Сфинксы

               Староста группы Алексей Шатов собрал ребят у себя на Галерной: как-никак они проучились на филфаке два с половиной месяца и пора было познакомиться поближе.
Чёрная копоть в подъезде, запах пожарища и скромная обстановка в квартире озадачили однокурсников, но вот включили магнитофон, откупорили вино — и все оживились.
— Хорошо устроился Шатов: мост перешёл — и ты в универе! — сказала Юрлова и вздохнула, глядя в окно.
— Сам себе завидую! — подтвердил Алексей и расплылся в улыбке.
— Кстати, Раскольников тут же ходил, — Субботина дожевала бутерброд. — В универ.
— Точно! У меня и топор есть! — ляпнул Алексей.
Шутку никто не подхватил. Юрлова повернула бутылку этикеткой к себе. Новосёлова стала рассматривать свои ногти.
— Бедная старушка, — сказал Рощанский и посмотрел на Денисова. Тот поморщился в ответ и, отхлебнув из стакана, откинулся на спинку стула. Старушкой за глаза называли куратора Валентину Степановну, чья навязчивая материнская забота вызывала порой досаду.
Алексей хотел пройтись на её счёт, чтобы реабилитироваться, но запнулся, перехватив взгляд Никольской. Она умоляла остановиться. А может быть, это ему показалось — его часто заносило, потом было стыдно вспоминать. Никольская сидела, не проронив ни слова, и то и дело натягивала на коленки подол. А когда Алексей брался за стакан — смотрела на него так, будто он пил не вино, а серную кислоту.
— Шутки в сторону! — Алексей встал. — Коллеги! Други! Выпьем за филологию!

Гости охотно поддержали хозяина — стаканы звякнули, за столом снова зашумели. Юрлова и Субботина завели спор: кто гениальнее — Ахматова или Цветаева.
— Ахматова писала в классическом, пушкинском стиле, — говорила Юрлова. — Коротко, просто, спокойно. А Цветаева? Язык у неё ломкий, с вывертом, почти истеричный.
— И более современный! — перебила Субботина. — Поэтому Цветаева всем интересна.
— Просто она стала модной.
— Какой вздор, милая моя!
Дойдя до последней черты, они вдруг замолчали, точно испугавшись себя.
— Девочки, сколько можно? — Новосёлова встряхнула русалочьими волосами и оглянулась на юношей. — Давайте потанцуем.
Одета она была по моде: сапоги на высоком каблуке, джинсы Rifle, пёстрая жилетка, рубашка с длинными уголками воротника. Столичная штучка.
«Крутые бёдра, острые грудки», — думал Алексей, скользя хищным взглядом по её фигуре. — «А нижнюю губу оттопыривает, как избалованный ребёнок. Именно ребёнок!» Ему было досадно, что Новосёлова стреляла глазками мимо него. Она метила в Денисова и Рощанского. Оба — питерские. Первый — высокий, плотно сбитый блондин, другой — брюнет с испанской внешностью.
Музыка зазвучала громче. Денисов и Рощанский даже не повернулись. Переговариваясь, ушли курить на лестничную площадку.

Девушки танцевали одни. Алексей пригласил Марию Ардову. Она была старше остальных: рассудительная, степенная. Одно время он за ней ухаживал. Она отказала ему мягко, но твёрдо: «Я занята. Он женат. Обещает развестись». Эта откровенность не удивила Алексея — женщины часто доверяли ему свои тайны. С тех пор они почти друзья.
— Как дела? — тихо спросил Алексей.
— Опять не позвонил, — ответила Мария. — Третий день.
— И два года. И опять обещает?
Мария кивнула. Алексей знал: плакать она не станет. Привычная. Он отвёл глаза. Хотелось сказать ей: «Брось его. Не будет он разводиться. Пока ждёшь — состаришься». Но это значило стать врагом. А совета она не ждала. Он хмыкнул.
— Хочешь, рассмешу? Вспомнил, как я в универ поступал. Стою в коридоре. Толпа перед кабинетом ждёт. Открывается дверь, и выходит абитуриент. Держится за распухшую щеку. Его обступают: «Сдал?» Он кивает: «Сдал!» Те, которые сзади, переспрашивают: «Он сдал?» Им отвечают: «Сдал! На четыре с плюсом!»
— Четыре с плюсом? — Мария подняла голову. — Не может быть.
— Вот и я так подумал. А оказалось, у парня — флюс. И всё равно он сдал на четыре.
— С флюсом?
— Ага.
Они рассмеялись. Музыка вернулась. Мария покосилась на окно. В соседнем доме светилась кухня.
— И как ты здесь живёшь?
— А в чём дело?
— Думаю, солнце сюда не заглядывает.
— И верно! — Алексей замер. — Никогда не заглядывает. Хм, я не обращал на это внимания. Привык, что солнце — в соседнем доме.

Танец кончился. Отвесив партнёрше поклон, Алексей вышел на лестничную площадку, где давно уже торчали Рощанский и Денисов.
— Я считаю, что даже весьма несовершенный и посредственный человек способен на любой возвышенный поступок, — говорил Денисов, цитируя чьи-то слова. Рощанский, облокотившись о перила, слушал его и глядел вниз, в пролёт.
— Заметь, он сказал это почти четыреста лет назад, задолго до Достоевского, — Рощанский повернулся — и оборвал себя на полуслове, увидев перед собой старосту.
— О чём разговор? — спросил Алексей.
— О Монтене.
Алексей смутился. О Монтене он слышал впервые. Его замешательство было замечено. Вчерашние школьники многозначительно переглянулись.
— Алексей, ты хороший староста, — Рощанский сделал паузу. — Но можно ведь, наверное, не всех отмечать и не всегда. В конце концов, не все же предметы главные…
— Ты про историю КПСС? — догадался Алексей.
— Её всё равно никто не слушает.
— Посещение обязательно, — Алексей посуровел. — Иначе мы окончательно профукаем социализм… У меня друзья — кубинцы. Знаете, о чём они спрашивают? «Почему русские говорят нам в магазине: „Не покупайте это — оно советское“. Почему, если советское, то плохое? Где ваш патриотизм?»
Знатоки Монтеня оторопели и напряглись, как будто имели дело с фанатиком или сумасшедшим.
— Мы живём, под собою не чуя страны… — бросил Денисов, обращаясь к Рощанскому.
— Маль-чи-ки! — нараспев произнесла Мария Ардова, высовываясь из дверей. — Мы скучаем.

Группа воссоединилась. Прикончив вино, все скакали под магнитофон, пока не постучала соседка снизу: ей нужно было выспаться перед ночной сменой. Веселье прервалось. Всем стало грустно.
— А давайте пойдём к сфинксам! — игриво предложила Новосёлова. — Будем загадывать желания.
Её поддержала Ардова, быстро смекнувшая, что от сфинксов до метро рукой подать:
— Пойдёмте! Непременно пойдёмте! Надо три раза обойти сфинксов, и тогда сбудется. Это так романтично!
И к Неве направились все, кроме Никольской, которая жила на Дворцовой площади.
Было неожиданно морозно. Сильный резкий ветер хлестал по щекам, выбивая слезу, леденя пальцы. Даже фонари по обе стороны моста пускали иглы холодного света. Молодёжь убежала вперёд и кричала уже на том берегу, а Алексей с Марией всё шли по мосту.
— Я с самого детства, с салехардского, люблю ветер, — самозабвенно сказал Алексей, заметив, что Мария дыханием греет свои кулаки. — Когда ветер, забываю обо всём. Такой восторг на душе! Хочется сделать что-то героическое. Оглядываюсь вокруг: не горит ли где? Не тонет ли кто?
Он огляделся — посмотрел через перила на Неву. Тёмные волны дробили свет фонарей, как будто рубили огненных змей.
— Если б я стал поэтом, я бы взял псевдоним: Салех Ардов. И все думали бы, что мы — муж и жена.
— Брат и сестра, — поправила его Мария твёрдым голосом.

Мимо них проезжали редкие автомобили, и колёса хрустели, как будто давили сухари. Мост кончился.
— Идите к нам. Где вы пропали? — кричали ребята, окружив сфинксов.
Алексей увидел на пути гранитный спуск к Неве, весело бросил Марии:
— Я скоро! Хочу попробовать, холодна ли водичка. — И стал сбегать по ступеням.
А нижние ступени уже обледенели от волн. Алексей поскользнулся, вскрикнул и, взмахнув руками, полетел в реку. Все ахнули: конец старосте! Однако Алексей не утонул. Было мелко, он стоял на дне по пояс в воде и, поворачиваясь к ребятам, вскидывал руки, как чемпион на пьедестале почёта.
— Пьяный дурак, — шептала Мария, протягивая к нему ладони.
Мокрый по грудь, Алексей поднялся на набережную. Хмель вылетел из головы. Мария хотела проводить Алексея домой, но тот решительно отказался от её помощи и быстрым шагом пошёл по мосту. Ребята кричали ему вдогонку, он не оборачивался. Мокрая одежда мешала идти, мышцы сводило от холода. Алексей поднял глаза. Обгоняя его, по небу неслись рваные тучи — табун за табуном. Он снова опустил голову. Казалось, мост никогда не кончится, но вот уже заблестела брусчатка на площади, один поворот на Галерную, другой — под арку. Брюки заледенели и не гнулись, как латы, и последние метры Алексей шёл на прямых ногах. Стуча зубами, он ввалился в квартиру и стал сдирать с себя заледеневшие доспехи — совсем как в детстве, в Салехарде.
— Ну что, поэт Салех Ардов? — услышал он внутренний голос. — Схлопотал воспаление лёгких?