромке дома
с вёдрами воды
раскладывают коврики
медленно
нарочито медленно
моют голых крылатых сирен
и втыкают на штырь на носу гондолы
лениво переговариваясь
подплывают гондольеры
уже не мальчики на побегушках
сами натирают до блеска
гондольи бока
плюшевые кресла
красные чёрные золотые
как в крематории
алые подушки с золотой бахромой
и венецианскими львами
как ордена в похоронной процессии
венеция при смерти
харон в ожидании клиентуры
читает газету
насвистывает итальянские шлягеры

Поэтому никогда не спешите кого-либо вычёркивать, особенно в двадцать два года. Возможно, на пятьдесят пятой странице вашей жизни вы поймёте, что она закольцована.
Евгений Бунимович автор книг «Естественный отбор» (1999, 2001), «Линия отрыва» (2010), «Когда заасфальтировали небо» (2014). Печатался в журналах «Знамя», «Октябрь» и др.

Владимир Гандельсман

Гандельсмана я никогда не понимал, хотя поэт Герман Власов от него в восторге. Но Герман до того добрый человек, что похож в этом на поэта Чичибабина, который на вопрос, зачем вы опять дали рекомендацию в Союз писателей редкому графоману, отвечал, что иначе они будут убивать старушек.
На то выступление Гандельсмана, который специально прилетел из-за границы, пришло всего семь человек. Среди них — Герман и я, причём я, как писал выше, Гандельсмана не понимал, но уважал Германа. Так, видимо, ходили на Хлебникова, но Хлебников остаётся Хлебниковым.
Причём моё мнение не было каким-то маргинальным. Я не раз слышал от других уважаемых литераторов нечто похожее. Примерно такие же полярные оценки собирал прозаик Шаров.
Понятно, что мне опять ничего не понравилось, но чувство непонятого стало преследовать меня, как сумасшедший с бритвою в руке.
Как говорит Саша Барбух, ко всему нужен ключ. Как-то раз он нашёл в последнем кадре великого режиссёра маленького слоника, но настоящего. То есть великий режиссёр ради одного кадра взял из зоопарка слона и сделал маленьким. Видимо, к Гандельсману тоже нужен ключ.
И вот постепенно, исподволь я нашёл у Владимира Гандельсмана то, что меня искренне трогает, хотя слова «искренне» в литературных оценках надо избегать, так как это первый эпитет статей искусственного интеллекта: «искренний», «радостный» и «роса». Ещё — «светлые чувства». И — «трепетно».
Вот, смотрите:

Рождённый по тому прообразу,
невидимо-неколебимому,
в обозе Господа, по абрису,
ещё до Господа любимому
молчащим изначальным словом,
рождённый в человечий гомон,
я стал для крови жизни — кровом
и буквой замысла. Но в чём он?

Зачем моё дыханье считано
не с таборного и проворного —
с того, которым и молчит оно,
воистину — с нерукотворного?
Дыши, дыханье, не бессильных
удел, ты есть — о чём и речь вся —
затем, чтоб выветриться в синих
палатах неба и пресечься.

Я не могу объяснить, почему мне это нравится. Я не филолог. Я не критик. Я могу любить, могу не любить, могу ненавидеть. Я обычный читатель. Это может объяснить, например, Данила Давыдов. Я ему верю, доверяю и давно знаю.
Или вот:

Не прячься, говорю, не прячься,
не закрывай глаза,
с открытыми глазами плачься
в синеющие небеса.
Там трепетная жизнь не тонет
и тонки голоски
тех, кто усопших не хоронит
по-воровски,
лишь богу птичьему благие
благодарение поют
в своей небесной литургии,
как будто гнёзда мёртвым вьют.

Тут понятнее, но маленького слоника в последнем кадре, как советует Саша Барбух, я так и не нашёл, но перестал спорить с Германом Власовым о Гандельсмане. И даже более того, если Гандельсман снова прилетит в Москву (и я туда попаду), то пойду на его вечер и честно извинюсь.
Гандельсман написал более двадцати книг, получил много премий (в том числе «Русскую премию») и печатался почти во всех толстых журналах.

Андрей Вознесенский

Если честно, я не понимаю, почему так модно сейчас ругать стихи Вознесенского. Это как пинать мёртвого льва. В пятнадцать ты рыдаешь на опере «Юнона и авось», а в пятьдесят пять топчешь создателя стихов этой оперы. Понятно, что в поэзии уважения нет. И памяти нет. Хотя есть, но это другая память и другое уважение. Понятно, что есть мода, протекция и реклама (как и везде). А есть искренняя помощь и любовь. Как везде. За свою жизнь я видел столько толстых задниц, которые ничего из себя не представляли как поэты, но прыгали с экранов и газет, и ничего. Прыгали и прыгали. Всё равно всё решают Бак, Амелин и Ямщиков, а самое главное — читатель.
Я никогда не буду пинать свою юность и свою любовь. Даже если я прочёл всего Лотмана и пару книг Тынянова, я всё равно не буду пинать свою юность. И Тушнову не буду, и тем более Асадова.
Вознесенского я видел два раза. Один раз он выступал в ДК МГУ (зал был забит, даже балконы), второй раз в студии Волгина. В студии даже можно было с ним сфотографироваться. Но в то время у меня были гордыня и прелесть.
Вознесенский мне приятен своим желанием быть кумиром. Моей тёще восемьдесят два. У неё на полке — Вознесенский и Бродский. И это её нисколько не смущает. Ей взаимоотношения Вознесенского и Бродского безразличны. Она читает обоих. В 1960-м ей было шестнадцать.

САГА

Ты меня на рассвете разбудишь,
проводить необутая выйдешь.
Ты меня никогда не забудешь.
Ты меня никогда не увидишь.

Заслонивши тебя от простуды,
я подумаю: «Боже всевышний!
Я тебя никогда не забуду.
Я тебя никогда не увижу».

Эту воду в мурашках запруды,
это Адмиралтейство и Биржу
я уже никогда не забуду
и уже никогда не увижу.

Не мигают, слезятся от ветра
безнадёжные карие вишни.
Возвращаться — плохая примета.
Я тебя никогда не увижу.

Даже если на землю вернёмся
мы вторично, согласно Гафизу,
мы, конечно, с тобой разминёмся.
Я тебя никогда не увижу.

И окажется так минимальным
наше непониманье с тобою
перед будущим непониманьем
двух живых с пустотой неживою.

И качнётся бессмысленной высью
пара фраз, залетевших отсюда:
«Я тебя никогда не забуду.
Я тебя никогда не увижу».

Инна Кабыш

Кто варит варенье в России,
тот знает, что выхода нет...

Вы даже не представляете, как можно написать одно стихотворение, чтобы о нём мгновенно заговорила вся Москва. Причём без обсценной лексики, без газетной политической шумихи или уголовного дела за запрещённые вещества, не на военные темы и не про сексуальные оргии.
В 1995 году я лежал на кровати в общежитии МГУ и наблюдал, как моя любимая девушка собирает чемодан. Завтра улетал самолёт в Берлин, на котором моя любимая девушка летела с моим лучшим другом. Лучший друг по программе «Сороса» поступил в Йенский университет имени Фридриха Шиллера на Hochschullehrer (по-русски — доцента) математики. Собирала она чемодан спокойно. Я спокойно лежал. Когда она собрала чемодан, спокойно вошёл мой лучший друг, и они спокойно уехали на метро.
Какое-то время я ещё полежал, а потом поехал на журфак — послушать поэтов. Это Моховая, центр Москвы. Храм святой Татианы. Зал небольшой. Читали разные поэты, и вдруг на сцену выходит молодая учительница русского языка и литературы и начинает читать:

Кто варит варенье в июле,
тот жить собирается с мужем,
уж тот не намерен, конечно,
с любовником тайно бежать.
Иначе зачем тратить сахар,
и так ведь с любовником сладко,
к тому же в дому его тесно
и негде варенье держать.

Кто варит варенье в июле,
тот жить собирается долго,
во всяком уж случае зиму
намерен пере-зимовать.
Иначе зачем ему это
и ведь не из чувства же долга
он гробит короткое лето
на то, чтобы пенки снимать.

Кто варит варенье в июле
в чаду на расплавленной кухне,
уж тот не уедет на Запад
и в Штаты не купит билет,
тот будет по мёртвым сугробам
ползти на смородинный запах...
Кто варит варенье в России,
тот знает, что выхода нет...

1995 год. После распада империи прошло четыре года. В магазинах еда есть, но купить невозможно. Зарплаты дают рукомойниками, девочки мечтают стать проститутками, а мальчики — бандитами. И вдруг какая-то учительница утверждает, что она не поедет на Запад, и, в отличие от моей любимой девушки и лучшего друга, не собирается покупать билет до Берлина.
В тот вечер мне Кабыш подарила книгу своих стихов. Самое смешное, что я запомнил, — она отказалась оставить мне автограф. Вместо этого она пятнадцать минут исправляла, как учительница русского языка и литературы, все опечатки в своей книге. Она помнила, на какой странице её книги находятся опечатки, чтобы их исправить.
Инна Кабыш — автор девяти поэтических книг. Печаталась в журналах «Новый мир», «Знамя», «Дружба народов», «Арион» и др. Лауреат множества премий, в том числе «Московский счёт» и Ахматовской премии.

Вера Павлова

и слово *** на стенке лифта
перечитала восемь раз

Секс-символ поэтической Москвы конца девяностых — это поэтесса Вера Павлова. Залезьте в интернет. Поройтесь. Даже на нынешних фото она прекрасна. А она старше меня. А мне пятьдесят пять. Представляете, какая это была секс-бомба в конце девяностых?
Был я на её выступлении всего один раз. По-моему, это было где-то возле редакции журнала «Новая Юность». Вера Павлова не была роковой Миррой Лохвицкой, но лирика у неё тоже была страстная, чувственная, а временами — за гранью фола. Она была стройна, восхитительна и высока, как девочка-модель с парижского подиума Louis Vuitton.

Запомните меня такой,
как щас: рассеянной и резкой.
И слово бьется за щекой,
как бабочка за занавеской.

Понятно, что зал набился молодыми любвеобильными гуманитариями старших курсов Москвы. Как туда попал я, технарь, Бог его знает. Кажется, в тот день я просто пришёл за номером журнала, где были напечатаны мои стихи, и главный редактор позвал меня на это выступление. Помните, как Форест Гамп лежит в казарме и ему сослуживцы бросают эротический журнал? Или клишированный сюжет американского фильма про Вторую мировую, когда в часть с голодными солдатами привозят стриптизёршу.

соски эрогенны
чтоб было приятней кормить
пупок эрогенен
чтоб родину крепче любить
ладони и пальцы
чтоб радостней было творить
язык эрогенен
чтоб вынудить нас говорить

Где могла и кем работать тогда Вера Павлова? Мне кажется, такая женщина не должна нигде и никогда работать. Я, конечно, могу залезть в сеть и поискать, но, честно, не хочу. Я хочу оставаться в розовой сказке сладкого неведения. Алиса, конечно, быстро найдёт, но я хочу помнить эту волшебную очаровашку, из которой сыпалось чёрт знает что, именно такой.

Воздух жуя ноздрями,
свет глазами жуя...
Ждете уж рифмы **ями?
**юшки вам, ни *уя!

И да, Павлова была не проста. Там могли всплыть Пригов, Бродский, Ахматова, Дарвин, Кирилл и Мефодий, Чижик-пыжик, Якубович, Рихтер, Чуковский, Гейне и т. д., и т. п. Правда, это перемешивалось непонятно с чем, но настой получался столь убойный, что электричество просто висело в зале, и иногда можно было услышать и увидеть, как что-то трещит и посверкивает, словно в зальчик ворвался сам Тесла и проводит свои безумные научные опыты. Это вам не в библиотеках выступать перед октябрятами за грамоту Союза писателей и чаёк с печеньем «Юбилейное» фабрики «Красный октябрь».

Во мне погибла балерина.
Во мне погибла героиня.
Во мне погибла лесбиянка.
Во мне погибла негритянка.
Как много их во мне погибло!
И только Пригов жив-здоров.

Но иногда Веру посещало раскаяние. Она говорила о грехах, покаянии и искуплении, тяжело вздыхала, зал внимал её страданиям, тогда она читала стихи, типа такого:

Была бы моя воля, я бы запрет
употреблять одно слово в соседних фразах
распространила на соседние страницы, главы, романы,
месяцы, годы.

Если честно, это выступление было одним из самых незабываемых поэтических выступлений, на которых я был. А был я на бесчисленном количестве выступлений. Видел я концерты и спектакли, и как голыми выступали, и как одетыми выступали, и в шубах, и в валенках, и с мегафоном, и с микрофоном. Выступали в лесу, выступали в саду, даже в туалете читали стихи. Но такого экшена, как давала Вера, я больше никогда не видел в своей жизни. С ней мог сравниться только Лёша Рафиев.

Давай друг друга трогать,
пока у нас есть руки,
ладонь, предплечье, локоть,
давай любить за муки,
давай друг друга мучить,
уродовать, калечить,
чтобы запомнить лучше,
чтобы расстаться легче.

Вера Павлова — автор более двадцати книг стихотворений. Её стихи переведены более чем на двадцать языков. Печаталась в журналах «Новый мир», «Знамя», «Арион», «Интерпоэзия», «Иерусалимский журнал» и других литературных изданиях России, Европы и США. Обладатель специальной премии «Московский счёт», премии «Антология», премии Апполона Григорьева, двух премий «Книга года» и премии имени Эрнеста Хемингуэя. В 2026 году вошла в список «300 российских поэтов», рекомендованных для изучения на филологических факультетах университетов мира.

Дмитрий Мельников

С Дмитрием Мельниковым я не знаком. Мы даже в сети не пересекаемся.
Дмитрий Мельников — поэт глубоко религиозный, но эта та религия, от которой бросает то в жар, то в холод, потому что без первородного изъяна писать невозможно: не с чем бороться. Святые, тихие поколения не нужны литературе. Хотя Мельников, как никто другой, может быть чувствителен и кроток.

Она поёт про доброго жука
в индустриальном городе Магог,
и Гарина прозрачная рука
касается её холодных щёк.

Иногда сентиментальность у него доходит до абсурда, обнажая если не душевные страдания, то хотя бы душевную боль. Этот гул боли порождает слово, которое иногда пугает своей откровенностью, но требует вмешательства высших сил.

Я скорее огонь, чем воздух, скорее морок,
чем доступный смысл, я скорее холод и ворог,
чем тепло и защита, я скорее сомненье, чем вера
в то, что божественна даль, я твоя печаль без примера.
Твоя печаль.

В этой настойчивости нет бесстыдства, как не может быть бесстыдной природа. Нельзя требовать от Мельникова видеть то, что можно нафантазировать. Он чёток и прямолинеен. И этой глубоко метафорической чёткости всегда есть объяснение.

И я сплю, и в моём изголовье сидят двуглавые грифы,
и я знаю, что только из крови рождаются мифы,
и я знаю, что только из крови растут серафимы,
даже Рим без мёртвых героев не стал бы Римом.

Но сон ли это? Хотя если веришь, то нельзя не верить Мельникову. Эта вера сродни целеустремлённости, отчего расползается реальность, и автор становится вестником трагедии, ибо если твоя вера предполагает цель в бессмертии, то она бессмысленна, так как вера предполагает бессмертие души, а не тела.

Глядя вниз и вперёд, на седые гряды жилья,
на собачьи глаза домов посреди зимы,
я почти готов к переходу смертного «я»
в бессмертное «мы».

Вера в бессмертие столь обыденна для Мельникова, что может привести к потере смысла, а любая потеря смысла для поэта — сродни потери жизни, так как жизнь поэта и есть стихотворение.

Теперь, в своём трёхкомнатном шале,
вплывая в чёрный космос без оглядки,
ты не услышишь, как стучит реле
моей необесточенной сетчатки.

Слово нужно не только читателю, но проблема в том, что слово ли это, понимает только читатель или даже подготовленный филолог. Поэт — ребёнок судьбы, он не умеет врать и терпеть, а если умеет, то это уже не ребёнок, а если не ребёнок, то вера растворяется, как по утру туман с гор, потому что ребёнок не знает смерти, если ему сказали, что он не умрёт.

Напиши мне потом, как живому, письмо,
но про счастье пиши, не про горе.
Напиши мне о том, что ты видишь в окно
бесконечное синее море,

что по морю по синему лодка плывет
серебристым уловом богата,
что над ним распростерся космический флот —
снежно-белая русская вата.

Я ломал это время руками, как сталь,
Целовал его в чёрные губы.
Напиши про любовь, не пиши про печаль,
Напиши, что я взял Мариуполь.

Напиши: «Я тебя никому не отдам,
Милый мой, мы увидимся вскоре».
Я не умер, я сплю, и к моим сапогам
Подступает Азовское море.

Дмитрий Мельников — автор пяти книг стихотворений. Удостоен премий журналов «Москва» и «Плавучий мост». Печатался в журналах «Знамя», «Москва», «Арион» и др.
Иногда кто-то очень важный и авторитетный для тебя говорит: «Не возгордись». И ты читаешь страницу за страницей. Медленно читаешь. Я бы не хотел быть знаком с Губановым, или с Мякишевым (хотя немного знал), или с Лимоновым, да даже с тишайшим Вениамином Блаженным, тем более с Есениным, но я знаком с их стихами, и это всё оправдывает и объясняет. Свет должен быть на расстоянии.

Николай Звягинцев

Со стихами Николая Звягинцева я знаком довольно давно — с середины нулевых, хотя ещё в начале девяностых была известна крымско-московская группа «Полуостров», в которую входили такие поэты, как Андрей Поляков (писал уже о нём), Игорь Сид, Михаил Лаптев (требуют отдельного разговора) и, собственно, Николай Звягинцев.
Видел я его один раз в Москве, в культовом месте «Дача на Покровке» — он был участником поэтического вечера, который вели Данил Файзов и Юрий Цветков.
Стихи Звягинцева меня в тот день до того поразили, что я даже испугался подойти к нему. Есть такое состояние слушателя поэзии, когда до того не хочется исказить впечатление от стихов, что приходится находиться от их создателя на некотором расстоянии, боясь расплескать и потерять это самое первое впечатление.
Звягинцев — поэт метафорической недосказанности, когда за вполне реальными образами скрывается нечто большее. То, что ожидаемо, но в то же время приводит к новому впечатлению.

В окно, когда небо бывает близко,
Когда поднимаешь его до дна,
Смотрит высокая баскетболистка —
Луна.

Там, где Звягинцев остаётся приверженцем подсознательных аллюзий, которые и выстраиваются во вполне осязаемую кинематографическую картину, там и возникает запредельный поэтический образ, от которого, как небольшие волны по бирюзовой глади моря, разлетаются во все стороны стрелы поэтического прозрения, идущие из глубины смысла. И вот уже луна становится баскетболисткой, а небесные хорды превращаются в небесные пределы над горой Арарат.

С той стороны Арарата,
Не видной из Еревана,
Лето слепое с краю,
Мягкое дно дивана.

Все небесные хорды,
Друзья трамвайного круга
Ходят с высоким горлом,
Держат правую руку.

Там же, где Звягинцев неожиданно становится рационален, то почему-то поэтическое высказывание скукоживается и остаётся впечатление неполноты прочтения, но даже это неполное высказывание если и не пугает от обилия свободы, то всё равно оставляет впечатление разговора о том, что скрыто, о том, что неясно и должно быть вынуто наружу, как белый кролик из чёрной шляпы искусного фокусника. Но это не технические фокусы, от которых так болит голова, это не чечётка филологического нагромождения, а ясная простота, от неё веет чистым и горным воздухом.

Что ты наделал с последней минутой,
Жёлтый подсолнух на линии гнутой
Просто затем, чтоб замкнуть пустоту.
Небо изменится, я полагаю.
Что ты сказала — свобода пугает?
Это известно любому коту.

И в этом ощущении вдруг возникает поэтическое высказывание, которое способно предсказать будущее, а хороший поэт всегда предсказывает будущее. В отличие от тяжёлой прозы, которая лет через двадцать, как правило, уходит в небытие, стихи могут прорезать смысл не только столетий, но и тысячелетий, оставаясь тем, что может описать эпоху, оставить запах эпохи. И Звягинцев умеет работать с запахом эпохи, как бы предчувствуя, что же от неё останется потом, останется в будущем.

Деревья будут темнолистными,
Мой одноклассник — лейтенантом.
И звуки, с сумерками слитые,
Дрожа воздушными былинками,
Пройдут, как в цирке, по канату.

Эти послания Звягинцева — как письма из прошлого, когда память становится единственным спасением от оскала мира, когда голос человека, волосок на подушке, шелест темнолицых листьев более точно передают прошлые события, чем статьи в архивных газетах в библиотеках, чем забытые письма. Разглядывая пустяки, Звягинцев остаётся сам настоящим архивариусом былого, и это даёт ему право называться поэтом, потому что хороший поэт обожествляет деталь почти так же, как и Создатель, не объясняя читателю, зачем ему нужно то или иное творение.

Вспомню голос, читая письма,
Расплывается лишь лицо —
То ли образ иконописный,
То ли чертово колесо.

Эпос Звягинцева — это желание остаться возле событий, но не входить в них. Очертить круг того, что должно быть и что должно на самом деле иметь смысл и значение, а не всё то, что мы привыкли воспринимать как значимое и важное. Это то обобщение, от которого остаётся желание если не уйти вглубь себя от колких ударов действительности, то хотя бы задуматься, для чего эта действительность существует и кто её создал.

Бельевые лоскуты
Ветер треплет по дворам,
Как ромашек лепестки,
Телефонов номера.

Снова осень по лесам.
Запрокинутые вверх,
Клены гасят паруса
Холодеющих ветвей.

Я вдыхаю, как дымы,
Там, где дождь прошел крылом,
Наступление зимы
И далекое тепло.

Обрывки кадров чёрно-белого кино. Вот сейчас механик войдёт в будку, выбросит в сторону окурок, запустит аппарат, и старая, трескучая киноплёнка, то и дело обрываясь на самом интересном месте, отобразит на белой простыне синема картины давно ушедшего мира, который, в сущности, и должен оставаться в кадрах кинохроники или же в строках.


Ольга Ермолаева

С Ольгой Юрьевной Ермолаевой редактором отдела поэзии журнала «Знамя» я знаком очень давно. Лет 20. Для меня это значительный срок. Мы даже как-то раз жили в соседних номерах. Ольга Юрьевна первой из редакторов толстых литературных журналов стала возиться с, так называемыми, сетевыми поэтами, которые сформировались в начале нулевых вокруг Рукомоса, ЛИТО Пиитер и Волошинского фестиваля.
Ездила она на фестиваль неоднократно. Не удивлюсь, что раз десять. Возилась с нами. У нее были прекрасные и доброжелательные отношения с Андреем Новиковым. Посмертная книжка стихов Андрея Новикова «Нерасчетливый наследник» вышла с предисловием с обширным комментарием Ольги Юрьевны. Все чемоданы и сумки Ольги Юрьевны после каждого фестивали были набиты книжками стихов и подборками стихов волошинских поэтов.
Доброжелательный мастер, поэт. Если не ошибаюсь, у нее тоже был как-то вечер стихов на Волошинском.
Многие поэты, которых напечатала в журнале «Знамя» Ольга Ермолаева, даже не понимают, насколько она большой поэт. По вязкости языка она не вписалась в прозрачный соцреализм, прошла мимо стадионов шестидесятых, а верлибрическому раздолью и шутейному постмодернизму девяностых она чужда. К счастью, став редактором, она так и не уничтожила в себе поэта.
Самое интересное, что звукопись её стихов (а это звукопись) не убивает смысл, хотя вы скажете: зачем поэзии смысл, это же не проза? Но упоминание ялтинских бус ведёт нас к Ялтинской набережной, а потом к даме с собачкой и Гурову, а там и дом-музей Чехова, и собор, и яхты, и кораблики, и ход кефали. Шаг за шагом. Смысл за смыслом. Образ за образом.

Я думаю, что, разумеется, я не дождусь,
когда небеса, как в сто первом псалме, обветшают, как риза,
но запах точенных из дерева ялтинских бус
душистей и смирны, и ладана, и кипариса.

Всё это вроде бы должно не работать, но звук созвучен строке, и поэтому порождает новый мир, а точнее, убеждает в том, что в этом мире так и должно быть, хотя разговор ведётся о прозрении будущего, но, видимо, это так просто не даётся, даже если об этом просить. Не нам это решать.

Говори, говори, грибоедовский злой Тегеран,
злополучный Багдад, — о, как будто огрели кнутом!..
Возле яслей, где ныне Младенец лежит, осиян,
преклоненно спрошу: что же, Господи, будет потом…

Но в то же время в стихах Ермолаевой есть странная особенность. Будто поэт живёт в мире реальном, но как-то недоверчиво смотрит на действительность, словно не понимает, зачем ему, собственно, нужен мир. Я бы не сказал, что это непринятие. Это скорее вопросы. Зачем нужны вопросы, если ответы в том, что тебе дано писать стихи?

Сто раз убита и унижена —
всё лепечу: «Да ничего!»
Как жизнь бессовестно обужена
во имя не поймешь чего!

Эта необъяснимая неуверенность, которая свойственна любому творческому человеку. Если ты во всём уверен, то ты памятник, а памятник не может писать стихи, он вообще ничего не может, к его ногам кладут гвоздики. А гвоздика — это цветок войны.

Всю ночь (в казарме сонной — запах пота,
снов золотые протоплазмы, блямбы)
на проводах мотается у входа
решетчатый стакан висячей лампы.

А я ведь знаю, что это за лампа. Моё детство прошло в бараке, и я тоже помню эти блики и светотени отключенного света. Там стакан, именно стакан. Мама стоит у керогаза, а папа слушает «Маяк». В Петропавловске-Камчатском полночь. Младший брат спит. Коляска? Что-то другое, не помню.

И втягивали бабочек и мошек
потоки воздуха, разъятые составом,
и редко-редко на речной излуке
мелькал огонь рыбацкого костра...

В пять утра ты идёшь по траве, лучше снять носки и надеть сандалии, потому что роса; комары, зато ещё нет оводов, которые появятся в полдень, в жару; а дойдя в темноте до реки Биры, ты закинешь пару закидушек и будешь наблюдать, как глаз оранжевого светила выползает из-за горизонта и вода становится лазоревой.

Ольга Ермолаева — автор семи поэтических книг. Публиковалась в журналах «Новый мир», «Звезда», «Дети Ра» и др.

Валерий Лобанов

После чтения прозы на Волошинском ко мне подошел сухой и задумчивый человек. Лицо его было грустным, но глаза очень теплыми. Он дернул меня за руку и, даже не поздоровавшись, что–то достал из брезентовой сумки. Это была 150–граммовая медицинская мензурка.
– На, – сказал он мне.
Я опешил, но собравшись с мыслями произнес:
– Что это?
– Чистый спирт, – произнес незнакомец.
– Я не пью, – ответил я. К сожалению, у меня был период в лет пять, когда я не пил. Потерянные годы.
Незнакомец удивился. На его лице отобразилась невидимая борьба.
– Бери, – ласково сказал он мне.
– Бери, бери, – еще более ласково повторила женщина, стоявшая за плечом незнакомца. Видимо, его жена.
– Не могу, я не пью, – ответил я решительно.
Незнакомец удивился и расстроился.
Но тут ко мне подбежал Саша Переверзин:
– Ты что, – воскликнул он.
– Чего, – ответил я непонимающе.
– Это же – Валера Лобанов. Последний раз он давал спирт Саше Соколову и Саше Николаенко.
Валерий Лобанов – уникальный русский поэт и читатель, что редко сочетается в одном человеке. Он более тридцати лет проработал анестизиологом-реаниматологом, сейчас на пенсии. Кроме прекрасных стихов он отличается необычайной бережностью ко всему, что дышит в русской поэзии и прозе.
Валера читает свои стихи, немного наклонившись вперед. Клетчатая рубашка. Седина. Тихая спокойная лирика.С о стихами Валеры Лобанова я познакомился благодаря Саше Переверзину.

Я не пью таблетки на ночь,
Я не вою на луну.
…Владислав Фелицианыч
Усмехается:
— Ну-ну…

Когда я читаю эти строки Лобанова, который я вдруг думаю: а смогли бы современные врачи вылечить и спасти Ходасевича? У Ходасевича был туберкулёз позвоночника. Лечат ли его сейчас? Вполне лечат. Это сложное, но вполне поддающееся лечению заболевание — при своевременной диагностике и правильно подобранной терапии. Так что всё было бы возможно.
Хотя в стихах Лобанова нет Эйфелевых башен, Монмартров, Лувров и Фонтенбло, не заметить связь его стихов со стихами поэтов французской эмиграции просто невозможно. При чтении иногда кажется, что Лобанов тоже постоянно находится в эмиграции. По крайней мере, внутренней. Это точно. Это не значит, что его мир выдуман, скорее это значит, что он что-то потерял.

Все поэты неправы,
и — физкульт им привет!
Никакой переправы
на ту сторону нет.

После прочтения Лобанова мне часто хочется соотнести его стихи со стихами Бориса Панкина (Боря такой эталон мрачности в поэзии начала XXI века), потому что всё это за гранью непринятия Творца. Непринятия мира тут нет, но непринятие Творца вполне. Но с какой стати я должен кого-то за что-то судить? Смешно. Если есть поэзия, запах вечности, то судить невозможно. Хотя мы все, конечно, прекрасно понимаем, о какой переправе ведёт речь Лобанов. И вообще, разговор о смерти и даже со смертью — это фирменный знак поэзии Лобанова. Кого можно вспомнить? Ну, конечно, Георгия Иванова, но ни о каком эпигонстве не может быть и речи. Лобанов уникален в своей печали. Светла ли она? Светла, точно светла. Потому что никто, даже самые великие праведники, не хотят умирать. Они ждут ангелов, а то и архангелов, они читают молитвы, но смерти боятся, потому что вернулся только один. И то более двух тысяч лет назад.

Носили черешню и творог,
молили небесную рать…
Ни в двадцать, ни в тридцать, ни в сорок
никто не хотел умирать.

Разговор со смертью у Лобанова самый серьёзный. Лобанов ей ничего не прощает или не собирается прощать. Само устройство мира ему непонятно или неизвестно, а если и известно, то он умело это скрывает. Потому что если познать мир, то за тобой обязательно придут. А кто лучше всех познал мир? Не учёные, не философы. И даже не религии. Лучше всего мир познали поэты. Потому что логически и математически мир не познаваем, хотя все науки, даже гуманитарные, так и стремятся оматематизировать свой научный аппарат. Но мы даже не знаем элементарных вещей. Мы мурмурацию птиц объяснить не можем. Почему птицы сбиваются в огромные стаи и динамически формируют в небе сложные, меняющиеся фигуры? А вы мне — «наука». Поэзия — наука. Или интуиция. Или дар. Наверное, дар. Могут ведь прийти и забрать.

Последняя песенка спета.
О чём? Не понять никому.
И тянется длинное лето,
и нету претензий к нему.

Спят зайцы на тёплой опушке,
с утра замечательный клёв.
Расстреляны Лермонтов, Пушкин,
расстрелян вчера Гумилёв.

И это Лобанов в печали. А уж когда Лобанов не ропщет, у него тем более получаются удивительные стихи, потому что это две стороны одной медали. Мы можем даже не подозревать, какие бури могут твориться в душе самого спокойного, само выдержанного, самого светлого и чистого человека. А Лобанов светлый человек. Да и поэт светлый. Но бури могут быть. Мы читатели, а не врачи. Мы многого видеть не должны. Мы должны читать стихи.

В ком-то жизни — ни кровинки,
а кому-то повезет…
По былинке, по травинке
муравей живой ползет.
…
Это ангельское лето!
Ты в платочке до бровей,
этот бант и эта лента,
этот храбрый муравей.

И тут же возникает простой, маленький, но испуганный человечек. Муравьишка. И раз он маленький, то он живёт в тесной квартире на окраине какого-нибудь подмосковного Одинцово, в малосемейке, на пустыре. В конце пустыря, у берёзовой рощи, течёт незаметный ручей или даже малоизвестная речонка. Даже «Яндекс-карты» её не показывают. Но любой муравьишка хочет счастья и любви, а не смерти. И даже не разговора о смерти, хотя все большие поэты обязаны говорить о жизни и смерти.

По реке малоизвестной
тихо лодочка плывет.
В городской квартирке тесной
человек простой живет.

Что-то тихо напевает,
что-то сам себе мычит.
В голове его, бывает,
чудо-музыка звучит.

Настоящая поэзия — это чудо-музыка! Но не будем забывать, что Лобанов — внутренний эмигрант, а любая эмиграция рождает любовь к Родине. Никто не любит Родину больше, чем эмигрант. Но проблема в том, что эмигрант любит мифическую Родину, Родину снов, Родину, забытую и потерянную, но никакого мифа в стихах Лобанова нет, он прекрасно знает Родину. До мельчайших деталей, до каждой берёзки и каждого пня на лужайке, до каждого прыгающего зайчика и летящей утки. Все её плюсы и минусы, если только это торгашеско-ростовщическая философия плюсов и минусов вообще применима к Родине. Родину Лобанов принимает, понимает и любит.

надо Родину любить
как любил ее Некрасов
надо Родину любить
а не этих п*****в

Стихи Валерия Лобанова печатались в журналах «Арион», «Юность», «Урал», «Новый мир», «Фома» и др. Он автор шести поэтических книг. Также он составил сборник стихотворений «А я вам — про Ерёму», посвящённый поэту Александру Ерёменко (Москва, 2010). В 2007 году Валерий Лобанов стал лауреатом премии журнала «Дети Ра».

Александр Анашевич

Анашевича я никогда не знал и никогда не видел. Да и сейчас не увижу тем более, потому что живу в Крыму, в Алуште, и почти никуда и никогда не выезжаю.
Узнал я о нём случайно. Как-то раз мы чудовищно поссорились с женой. Причину не помню. Ещё кота тогда не было. Кот бы всё разрулил. Помню, она разбила зеркальный шкаф, выкинула журналы с моими подборками стихов на помойку, взяла ножницы и изрезала все наши свадебные фотографии. Порезалась, я её перевязал, забрал все деньги и на три дня ушёл из дома. Просто ходил по Москве. Не спал. На третий день я купил бутылку водки, пришёл домой и стал её разбрызгивать по стенам и кричать: «Кто тут у нас такой богомольный? Вот тебе святая вода!» А жена в то время ходила в храм. Она смотрела, смотрела, смотрела, смотрела. Потом села на пол и сказала:
— Я у тебя как собака Павлова.
Я почему-то перестал брызгать водку на стены.
А жена Лена тогда стала читать вот это стихотворение, оно оказалось стихотворением Александра Анашевича:

Она не падала, не лаяла, не выла
выбежала из последнего вагона
ушла от деда, от бабки, от закона
сладкая сладкая жизнь: смерть, вилы
«не шерсть на мне, длинные длинные волосы
чёрные человеческие волосы
не замерзну даже на полюсе, —
говорила она павлову женским голосом, —
не замерзну даже в сердце твоём
даже без сердца, под скальпелем не замерзну
мои волосы станут огнём
пылающая уйду от тебя на мороз, на свежий воздух
павлов, ты злой, я не знала об этом, любила тебя
я не любила в начале, потом полюбила, потом разлюбила
всё от отчаянья, под капельницей, день ото дня
думала и смотрела в глаза твои голубые
к скотоложству тебя, павлов, я знаю, не принудить
ни к скотоложству, ни к замужеству, и даже рюмочки не выпить на брудершафт
тебе бы только тельце моё на лоскуты кроить
как потрошитель делаешь это с нежностью, по-маньячески, не дыша
а у меня нет уже ни яичников, ни мозжечка, ни селезёнки
нету глаза, берцовой кости, ушной перепонки
полумёртвая стою, вся в зелёнке
кто меня, павлов, спасёт из этой воронки
я собака, павлов, собака, собака павлова
не анна павлова, не вера павлова, не павлик морозов
даже не лена из москвы, которая обо мне плакала и
в сердцах называла осколочной розой
освободи меня, выпусти, пусть я стала калекой
калекой не страшно, главное не кошкой
выпусти, дай мне под зад коленом
только очень нежно, любя, понарошку
чтобы я бежала бежала, летела словно на крыльях
между машин, на свободу, на свалку, в иное пространство
ты научил меня, павлов, любоваться всем этим миром
таким волшебным, бескрайним, прекрасным

Алесандр Анашевич издал шесть книг. Печатался только в «Воздухе». Премий не имеет.
А дальше… Да всё нормально. Хорошо, были выходные. Мне поставили всего один день прогула и с работы не выгнали. Жену отвёл в травмпункт — вроде порезы не сильные. Шкаф новый купили. Журналы с помойки вернули. Фотографии жаль. Живём до сих пор.

Алексей Тиматков

Стихи Алексея Тиматкова всегда производили на меня странное впечатление: несмотря на свою устремлённость к неведомому, он всегда позволял себе панибратски похлопывать по плечу это неведомое. Это был не вызов, свойственный юношескому максимализму и юношескому же отрицанию, а некоторая постановка своего голоса в равное или даже покровительственное отношение к тому, что мы считаем более высшим, к тому, что и создало этот мир во всех его чёрточках и проявлениях. Это не метафизические поиски первоначальной природы реальности, а скорее желание поставить себя (не себя — лирического героя, поэта) на равных с Творцом.

Помоги ему, товарищъ Господь,
Всемогущая твоя голова.

Вроде и молитва, вроде и просьба (а мы, в отличие от героев Булгакова, должны и даже обязаны просить), а в конце слова стоит твёрдый знак. Некая издёвка? Вот эта-то двоякость и вызывает фривольность, но именно в этом фривольном отношении к неведомому и непознаваемому, разлитому в бесконечности и безвременье и возникает настоящая поэзия. Косноязычие как единственная форма обращения, потому что тот, к кому обращается лирический герой Тиматкова, говорит с ним на неведомом и непонятном языке.

И теперь моё косноязычье
Так близко к молчанью твоему.

Даже более того — раз разговор ведётся на непонятном языке, то и воспринимается он скорее как молчание, а не взаимопроникающее общение. Эта отверженность от тайного зачастую приводит к тому, что, несмотря на медитативность и некую философичность, и даже библейность языка Тиматкова, всегда останется впечатление, что Создатель отстранён из поэзии Тиматкова, но именно эта отстранённость и даёт слово. Тут же возникает вопрос истока этой поэзии. Все ли мы, люди пишущие, вообще понимаем, в чём исток поэзии, и не берём ли мы слишком много на себя, утверждая, что поэт общается с чем-то необъяснимо высоким?

летало белое пятно
горела чёрная резина
господь всю ночь глядел в окно
из лимузина

И что такое тогда наша душа? Тут даже не вопрос в её существовании, тут скорее вопрос, что, собственно, она из себя представляет? Это тонкое, эфирное, божественное тело, которое человек просто не ощущает и не видит из-за ограниченности своих чувств, или же душа всё-таки вполне земное проявление, и её можно даже пощупать и увидеть?

В пустой квартире в пепле по колено
Ты бродишь, неприкаянно дыша,
И косная, тяжёлая душа
Катается по телу, как полено.

Но не стоит думать, что читатель обвиняет лирического героя за такое необычное отношение к миру. В конце концов мы оцениваем не мировоззрение, а поэзию, а она растёт «из всякого сора». Может, все эти значимые для многих вопросы и есть тот сор, из которых растёт поэзия Тиматкова, и не нам, грешным существам, обвинять в этом поэта. Поэзия живёт, где хочет и может. Был бы дар.

Как жарит солнце на закате!
А день ушел на пустяки.
Кто обвинит меня в растрате?
Комарики да мотыльки.

Такое необычное отношение сродни путешествию в царство мёртвых, и аид Тиматков переносит на землю, но, видимо, это тот взгляд, когда мы просто не различаем (точнее, не разделяем) жизнь и смерть. Лирический герой Тиматкова живёт по законам земного, живого мира, но ощущает себя в мире загробном, переплывающим реку, разделяющую царство живых и мёртвых, с оболом Харона на языке.

Пускай набычиваем жилы
И жаркой брызгаем слюной,
Но кто поверит, что мы живы, —
Лишь полумертвый да больной.

И хотя шёпот его героев вполне себе библейский, но матрёшка смыслов не раскрывает их, а схлопывает, отчего нависает гнетущая и холодная тишина, которая скорее вызывает страх и отчаяние, чем веру в лучший исход. Но ещё раз повторяю: поэзия живёт везде и дышит, как может, как слышит и видит.
С Алексеем Тиматковым я знаком по Литературному институт. Когда я там учился, он был проректором по хозяйственной работе. Это 1999–2001 годы. Мы не раз выпивали в подвале Литературного института, где Алексей под гитару исполнял песни на свои стихи. Мне знакомы его подборки стихов в журнале «Алконостъ» и книга «Воздушный шар», вышедшая в издательстве «Воймега» в 2004 году. Ближе к 2014 году мы ещё раз с ним пересеклись, когда я отдавал своего кота Феника на передержку ему и Кате Соболевой.
Алексей уже давно живёт за границей. Всегда любопытно наблюдать за его перемещениями из страны в страну и читать о его впечатлениях от этих перемещений. Пишет ли он сейчас стихи, я не знаю, а впрочем, это и не важно, он и так довольно громко о себе заявил в начале нулевых.

Ольга Рычкова

Сегодня стол стоять устал
В позиции «Замри!»
Он на четыре лапы встал
И подошел к двери.

Абсурдизм сложен, а ирония может не читаться, потому что абсурдизм национален, а ирония требует умственного осознания социального устройства конкретного общества. На курсах изучения иностранного языка (например русского как иностранного) существуют целые научные практики, которые объясняют студентам, почему с точки зрения русского человека это смешно, а это несмешно. Видимо, примерно так же мы, прочтя текст на английском, можем многого просто не заметить и не понять, не погруженные в контекст общества и эпохи.
Поэтому писать абсурдные стихи — это всегда некий вызов, хотя и кажется, что их писать легко: сопоставляй несопоставимое, отвергай неотвергаемое и потешайся над тем, что табуировано.
Является ли целью абсурда смех? А Бог его знает. Очень часто абсурд вызывает ужас, а бывает, что абсурд вызывает смех.

У реки пасется стадо.
Тишина, покой и мир.
За дворцовою оградой
Ходит бравый кирасир.

Взглядом он косит налево,
Да не всуе, не вотще:
Он смущает королеву
В горностаевом плаще.

То же самое и с иронией. Не зря же все издательства, занимающиеся массовой литературой, настоятельно просят авторов не использовать иронию в текстах. Где бы сейчас были Зощенко, Аверченко, Тэффи, Хармс, Джером К. Джером, если бы издательства двадцатого века запрещали им иронизировать над маленьким и беззащитным человеком? Хотя так ли беззащитен маленький человек, если для его нормального, спокойного и сытого состояния издательства требуют отменить иронию и убить автора?

Я бездарна, я ленива.
Как медуза до прилива,
Засыпаю на ходу,
Изрекаю ерунду.

Поэтому не спеши, сонный читатель, делать выводы. Если ты не рыдаешь над стихотворением и не закатываешься громким гомерическим смехом, это не значит, что автор бездарен, ленив и пишет ерунду. Вполне возможно, что для понимания необходимо сделать некоторое усилие, делать которое нас отучили средства массовой коммуникации двадцать первого века. И если человек шутит, то, возможно, он просто шутит, и надо осознать, что он не просто замечательный поэт, но и замечательный редактор.

Скоро растает и этот туман,
Ну а пока что всерьёз — не до игр! —
Я редактирую новый роман
С главным героем по имени Игорь.

Ольга Рычкова автор книг «Каждый охотник» (1997) и «Логика вещей» (2010). Лауреат премии журнала «Юность» (1997, 2010), премии имени В. П. Астафьева (2004), Горьковской литературной премии (2011). Печаталась в журналах «Знамя», «День и ночь», «Арион» и др. В 2016 году у неё также вышла книга «Деревья вырастают в корабли» в издательстве журнала «Юность» — это фотопоэтический сборник, где стихи соседствуют с фотографиями ушедшего от нас поэта Александра Анашкина, в том числе снятыми с высоты птичьего полёта его небоевого дрона, потому что в 2016 году дроны могли позволить себе быть не боевыми, а добрыми и человечными и нести мир. Сквозная тема сборника — небо, воздух, облака и любовь!
Олю я знаю очень, очень давно. Почти, когда Бог создавал землю.

Глеб Шульпяков

В 1999 году я написал поэму «Сумка». К счастью, через год я её сжёг и убрал со всех сайтов. Но осталась одна проблема: Шульпяков успел напечатать огромную главу в журнале «Новая Юность». И сжечь это я никак не мог.
Глеб — это мой первый издатель. Он впервые меня напечатал.
У стихов Глеба есть замечательная особенность: когда их читаешь, то самому хочется писать стихи.

январский вечер синий снег
по снегу белый человек
когда отбросит тень свою
скользнет как бабочка в раю
— и моего окна проём
и неба край, и дворник в нём,
его лопата в облаках
и треугольник молока —
всё вдруг качнётся оживёт
начнёт колоть по крышам лёд
он заискрится захрустит
— по снегу бабочка скользит

Чем это объяснить, я не знаю. Я впервые вижу поэта, который своим собственным гулом может заразить другого поэта, и это не подражание. Это ровное течение, передающее спокойствие и задумчивость. Здесь никаких религиозных примет (разве что что-то блаженное), но сама задумчивость облачена в церковный строй. Наверное, религиозность намного глубже видимого слова и даже собственного представления о собственном разуме и себе, даже выше логики. Сама возможность задавать вопросы — это обращение вверх, к неведомому.
Всё происходящее в стихах Шульпякова — это медитативное размышление, дающее и ему, и читателю покой и возможность обдумать или совершить очень важный и значимый поступок. И даже если человек не знает, что же он хочет совершить, то чувствует беспокойство. Само присутствие беспокойства не нарушает равновесия, но заставляет что-то изменить, хотя бы ход мысли.


что хочет человек и что он ждёт,
когда внутри него уже не жжёт,
а звякает негромко, равномерно,
как пряжка на моем ремне, наверно,
— что видит он, когда он видит дом
над лесом и рекой, окно, и в нём
себя, рукой дрожащей чашку чая
сжимавшего, затем что жизнь такая,
что вот она — а завтра её нет,
потом он выключает в доме свет,
и дерево придвинулось вплотную —
затем что жизнь отверстие в иную,
где тот же снег висит на волоске
тобой ещё не тронутой тоске

Страхом тут является не постоянство, не неизменность, а движение, вызывающее изменение мира. Видимо, мир Шульпякова вечен, как то, что было создано до цивилизации: горы, снег, море, река, ночь, солнце, день — это не пустота, а то, что может жить без человека, это мир, где, возможно, человек мешает миру или даже самому себе. Эта та вечность, которая может сделать тебя незаметным.

страшна не ночь, но немочь
и голоса незвук
не пустота, но мелочь
и суета вокруг
— не темнота, но мука
загубленной души
у вечности безрукой
точить карандаши

Глеб Шульпяков не только поэт, но ещё и прозаик, эссеист, переводчик и литературный критик. Окончил факультет журналистики МГУ. Был заместителем главного редактора журнала «Новая Юность», вёл программу «Достояние республики» на телеканале «Культура» (2008–2010). Живёт в Москве. Написал очень много книг и публиковался во всех толстых журналах. В 2000 году получил поощрительную премию «Триумф» в области поэзии, в 2005-м стал лауреатом конкурса драматургии «Действующие лица» за пьесу «Пушкин в Америке», в 2012 году вошёл в короткий список американской премии Best Translated Book Award за сборник A Fireproof Box, в 2013-м получил специальный диплом премии «Московский счёт» за книгу «Письма Якубу», а в 2024-м — премию Anthologia за высшие достижения в современной русской поэзии.

Ольга Родионова

В 2003 году в Москву из Питера вернулся Новиков. Я помню, мы сидели у него на кухне, и вдруг он загадочно улыбнулся. Когда Новиков загадочно улыбался, я знал, что есть только два варианта: либо мы идём в «Стекляшку», либо он привёз книгу чьих-то стихов и мы всё равно пойдём в «Стекляшку».
На этот раз вариант был второй. Он порылся в дорожной сумке и вытащил книгу стихов с привычным дизайном Житинского от издательства «Геликон+». Автор мне был незнаком. Какая-то Оля Родионова, но Житинскому мы все верили. Житинский ерунды не издавал. Новиков открыл первую страницу, хитро улыбнулся и начал читать вслух. И я, точнее, мы, залипли на полтора часа.
Так как стихи у Оли довольно объёмные, то приведу здесь только одно стихотворение. Оно, кстати, не выходило у неё ни в одной из книг. А их вышло всего три: «Мои птицы на ветках» (1999), «За Крысоловом» (2000), «Не летай» (2003).
Как видите, последняя — двадцать три года назад, а это стихотворение — 2007 года. Я почему так разволновался. Корректором моей повести «Прилёт» оказалась Оля Родионова, которую я заочно знал по книге, которую читал двадцать три года назад.


В озере Чад отпечатки небесных крыш.
Я говорю — любовь, — а ты говоришь…
Как утверждает моя подруга Нино,
Мы-то хорошие, это весь мир — говно.
Спой, косоглазый король, про жирафью стать.
Озеро Чад далеко — его не достать.
Обещай, что в этих сумерках, в которые ты смотрел,
Будет любовь сначала, и только потом — расстрел.
В сумерках люди ищут других людей
Ощупью, по зелёным контурам тел.
Не находя того, кто уже взлетел,
Слабого эллина тискает иудей.
В сумерках, полных черёмухи и волков,
Каждый каждому стал, наконец, таков.
Каждый в каждом, как люпус, хвосты висят.
Каждый неверный верен на пятьдесят.
Каждый с винтовкой новенькой, иншалла.
Озеро Чад мерцает в углу стекла.
в сумерках самая охота, брат, — говорит человеку волк. дай я тебя поймаю, брат, в казацкой папахе, в кавказской бурке, в армяке, в тужурке, в волчьей шкурке, на окраине сентября, в зелёных кустах малины, в золотых погонах, в малиновых
 лычках, брат!..
и человек отворачивается, ни слова не говоря,
и смотрит на озеро Чад.
А на озере Чад королева гуляет одна,
Точно ночь нежна.
Не молитву бормочут её уста —
Королева считает до ста.
И на каждой сотне проходит век —
Анно Домини, человек.
Не робей, амиго, кругом враги,
Волки в стае не с той ноги.
С этой сотней в сумерках лучший клёв
На овечек и королев.
А на том берегу эскадрон рысит,
На телеге у пленного глаз косит,
Окровавлен лоб да измят мундир.
Далеко ещё, командир?
Здесь налево, брат, от Москва-реки,
Там до Солнцева напрямки.
Как увидишь черёмуховый овраг —
Так и дома, брат.
Королева в сумерках не узнаёт, куда пришла.
Говорит, искала долго на ощупь — и не нашла.
Только запах черёмухи, только ожог кольца,
Только дождь, глаза смывающий с пол-лица.
Ни чужих не видно в сумерках, ни людей.
«…есть любовь», — как сказал печально эллину иудей.

Есть стихи, которые невозможно объяснить: любое объяснение будет выглядеть откровенной пошлостью. Поэтому просто порадуемся, что на земле среди нас есть такие поэты.

Алексей Парщиков

Стихи Алексея Парщикова я впервые прочитал в 1999 году. Если с книгой Ерёменко «Горизонтальная страна» я чуть ли не спал в обнимку около месяца, а стихи Жданова поражали и запоминались, то стихи Парщикова завораживали, но не давались.
Вот, например, из поэмы «Новогодние строчки»:

Хватит кружить самому, передоверим игрушкам всю беготню, их огласим!
Самодвижки с ключами в спинах, жужжа, объезжают Новый Иерусалим.
Цацка видит обратную часть Луны, но не нашей, а ещё не возникшей,
объезжая песочницу, цацка беседует с Кришной.
Будет удвоена наша Галактика, словно пройдя сквозь волшебную кассу,
если снова сыграть — удвоится снова, во веки веков и от раза к разу.

Каждый раз, вчитываясь в стихи Парщикова, я вдруг в конце концов ловил себя на мысли: «Ну, хватит, хватит уже!» И как только я понимал, что эта мысль возникла, читать дальше уже не мог. Безусловно, стихи требуют усилия, но требовать от себя сверхусилия у меня не получалось. Единственное, что я понял: стихи Алексея Парщикова никогда не станут текстом песни.
Но всё-таки оттого, что я не понимаю Парщикова, я долго мучился. Во-первых, его включил в манифест метаметафористов Кедров. А во-вторых, его включил в манифест метареалистов Эпштейн. И я очень долго не мог осознать, что от двух метареалистов — Ерёменко и Жданова — я получаю удовольствие, а стихи Парщикова далеки от меня. Но буквально полгода назад (через двадцать семь лет) я рассказал об этом Саше Барбуху, и он мне показал вот это стихотворение Парщикова:

ЭЛЕГИЯ

О, как чистокровен под утро гранитный карьер
в тот час, когда я вдоль реки совершаю прогулки,
когда после игрищ ночных вылезают наверх
из трудного омута жаб расписные шкатулки.

И гроздьями брошек прекрасных набиты битком
их вечнозелёные, нервные, склизкие шкуры.
Какие шедевры дрожали под их языком?
Наверное, к ним за советом ходили авгуры.

Их яблок зеркальных пугает трескучий разлом,
и ядерной кажется всплеска цветная корона,
но любят, когда колосится вода за веслом,
и сохнет кустарник в сливовом зловонье затона.

В девичестве — вяжут, в замужестве — ходят с икрой;
вдруг насмерть сразятся, и снова уляжется шорох.
А то, как у Данта, во льду замерзают зимой,
а то, как у Чехова, ночь проведут в разговорах.

Расписные шкатулки жаб превращаются в брошки, брызги от весла и правда колосятся, яблоки и правда трещат, если их разломить, а проглатывая мушку, язык жабы дрожит, и шкурки у них склизкие. Парщиков спустился с высоты своей гениальности и вошёл в мой земной разум, и всё встало на свои места. Теперь, может быть, я спокойно и непредвзято, не связывая Парщикова с Ерёменко и Ждановым, перечитаю его поэму «Новогодние строчки» и получу удовольствие.
Парщиков автор более пятнадцати книг, публиковался в журналах «Знамя», «Дружба народов», «Волга» и других. Лауреат премии Андрея Белого (1986).

Елена Исаева

Лену Исаеву я слушал два раза. Один раз в малом зале ЦДЛ, второй раз — в студии «Луч» Игоря Леонидовича Волгина, когда она располагалась в храме святой Татианы на Моховой возле журфака МГУ.
На журфаке мне повезло: я услышал стихотворение, которое и так бродило по общаге Литературного института среди студенток. Вот оно:


Они войдут (и негде спрятаться,
Не остановит их никто!) —
Красивые, как два гестаповца,
В шуршащих кожаных пальто.

Я книгой заслонюсь беспомощно,
Я в книгу опущу глаза...
Поэты, проходимцы, сволочи —
С такими жизнь прожить нельзя,

Но... посмотреть еще минуточку —
И что-то стронется в судьбе,
И я, зародыш, институточка,
Открою женщину в себе.

Я очень не люблю словосочетание «женская доля», но, видимо, придётся использовать его. В этой традиции писала Тушнова, потом ранние стихи Маши Ватутиной примерно об этом, да и Юля Белохвостова так писала.
Вот из Маши:

Рожать, и хоронить, и умирать,
И возрождаться на кругу гончарном
В руках творца. И простыни марать
Птенцом крикливым, стариком янтарным.

Вот из Юли:

Когда мне стало вдруг не до любви,
сестра сказала: «Бога не гневи»
и даже пальцем погрозила строго.
И я притихла, я боялась Бога.

Поэтому стихи Исаевой, безусловно, в этой же традиции, но поражает в них то, что если «Они войдут» вышло в печати в 2002 году, то стихотворение ниже — в 2017 году.


Ты сказал мне неприятное
(Впрочем, и не ты один),
Что я слишком уж понятная,
Что проста, как апельсин.

Здесь ответить было нечего.
Я не стала возражать.
А тебе дождливым вечером
Нужно было уезжать.

И неважно — понял кто кого,
Кто кого не превзошел…
По шоссе бежать по мокрому
Ох, как было хорошо!..

И автобус твой догнали мы.
И, обиды не держа,
Распрощались. Он отчаливал,
Как груженая баржа.

А потом брела обратно я,
Вытирая дождь с лица,
До конца тебе понятная,
А себе — не до конца.

То есть любая женщина не меняется. Любая. Независимо от течения времени она остаётся хрупким, уязвимым существом, хотя и может жить в коконе достижений и борьбы, но где-то там, в глубине, она мечтает о любви и надёжном мужчине, о своём доме, о счастье семейной жизни. И это никак не зависит от года написания стихотворения. Оно может быть написано и в 1980-м, и в 2017 году, то есть через тридцать семь лет. Ты можешь стать лауреатом премий, войти в Союзы писателей, создать свой театр, но ты навсегда останешься маленькой грустной девочкой с глазами на пол-лица, даже под маской успеха и под ярким светом софитов.

И рифмы ко мне приходили,
Качаясь на гребне строки...
Меня инженеры любили,
Биологи и моряки!

Лена Исаева — автор более десяти книг стихов и пьес. Печаталась в журналах «Новый мир», «Дружба народов», «Урал» и др. В 2002 году получила премию «Триумф» (молодёжная / малая) за достижения в литературе, в 2003-м — премию «Действующие лица» за пьесу «Про мою маму и про меня». Обладательница приза Европы Берлинского радиофестиваля Европейского радиовещательного союза за радиоспектакль по пьесе «Про мою маму и про меня» (2004), гран-при «Новой драмы» за спектакль «Doc.тор» (2006), лауреат премий «Венец» Союза писателей Москвы и имени Анны Ахматовой журнала «Юность».

Алексей Рафиев

Я уже много раз писал об Алексее Рафиеве, но вынужден к нему возвращаться снова, потому что мне он был известен только как поэт и прозаик, хотя и на протяжении двадцати трёх лет, но мир Рафиева был огромен и бесконечен. Вокруг него кружились бандиты, наркоманы, алкоголики, мэры, депутаты, священники и монахи, психологи, математики, врачи, полицейские, и Бог его ещё знает с кем общался, дружил и выпивал Алексей Родионович Рафиев.
Он прославился одним стихотворением (как я ошибочно считал), а любил я его за прозу. Вот это стихотворение:

Я ребенок башенного крана
и почти умершего трамвая.
На меня сошли с телеэкрана
первая, вторая мировая.

Я учился музыке у Блока,
я читал про то, как плачет Таня.
Но двадцатый век уже отклокал.
До свиданья, друг мой, до свиданья
(и т. д.)

Половину его прозы напечатали при жизни, но она осталась абсолютно незамеченной. Но вторую половину не напечатают и в обозримом будущем. В последние годы жизни, как мне казалось, он писал ерунду и творил дичь. Его перформансы были удивительны, но и настолько же чудовищны. Его любовь к психоделике пугала, а жизнь была столь же загадочна, как и грустна.
То есть, мягко говоря, на его стихи лет десять назад я просто перестал обращать внимания. И вот представьте: проходит три года после его смерти, и я на православном сайте обнаруживаю клип на стихи Рафиева. Абсолютно случайно. Просто выскочил. Вот это стихотворение:

ТРОИЦА


Троица!
Отец, Сын и Святой Дух!
Я заклинаю Тебя
Твоей полынью,
я заклинаю Тебя
дымом своих сигарет,
я заклинаю Тебя
молитвой Твоего блудного сына,
вернувшегося к Тебе,
я заклинаю Тебя
Твоей благодатью и Твоим судом.

Троица!
Мой Иисус Христос!
Все Твои и мои святые!
Католики и православные!
Единая Святая, Соборная и Апостольская Церковь!
Будь со мной,
будь во мне,
будь вокруг меня,
будь надо мной и подо мной,
справа от меня и слева от меня,
будь воздухом, которым я дышу,
и водой, которую я пью,
будь пищей, которую я ем
и книгами, которые я читаю,
будь музыкой, которую я слушаю,
и фильмами, которые я смотрю.

Серафимы, Херувимы и Престолы!
Господства, Силы и Власти!
Начала, Архангелы и Ангелы!
Я заклинаю вас плитами моих и ваших небоскребов,
гражданскими и захватническими войнами,
наркоманией и алкоголизмом,
сиротскими домами и тюрьмами,
масонскими ложами и оскверненными Храмами,
озоновыми дырами и тающими ледниками,
взяточничеством чиновников и двурушничеством генералов,
порнографией и бюрократией,
татуировками и пирсингом,
Рекламными роликами и мюзиклами,
телевидением и публичными домами.

Серафимы, Херувимы и Престолы!
Господства, Силы и Власти!
Начала, Архангелы и Ангелы!
Будьте со мной
будьте во мне,
будьте вокруг меня,
будьте надо мной и подо мной,
справа от меня и слева от меня,
будьте воздухом, которым я дышу,
и водой, которую я пью,
будьте пищей, которую я ем
и книгами, которые я читаю,
будьте музыкой, которую я слушаю,
и фильмами, которые я смотрю.

Святая Троица!
Отец, Сын и Святой Дух!
Мой Иисус Христос!
Я заклинаю Тебя
Твоей травой и моими газонами,
Твоими лесами и моими парками,
Твоими Храмами и моими заводами,
Твоей жизнью и моей смертью,
Твоим Сыновством и моим отцовством,
Твоей Любовью и моей ненавистью,
Твоей правдой и моей кривдой,
Твоим исцелением и моими болезнями,
Твоим Огнём и моим пепелищем,
Твоей Водой и моим потопом,
Твоим Воздухом и моей загазованностью,
Твоей Землей и моим асфальтом.

Мой Бог!
Я заклинаю Тебя
Твоим Сыном Иисусом Христом —
моим Богом,
Твоим Богом внутри меня,
я заклинаю Тебя
собой внутри Тебя,
я заклинаю Тебя
своей ненавистью и своей злопамятностью,
своей развращенностью и своей алчностью,
своей завистью и своим равнодушием,
своим тщеславием и своим обжорством,
своим словоблудием и своей оскверненностью,
своими маниями и своими кошмарами,
своими страстями и своими пороками,
Именем Твоего Сына и именами моих детей —
очисти меня,
очисти меня,
очисти меня.

Огради меня от ересей и лжесвидетельств,
огради меня от гниения и могильного смрада,
огради меня от меня самого,
наполни меня Тобой,
помоги мне восстать из праха,
исцели мои внутренние органы и мои кости,
мою плоть и мою кровь,
мои мысли и мои чувства,
мою память и мое беспамятство,
моё тело и мою душу.

Сделай мою душу Твоей душой,
мою память Твоей памятью,
мои мысли Твоими мыслями,
мою плоть Твоей плотью,
мою кровь Твоей кровью,
помоги мне восстать из праха.

Дай мне Твою Любовь,
дай мне Твой мир,
помоги мне восстать из праха,
прости меня, Боже,
прости меня, Боже,
прости меня, Боже.

Троица!
Отец, Сын и Святой Дух!
Я заклинаю Тебя
Твоей полынью,
Я заклинаю Тебя
дымом своих сигарет,
я заклинаю Тебя
молитвой Твоего блудного сына,
вернувшегося к Тебе,
я заклинаю Тебя
Твоей благодатью и Твоим судом —
помоги мне,
помоги мне,
помоги мне.

Уф. Такой русский битник. Православный американец, только вместо жарких прерий холодная среднерусская возвышенность.
Рафиев — самый загадочный человек, которого я встречал в своей жизни.
Чудны дела твои, Господи! И непонятны.
При жизни у него вышли две тоненькие книги стихов и одна публикация. Премия тоже одна: его стихи ушли в народ.


Андрей Чемоданов

Андрей Чемоданов так много пишет, в основном в запрещённой сети, поэтому очень долго оставался за чертой моего внимания. К тому же он пишет часто до двух-трёх стихотворений в день, и уследить за его поэзией становится просто невозможно.
Чемоданов очень долго создавал образ поэта: шлем лётчика, кожаные куртки, поведение, поступки. А это именно то, что я не очень люблю. Знаете, есть такой типаж провинциального поэта: широкополая шляпа чуть набок, или берет, или вязаная мексиканской раскраски шапочка с бубенчиками, развевающийся шарф вокруг шеи, томный, загадочный взгляд, часто — трубка вместо обычных сигарет. Чемоданов не такой, но очень многое меня в его поведении раздражало, хотя он абсолютно добрый, отзывчивый и тишайший человек.
Да и эти его вечера бесовской силы, которые он ежегодно проводит в Зверевском центре на Хэллоуин: скелеты, маски чертей, бубны, чуть ли не буддийский вой, стуки, почти тамтамы, представление себя бурятским акыном — эти вечера всегда собирают огромную армию его поклонников. У Андрея есть бессчётное число преданных поклонников.
Но в где-то в 2014 году Дмитрий Тонконогов (прекрасный поэт круга Алексея Алёхина, великолепный редактор) выпустил подборку его стихотворений, и я совсем по-другому взглянул на его стихи.

жизнь прошмыгнула как будто мышь
знаете если честно
я из нее вспоминаю лишь
банку от майонеза
бабушка в банку сажала лук
обыкновенный репчатый
и говорила андрюша look
скоро он будет стрельчатый
пялился мальчик во все глаза
в банку на подоконнике
не отвлекали его из а-
бэвэгэдейки комики
был он угрюм хотя очень мал
с банкой играл в смотрелки
чтобы увидеть как лук давал
бледные чудо-стрелки
лука уж нет да и бабки нет
стрелки на циферблате
свой незатейливый пируэт
пляшут как на зарплате
тикало время ушла жена
та что была законной
мальчик по-прежнему у окна
смотрит на подоконник

Это не абсурдизм в чистом виде, это не наив, это не Олег Григорьев или Георгий Оболдуев, то есть сравнить это с кем-то или натянуть поэзию Чемоданова на кого-то другого — очень сложное дело (может, только это можно соотнести с Кабановым времён 2000–2008 годов). Он так легко переходит от слова к слову (многие чопорные филологи могут назвать это варварством, но мне нравится, и многим очень нравится), его лёгкое восприятие словесной игры, не переходящее в мир заимствований, делает из него очень значительного поэта, но я скорее ознакомился бы с его избранным, чем со всем корпусом стихов. Видимо, такой редактор, как, например, Дмитрий Тонконогов, очень и очень нужен и важен Андрею.

на втором этаже перед бездною
я сижу у себя в конуре
наблюдая как светят небесные
непонятные точки тире
это звезды сошедши с орбиты
пишут мне из вселенских краев
что на блюдцах ко мне айболиты
прилетят и я буду здоров
но назавтра отвечу вам честно я
на втором этаже как в норе
это глупые и бесполезные
и невнятные точки тире

Поэзия, она ведь такая: она может быть ажурной и легчайшей, как у Германа Власова, она может быть сложной и загадочной, как у Парщикова, она может быть величественной и устремлённой к Богу, как у Меламеда, но она всегда оставляет зазор любому, кто хочет найти в ней что-то новое, потому что наш мир до того калейдоскопичен, до того таинствен и сложен, до того непонятен (особенно мир искусства), что любое появление чего-то необычного должно, безусловно, приветствоваться каждым поклонником поэзии. Мне Чемоданов не очень близок, но, конечно, он очень оригинальный и своеобразный поэт, и это главное, и поэтому мы должны говорить о нём, ценить его и всячески ему помогать. Жизнь его очень сложна, а иногда даже и трагична.

допустим день рожденья бродского
его постят кому ни лень
а вот у васьки нищебродскова
вполне простой рабочий день
великолепный фрезеровщик
он друг станка детали маг
всегда готовый к сверхурочным
а так же выпить не дурак
закусывая папиросу
он отдыхая от труда
читает кафку и спинозу
и одобряет иногда
порой заслушавшись сальери
попыхивая табаком
сидит над данте алигьери
о вечном думая тайком
а нам лишь бродского постить бы
когда напомнит календарь
не поняли и не постигли
что типа каждый божья тварь

Андрей Чемоданов — автор семи поэтических книг. Стихи публиковались в журналах «Новый мир», «Юность», «Октябрь», «Новая Юность», «Арион», «Кольцо А» и других. Лауреат премии «Звёздный фаллос» (2009) в номинации «Поэзия», дипломант премии «Московский счёт» в номинации «Лучшая книга года» за сборник «Я буду всё отрицать» (2012) и специальной премии «Московский счёт» за книгу «Ручная кладь» (2017). Также получил премию «Нонконформизм-поступок» в 2018 году за цикл стихов.

Александр Ерёменко

Александр Ерёменко — классик, поэтому писать о нём сложно, а может быть, и бессмысленно. Есть книга «A.V.E. Суматра: роман в письмах, стихах и примечаниях» — документальная повесть Михаила Коновальчука, изданная в 2024 году издательством «Гонзо». Есть сборник Валерия Лобанова «А я вам — про Ерёму» («Воймега», Москва, 2010 год). Это собрание стихотворений, посвящённых Александру Ерёменко к его шестидесятилетию. Есть, видимо, ещё много разных книг об этом поэте, которые я не читал.
Ерёменко был моим богом в 2001 году, когда мне в руки попала книга «Горизонтальная страна» — издание 1999 года, издательство «Пушкинский фонд», и, конечно, после этого Ерёменко стал моим идолом, а это всегда опасное зло.

В густых металлургических лесах,
где шел процесс созданья хлорофилла,
сорвался лист. Уж осень наступила
в густых металлургических лесах.
Там до весны завязли в небесах
и бензовоз, и мушка дрозофила.
Их жмет по равнодействующей сила,
они застряли в сплющенных часах.
Последний филин сломан и распилен
и, кнопкой канцелярскою пришпилен
к осенней ветке книзу головой,
висит и размышляет головой,
зачем в него с такой ужасной силой
вмонтирован бинокль полевой?

Я даже пытался подражать Ерёменко, но, слава богу, у меня ничего не получилось, да и невозможно подражать Ерёменко, ещё и очень вредно. Кажущаяся лёгкость требует глубокого знания и понимания всего корпуса русской поэзии и тем более его внимательного прочтения. Неподготовленный читатель может, во-первых, назвать это ерундой и чечёткой, а во-вторых, просто не понять.

Я пил с Мандельштамом на Курской дуге.
Снаряды взрывались и мины.
Он кружку железную жал в кулаке
и плакал цветами Марины.

И к нам Пастернак по окопу скользя,
сказал, подползая на брюхе:
«О, кто тебя, поле, усеял тебя
седыми майорами в брюках?»

…Блиндаж освещался трофейной свечой,
и мы обнялися спросонок.
Пространство качалось и пахло мочой ;
не знавшее люльки ребенок.

Как вам скажет любой психолог, бездумное идолопоклонничество рано или поздно переходит в ненависть. Где-то в конце десятых годов Ерёменко так стал меня раздражать, что я даже кому-то отдал его книгу, которую купил на вечере Ерёменко, проходившем в 2017 году в литературном салоне Андрея Коровина в «Булгаковском доме».
Несмотря на рассказы о нём, Ерёменко в тот вечер был тих и задумчив, читал очень неразборчиво, видимо, возраст уже сказывался. Мне кажется, мы даже потом не посидели: он с кем-то очень быстро уехал после окончания выступления.
Непринятие было необъяснимо с логической точки зрения: видимо, стало не нравиться жонглирование. А новое принятие Ерёменко у меня произошло только в начале двадцатых, когда я просто принял, наверное, весь его мир и смирился с его гениальностью.

Блажен, кто верует. Но трижды идиот,
кто на однажды выбранной планете,
презрев конфигурации природ,
расставит металлические сети.

О Господи, чего еще он ждет?
Райком закрыт, хозяин на обеде.
Слова бегут, как маленькие дети,
и вдруг затылком падают на лед.

Сощуря глаз, перекури в рукав,
что этот голубь, с облака упав,
наверно, не зависит от условий,

где, скажем, размножается жираф.
И если мысль не равнозначна слову,
тогда зачем мы ловим этот кайф?

Ерёменко издал более десятка книг, печатался в журналах «Новый мир», «Октябрь», «Новая Юность», «Арион» и др. Лауреат премии имени Бориса Пастернака (2002) за книгу «OPUS MAGNUM». Это единственная официально подтверждённая литературная премия Ерёменко. В 1982 году получил неформальное звание «Король поэтов», присвоенное поэтическим сообществом Москвы.

Владимир Вишневский

В 2001 году в студии «Луч» Игоря Леонидовича Волгина выступал поэт Владимир Вишневский, высокий, усатый и длинный. Он относился к тому типу поэтов-иронистов, которые меня особенно раздражали. Писал он одностишия, вот, например, некоторые из них:Не так я вас любил, как вы стонали…
Спасибо мне, что есть я у тебя!

Ах, вы не спонсор?! Положите вилку!..

Боюсь, что я с тобою просто счастлив…

Любви моей не опошляй согласьем!

Ты мне роди, а я перезвоню!

Мы дольше парковались, чем любили…

О, как внезапно кончился диван!

В этом был какой-то юмор, но самое интересное началось чуть позже. Видимо, сам устав от всего этого, Вишневский начал читать обычные стихи обычного русского поэта, и это вдруг стало интересным, и он засверкал совсем по-иному. И мы вдруг поняли весь глубочайший трагизм этого человека: телеэкран пожрал его и выплюнул, навсегда приклеив ярлык ирониста и пошляка, но девяностые вообще были пошлой эпохой, ставшей просто подготовкой рассвета нулевых, перешедших в пафосный, холодный ужас конца десятых.

Удача что — да вот она,
понятная уже:
Удача, если Родина
еще и ПМЖ.
Рассвет встречать в Отечестве…
Пером не пописать.
Удача, если нечего
из банков, блин, спасать…

Когда он ушёл, Игорь Леонидович спросил студийцев: «Ну что, ещё будем приглашать?», но студийцы, до этого устав от Степанцова, грустно молчали.
Вишневский — автор более двадцати пяти книг. Печатался в журналах «Юность», «Театр», «Столица» и др. Лауреат премии «Золотой телёнок» (1987) — премии «Литературной газеты» / «Клуба 12 стульев», профессиональной премии «Золотой Остап», премии Союза журналистов России «Золотое перо России» (2002 и 2015) за развитие поэтической сатиры, премии Союза писателей Москвы «Венец», национальной премии «Любовь народная» и др.

Игорь Губерман

К Игорю Губерману я достаточно хорошо отношусь, потому что он глубокий философ. Более того, как-то раз я написал рассказ о его выступлении (довольно ёрнический), где мы были с моей первой девушкой, и он вдруг написал мне, и мы очень тепло вместе смеялись. Самоирония Губермана, самоирония его «гариков» — это тот конёк, который спасает не только Игоря, но и, видимо, Россию и весь мир.
А с первой моей любовью всё было хорошо: гуляли, прыгали друг на друге, обжирались мороженым и катались на лодочке. Но однажды она захотела сделать мне неожиданный подарок. Повела на вечер поэзии именно Губермана. А я тогда Бродским зачитывался, Мандельштамом, Заболоцким. В общем, это была первая трещина, а потом отношения вообще покатились под откос, и она сбежала с моим лучшим другом в Германию. Впрочем, я об этом уже писал. Видимо, надо сходить к психологу, у нас же теперь всё стирает и объясняет психолог: память о первой любви, укус собаки в детстве, боль от смерти отца, восторг от стиха, первое причастие и первое раскаяние. Оп — и пустота.
Я приведу несколько «гариков», а вы уж сами решайте, прав я или не прав.

***
Когда устал и жить не хочешь,
полезно вспомнить в гневе белом,
что есть такие дни и ночи,
что жизнь оправдывают в целом.

***
В конце земного срока своего,
готов уже в последнюю дорогу,
я счастлив, что не должен ничего,
нигде и никому. И даже Богу.

***
Все твари зла — их жутко много
— нужны по замыслу небес,
ведь очень часто к вере в Бога
нас обращает мелкий бес.

***
Добро уныло и занудливо,
и постный вид, и ходит боком,
а зло обидно и причудливо,
со вкусом, запахом и соком.

Почему бы и нет? Почему бы и нет? По-моему, это прекрасно.
У Игоря огромное количество книг: и проза, и стихи — их просто не перечислить и не сосчитать. Из крупных журналов он печатался в «Юности» и «Смене». Лауреат премии «Литературной газеты» 1990 года «Золотой телёнок» за лучшую сатиру года.
Дмитрий Веденяпин

Дмитрия Веденяпина я видел и слушал один раз в студии Леонида Владимировича Костюкова. И там был такой необычайный ореол восторженности всей публики, которая присутствовала при чтении стихов, но я этот восторг абсолютно не разделил. Не знаю почему. Мне иногда очень сложно объяснить, почему мне это не нравится, а вот если нравится, я легко это могу объяснить. Мне не понравилось до того, что я даже не стал разбираться в своих чувствах. Например, я долго копался в Парщикове и Гандельсмане, чтобы понять их магию для читателя или филолога, но в Веденяпине мне абсолютно не захотелось разбираться.
А от стихотворения Веденяпина, которое Пуханов назначил победителем премии «Поэзия», меня колбасило две недели. Я молчу о якобы стихотворении Малиновской, которое победило в той же премии тоже с подачи Пуханова. И это несмотря на то, что Пуханов — выдающийся поэт. Его книгу «Деревянный сад» (1995) надо обязательно прочесть любому любителю стихов.
И это у меня сложилось в полный пазл, и вызвало даже не раздражение, а что-то тёмное и нехорошее, чего я очень боюсь в себе.
Но, слава богу, прекрасный поэт, издатель и организатор (не люблю слово «культуртрегер») Саша Переверзин разместил в своём блоге в социальной сети замечательное стихотворение Веденяпина. В своём блоге каждый день в 18:00 Саша размещает прекрасные стихи, хвала ему. Вот это стихотворение:


Ночь упала на город Париж,
Ты лежишь на полу и не спишь.

На полу, потому что кровать
Слишком дорого тут покупать.

Слава Богу ещё, что в тепле
На паласе, а не на земле,

Как вот этот под нашим окном
Сумасшедший с прекрасным лицом

В тонком спальничке в холод и дождь…
Для чего на земле столько рощ?

Безусловно, безусловно, надо внимательно перечитать Веденяпина. Ещё раз спасибо Александру Переверзину. И, конечно, надо разобраться со своими чувствами.
Дмитрий Веденяпин — автор десяти поэтических книг, печатался в «Новом мире», «Континенте», «Знамени», «Воздухе» и др. Лауреат большой премии «Московский счёт» за книгу «Между шкафом и небом» (2010), премии-стипендии Мемориального фонда Иосифа Бродского (2011), специальной премии «Московский счёт» (2016, 2018), премии «Поэзия» за стихотворение «Тебя не будет, тебя не будет, тебя не будет» (2019), премии «Московский наблюдатель» (2019) и др. — их очень и очень много.


Инга Кузнецова

Странная особенность поэзии Инги Кузнецовой: Кузнецова постоянно ищет свою судьбу, но не может её найти, потому что поэта раздирают множество вопросов. Поэтому Кузнецова ищет что-то важное вовне. Но это «вовне» до того незнакомое, что постоянно приходится возвращаться к себе самой, а это мучительно и случайно, как хомут. Его не снимешь.

Я пробую в игольное ушко
вместить судьбу, как маленькую лошадь —
в квадратный, нарисованный хомут.
И всё же он остался нулевым,
как форточка. И лишь цветок герани
кричит в окне: «Невыносимо мне».
Мы выживаем белыми стихами.
Случайна жизнь, и только в слове память.
Как тяжело молчание пути.
Но верю я, что внутренняя площадь,
где мы чутки, сдвигается, и лошадь
поскачет легче, горечь отпустив.

Иногда это чужое и неведомое входит в неё, в Ингу, как музыка, и истекает, как смерть. И тут абсолютно непонятно, что подразумевается под смертью — подчинение иному внешнему или исчезновение физической оболочки. Тебя вроде выставляют за дверь, но ты возвращаешься, как отражение в стекле. Это и есть возврат к себе.

ты проза музыка мозаика заика
а я молчанье трещина стекла
втянув обрывки уличного крика
ты сквозь меня прошла ты истекла

когда стекольщик выставит за дверью
испорченное мутное когда
и рамы поменяют я проверю
что смерть вода

но не сейчас раздваиваясь нео-
братимо как другие берега
я не могу тебя молчать яснее
река

И кстати, абсолютно непонятно, кого любит Кузнецова: мужчину, себя или Творца. Если мужчину, то он какой-то расплывчатый и непонятный, спрятанный в бутылке, которую путешественник, попавший на необитаемый остров, выкинул в океан в надежде вырваться, но эта надежда иллюзорна. Стекло бутылки слишком толстое, чтобы выпустить джина (душу?). О чём здесь всё-таки речь? Об исходе? Мужчина — Творец? В запечатанной бутылке — душа?

Ты открываешь во мне неизвестные земли. Еще никогда
там не ступала нога европейца. Только туземцев
странные гимны слышала эта вода,
этот залив у окраины сердца.

Да, человек до поры запечатан, как свернутый в трубочку лист —
в толстостенной бутылке, отчаянно бьющийся пленник.
Как мельчайшая буква, которую окулист,
дальнозоркость измерив, покажет последней.

Но, видимо, это просто одиночество, порождающее молитвы, а значит, не мужчина, а Творец. Ведь только Творец может изменить состав крови до такой степени, что изменится (наконец-то появится) судьба, и это изменение, или появление, судьбы и есть тот земной путь, который прошёл поэт от хомута лошадки до мольбы о помощи.


Жду, когда
изменишь во мне состав
крови, когда затопит меня прибой
речи, когда, от мякоти сна устав,
за Тобой,
Боже мой невидимый, та во мне,
что видна одному Тебе до дна, —
по надводной пленке, по кромке дня...
А вовне
я одна вдвойне:
на песке, в начале координат,
где и когито эрго сум — вопрос,
как младенец и космонавт,
перекрутивший трос.

Cogito, ergo sum — «я мыслю, следовательно, я существую». Разум вернулся, мы дома, мы никуда не уходили, бутылку прибило к берегу. Или это вопрос? «Я не мыслю и не существую». Меня нет? В этих сомнениях — весь мир Кузнецовой. В этой неуверенности и рефлексии и есть жизнь. Incertus animus dimidium sapientiae est — «сомнение — половина мудрости».
Инга выпустила около десяти книг стихов и прозы. Стихи печатались в журналах «Знамя», «Октябрь», «Волга», Воздух» и др. Лауреат премии «Московский счёт» (2003) — лучший дебют за книгу «Сны-синицы», молодёжной премии «Триумф» (2003), Международного литературного Волошинского конкурса (2012) и др.

Роман Ненашев

Если Лобанов постоянно спорит со смертью, то Ненашев её любит. Почему он любит смерть? Наверное, потому что это единственное доказательство того, что всё это должно когда-то закончиться, а незнание будущего Ненашеву ближе, чем мучения земного мира.
Этот взгляд на земное существование, как временное пристанище, несмотря на вроде богооставленные стихи Ненашева, вдруг порождает и убеждает нас в его вере, потому что любить смерть может только тот, кто ничего не боится. Ему даже ни по чём призраки, потому что это свидетельство того, что и там, за чертой, есть мир, который мы просто не видим и не ощущаем.

MEMENTO MORI

Казалось, целый день до сентября,
И жизнь моя длинна и безголова.
И если я выдумываю слово,
То Бога нет, нечестно говоря.
Десятый год. Седьмое января.
Весь день — воспоминание былого.
Наутро смерть приятеля Крылова.
Метель. Цветы. Лицо из янтаря.
Второе. Март. Коричневый альбом.
Два призрака на бледно-голубом
Невнятном фоне. Яркая зарница.
Косые звёзды. Запахи весны.
Сияют светофоры. Снятся сны.
Мне ничего давно уже не снится.

И понятно: если ты любишь смерть, то все существа вокруг тебя неживые, потому что их жизнь может быть только за чертой смерти, и от этого по стихам Ненашева бродит какая-то булгаковщина — и нехорошая квартира, и гости в ней. Но мы же знаем, о чём на самом деле писал Булгаков и о ком? Пишет ли об этом Роман?

ДОМ НА ХОРОШЕВСКОМ ШОССЕ

Капало в ванной, шумело в сортире,
лампа мигала едва.
Жили со мной в нехорошей квартире
три неживых существа.
Плавно скользили их зыбкие тени
по белизне потолка.
Можно поладить с живыми, но с теми
не находил языка.
Я бы привык и к дремоте при свете,
и к бытовым мелочам,
если бы только не шорохи эти,
стук по ночам.
Ухом улавливал, чувствовал кожей —
белой, как лист,
вздох и движение, шепот в прихожей,
тоненький свист
этих существ в нехорошей квартире
на Хорошевском шоссе,
в доме, построенном в сталинском стиле —
в самом конце.
Ветром каким из какого эфира,
здравому смыслу назло,
этих троих из соседнего мира
в наш занесло?
Промах ли, сбой ли в какой-то программе
тонкую линию между мирами
стер до конца —
вот и смешался с тремя существами
призрак жильца.

Ненашеву лучше всего разговор даётся с призраками, чем с людьми, заметьте — не с ангелами, а с призраками. То есть Ненашев одновременно любит смерть, потому что это переход в другой мир, но готов общаться после смерти с чем-то не то чтобы неведомым, но абсолютно противным этому миром. Тогда почему возникает такая благость от чтения его стихов? Почему тогда при такой явно выраженной богооставленности нас не трясёт от возмущения? Почему, когда Кальпиди пишет о деве Марии вроде бы безобидные строчки, нас трясёт, а когда Ненашев не замечает Бога, то мы это воспринимаем спокойно? Потому что Ненашев сам в это не верит — вот почему.

Корабль бороздит океанскую влагу,
летит самолет.
А мы всё сидим — и из дома ни шагу
в такой гололед.
Весь день наблюдаем, как день убывает,
следим из окна
за тем, как небесная рыба вплывает
в аквариум сна.
Живая вода и вода неживая
смешались в одно,
и рыба скользит, плавником задевая
стеклянное дно.
И так хорошо от морозного вздоха
и вида реки,
что кажется, миг — и начнется эпоха
с прекрасной строки.
Но черные буквы из надписи стертой
смешались, увы,
и был зашифрован параграф четвертый
девятой главы.
Нам снилось, что ключ от таинственных знаков
(открой и прочти)
с ключом от квартиры почти одинаков,
подходит почти.
Спал город, дома опрокинув в чернила,
дремали леса.
Урча, с подоконника кошка дразнила
созвездие Пса.
Мы снились друг другу рисунком с натуры,
пустые сады
вмещали прозрачные наши скульптуры
из твердой воды.
Во сне встрепенешься: «С какой это стати,
чего это для?»
Но снег одеялом лежит на кровати,
забвение для.
Созвездие Льва и созвездие Овна
горят на груди.
И двое во сне улыбаются, словно
вся жизнь впереди.

Потому что у Ненашева и живая, и неживая вода существуют, а раз существует живая вода, то его, Ненашева, призраки призрачны, а мир, возможно, всего лишь воображаем, а мы уважаем воображение поэта, как мы уважаем игру Меламеда, создавшего свой мир в сети.
Мир Ненашева призрачен, но это не мир призраков, хоть Ненашев и любит смерть.
Роман Ненашев выпустил три книги стихов, печатался в журналах «Звезда», «Аврора» «Наш современник» и др. Победитель конкура «Заблудившийся трамвай» и дипломант Волошинского конкурса.

Андрей Полонский

Андрея Полонского я видел всего раз, и хотя вокруг него висел ореол русского философа и публициста, в быту это никак не отражалось. Он приехал после миссии на Донбассе вместе с Даниелем Орловым, Дмитрием Мурзиным и Брахманом, и они остановились у меня в Алуште на одну ночь. Никаких разговор о политике (кроме поэзии и литературы) мы не вели, а запомнился мне он тем, что все делал очень медленно и основательно. Когда нам на сборы хватило десяти минут, Андрей собирался около часа. Тогда это вызвало мое видимое раздражение, потому что я торопился на работу в Симферополь, но возможно это уже тогда было проявление его нездоровья, так как довольно скоро после этого приезда его не стало.
Пройдя путь от богемного диссидента через разрыв до жестких взглядов и признания чуть ли не лидером направления, в быту он оставался скромен и незаметен, как росинка.
Стихи, которые он печатал в «Вавилоне» скорее были битнические и вызывали симпатию, потому что любой нормальный питерский битник может вызвать только симпатию.

Ещё совсем немного, и включат свет.
Мы досмотрим Кустурицу, дослушаем Элвиса Пресли,
Подогреем в микроволновке картошку, пропылесосим ковёр,
Зарядим сотовый телефон, войдём в интернет.

Керуак и Гинзбург, Берроуз и бибоп, дорога и автостоп (дорога всегда была с ним), чтения в «Шестой галерее» и богемные вечеринки в Сан-Франциско, Вудсток и марш на Вашингтон (хотя это другое), ну и конечно все те привязанности и пороки, которые были близки этому времени. Секс, рок-н-ролл, но, а дальше вы и так все знаете.

Я, кажется, помню. Партия была сыграна, и постояльцы
Разошлись по своим номерам. В третьем
Жила неулыбчивая, ей
Всегда не хватало два-три хода, к тому же
Волосы были высветлены и зубы неровные.
Такая несправедливость.
Особенно когда шёл дождь,
И через приоткрытые форточки доносились стоны.
Во внутреннем дворике возникала причудливая музыка...
Игра на человеке, – сказал тогда Афанасий.
Игра с человеком, – исправила Ирина и затянулась.
Неулыбчивой не доставало смелости,
Она слишком часто включала телевизор,
Одни и те же программы.
Изображение скакало,
Троилось, кривилось,
Телевизор строил рожи,
Комнатная антенна реагировала на каждое движение...

Эта та свобода, которая рано или поздно приводит к размышлениям зачем я живу. И если многие так и остаются с этой мнимой свободой, то некоторые начинают понимать ее тупиковость и беспечную вседозволенность. Это тот шаг, который приводит, если не к религии, то к осмысление того предназначения, которое ты несешь, что было вложено в тебя с рождения, некий культурный код этноса, которому ты принадлежишь. И тут нет выбора, как такового, потому что нет выбора у любого создания ибо этот выбор иллюзорен и жестко метафизичен.
Рано или поздно приходится выбирать между жизнью духа и смертью тела, так как дух и тело неразрывны, и если вы хотите познать высоты духа, вам надо познать и, возможно даже и понять совсем иное, а что это иное означает Полонский и знал лучше всех.

Все получилось как-то так,;—
Я говорю о социальном,;—
Я думал, будет все иначе,
Преображение грядет.
Я думал, наше поколение
Изменит мира очертание,
Он будет чище и добрее,
По крайней мере, веселей.
Не лучше ли о мимолетном? —
Луч пробивает облака,
И возникает новый свет,
Преображая старый город.
И люди, следуя животным,
Но все же собственным желаниям,
Находят силу и надежду
И жадно лепятся друг к другу.

Наше поколение ничего не изменило. Да и никакое поколение ничего не изменит. Ты либо понимаешь в чем спасение, либо медленно погружаешься на самое дно. Это разочарование? Это такой погибший юношеский максимализм, это ушедшая вера в ценности или находка новых ценностей. Что важнее быт человека или дух человека. Да и что такое этот дух как не еле улавливаемой аромат вечности, состояние, от которого ты понимаешь, что надо делать, как надо делать и почему это надо делать. За одним добрым проявлением как ниточка тянется следующее. За одним злом катится ком зла. Чем дольше катится, тем он больше, тем тяжелее выбраться из-под его колес.

Ну и куда мне деваться от того,
что я уже тут,
бежать отсюда? —
но тогда я окажусь там,

а там, на берегу лазурного моря,
демонические сущности с шестьюдесятью глазами
будут также приставать ко мне
и смеяться:
защекочем, уволочем…

От них никуда не деться,
пока я здесь,
но ведь там
я тоже буду здесь.

Мы все пока здесь. А где мы будем дальше Бог его знает.

Андрей Полонский — поэт, прозаик, эссеист, переводчик. Среди его основных книг:
• «Малая колесница» (2001, Москва) .
• «Иерусалим — Тибет» (2005, Симферополь) .
• I’LL HAVE A SMOKE (Лучше я покурю) (2010, Нью Йорк) .
• «Апостол уснул» (2012, Москва).
• «Стихи тринадцатого года» (2014, Москва).
• «Так: Мы» (2015, Чебоксары).
• «Остаёмся» (2016, Москва).
• «Где пчёлы» (2018, Санкт Петербург).
• «Коробка передач» (2021, Москва; издательство «Русский Гулливер»).
• «Апология Ивана дурака» (2012) — сборник эссе и прозы в авторском жанре «борхесовок».
• «Паламитская повесть» (2007).
• Цикл эссе «Русские вилы» (2006–2007).
• В соавторстве: «Русские байки» (2013) — байкерские истории о путешествиях, «Каспийские дервиши» (2018).

Константин Гадаев

Поэт должен веселиться в прокуренном подвале с друзьями и пить ирландский эль в обсуждении стихов, или валяться нагишом с подружками на берегу Чёрного моря под звон гитар и пение сладкоголосых сирен, или сидеть в монастыре для всенощного бдения, или запереться в деревне «Остров» на берегу озера Селигер. Поэт, разъезжающий по стране по конференциям и фестивалям (у поэтов сейшены и свободные микрофоны) может вызывать только легкое недоумение или даже подозрение в сумасшествии, хотя не будем трогать сумасшествие - столь благодатную болячку нашей среды. Мы все помним презрение Артюра Рембо к парнасцам во французских галстуках, которые буржуазно пожевывали рябчиков и запивали их «Вдовой Клико».
Поэта должны признавать поэты, а не инстанции или премии. Лавровый венок ему должны водружать товарищи по призванию, а не френды и внешние силы. В 19 ты приходишь к Блоку, потом поднимаешь бунт и создаешь объединение, а то и направление, в 30 понимаешь, имеешь ли ты право писать или нет, а в 50 знаешь кому пишешь и для чего.
Константин Гадаев входит в объединение КУФЁГА (вместе с Михаилом Кукиным и Игорем Фёдоровым), которое критики нередко называют «Коньковской школой». Видел я его всего один раз на выступлении Андрея Баранова в клубе «Классики XXI века» при Чеховской библиотеке в Москве, но как он читает свои стихи мне слышать не довелось. Гадаев, скорее, затворник, что нормально.

* * *
Выходишь из подъезда в утро раннее —
смертельно ранено оно, смертельно ранено.

Стоишь на остановке, ждёшь автобуса —
у края пропасти стоишь, у края пропасти.

И слышишь чей-то голос ошарашенно:
Ах, как Москва, смотри, под Новый год украшена!

Спешишь домой, купив бутылку к ужину, —
объятый ужасом спешишь, объятый ужасом.

Хороший ужин и вино прекрасное —
кроваво-красное оно, кроваво-красное.

Что-то в этом инфернально апокалиптическое. Москва, вообще, навевает раздумья, о том можно ли найти смысл жизни. В сиянии огней Тверской улицы и толчеи Красной площади и Арбата, в парках Кусково и Кузьминки, в прелести ее Кутузовского проспекта и Поклонной горы всегда присутствует некая тоска по уходу, и именно это тоска и рождает уход, если не вовне, то в себя, и ты либо бежишь в провинцию, в эту благостную и тихую провинцию, хотя бы в Тверскую область, либо рождаешь какие-то ошеломляющие по своей тоске строки, отчего кажется, что на фоне блеска все катится к чертям. Суета нулевых видится нужной, а блеск двадцатых вызывает скорее недоумение.

Люблю уроки красоты
с многоэтажной высоты.

Морозит. Скаты крыш чисты.
Над панорамой
парят ажурные кресты
подъёмных кранов.
Витают белые дымки,
клубятся ды’мы...

Легко любить в такие дни
и быть любимым.

Ажурные кресты кранов – это символ Православия и веры, но вера тут скорее в любовь, хотя любовь и есть вера, но зачастую человеку дано преувеличивать любовь к себе высших сил, отчего возникает некая иллюзия, что платить и терпеть не надо, когда страх заменяет некая уверенность в прощении, но насколько она достоверна никто не знает. Вселенная может простить убийцу и покарать монаха всего лишь за одну крамольную мысль. Но «клубятся ды’мы», именно «ды’мы». Потому что дым, а не ды’мы пахнет гарью и серой.

Аритмия капель ночных о жесть.
Надо б свет зажечь.

Двойника заоконного разбудить.
Одному – не быть.

Посидим, чайку попьём, помолчим…
Как ты там, в ночи?

Головой – в листве. Дождик сеет сквозь.
Хорошо, небось?

Что тебе тяжёлого сердца стук,
мой бесплотный друг?

Я и сам хотел бы тобой побыть.
…
Почему двойник заоконный? Может потому что за окном начинается совсем другой мир, и от этого бежит Гадаев, бежит, например в Осташков – это его остров одиночества, где и прячется, если не его лира (странное слово), то хотя бы возникает тот мир, который и рождает быт Гадаева, временами довольно мрачный и странный, но неожиданно прорывающийся к вершинам, если не блеска, то духа. А что еще надо поэту? Падения и подъемы. Полеты и бездны. Только эта тряска, зачастую незаметная никому, и рождает то, что мы привыкли называть поэзией.

Тише воды, ниже травы,
рановато в этом году…
Мол, даже если не ждёте вы,
я всё равно иду –
без исключенья на всех и вся
(равенство – мой девиз),
между землёй и небом вися
медленно сверху вниз, –
на младенца в коляске,
юную маму его,
на старика с лакированной палкой…
Кто они, откуда?.. Не чувствую ничего.
…
Это странное бесчувствие Гадаева неожиданно рождает чувства, когда то, что сказано не является тем, что сказано, и порождает смысл иного порядка, да и смысл ли это или просто некий привкус, когда ты катаешь по нёбу косточку яблока и перед тобой возникает Север и яблочный джем, который варила бабушка. Гадаев поэт привкуса, а может даже и метафизического вызова, когда страдания неотъемлемая часть, то ли борьбы с миром, то ли принятия мира.

Научи язык мой правде Твоей!
Бросив велик, сижу, обхватив колени.
Властный шорох прошёл по сухой траве.
Поползли по полю смурные тени.

Этот миг со вспышкой сняла гроза.
Где-то там на фотке и я, счастливый.
Боже мой, Ты видишь мои глаза:
как блестят они, восхищаясь ливнем?!

Восхищение становится выходом из борьбы. То, что ты отвергаешь незаметно входит в тебя и ты уже не можешь не склонить головы перед чудом творения. Каждая деталь, каждая мелочь быта становится важной, которую не можешь понять, но не хочешь потерять. Это не молитва с просьбой, а скорее признание. Гадаев намеренно ставит себя на уровень создания, а не Создателя, хотя и приходит к этому тяжело, словно этот путь и нужен был ему для стихов. Видимо, если не отрицание, если не бунт, если не сомнения, а может даже и мучения породили некий строй, от которого Гадаев парит как перышко Фореста Гампа. Смерть ли это? Я не знаю. Жизнь ли это? Я тоже не знаю, и не должен знать, ибо это за чертой познания мира и творчества.
Все сборники стихов Гадаева изданы в издательстве Н. Филимонова:
«Опыт счастья» (2005)
«Июль» (2008)
«Сквозь тусклое стекло» (2011)
«Пел на уроке» (2014)
«Вокшатсо» (2015)
Премия памяти Екатерины Гениевой (от Библиотеки иностранной литературы им. М. И. Рудомино) — вручена за поэтическую подборку «Невидимый пловец».

Юрий Кублановский

Последняя глава — самая сложная, потому что что-то писать о Кублановском бессмысленно. О нём написано огромное количество статей, а стихи его хорошо исследованы. Участник СМОГа наравне с Губановым, эмиграция, первую книгу составил Бродский, мытарства, разочарование, возвращение. Впрочем, в наш век искусственного интеллекта всё это может прекрасно рассказать вам и яндексовская Алиса, поэтому к ней и отсылаю.
Кублановского я видел и слушал, как он читает стихи, два раза. В ДК МГУ и на Волошинском фестивале. Кублановского очень любит Саша Барбух.
Я приведу здесь просто одно из стихотворений, которое он и читал в ДК МГУ. Для понимания масштаба поэта.


Далеко за звёздами, за толчёным
и падучим прахом миров иных
обитают Хлебников и Кручёных,
и рязанский щёголь с копной льняных.
То есть там прибежище нищих духом
всех портняжек голого короля,
всех кому по смерти не стала пухом,
не согрела вовремя мать-земля
под нагромождёнными облаками
в потемневших складках своих лощин.
Да и мы ведь не были слабаками
и годимся мёртвым в товарищи.
И у нас тут, с ними единоверцев,
самоучек и самиздатчиков,
второпях расклёваны печень, сердце
при налёте тех же захватчиков.

...Распылится пепел комет по крышам.
И по знаку числившийся тельцом,
и по жизни им неоднажды бывший —
приложусь к пространству седым лицом.

Что-то писать далее я не вижу причины, ибо просто не совладаю с такой глыбой, да и никакого морального права не имею. На этом и закончим.

Заключение

Наверное всё, что я мог сказать о любимых поэтах моего поколения и моего мира, я сказал. Я, видимо, никогда больше не вернусь к этой теме, но зарекаться не стоит. И да, эту книгу стоит читать после книги «У горы Волошина».
7–11 сентября 2026 года, Алушта






Сентябрь 2024 - Октябрь.2026 Симферополь - Алушта