1929 часть 7

- Не буду отмечать своё шестидесятилетие, — решительно заявил Сергей Львович, поправляя очки. — Как можно праздновать собственную старость? Тем более, что я её совсем не ощущаю.

— Это же празднование знаменательной даты, мой дорогой, — мягко возразила Натали. — Теперь ты можешь, если захочешь, не работать так много и получать зарплату в виде пенсии. Ты это заслужил. — Она вздохнула. — А впрочем, конечно, как хочешь. Побудем вдвоем. Но это был бы прекрасный повод позвать твоих коллег и близких знакомых. Правда, сейчас такие посиделки все чаще в ресторане проводят.

— Хорошо, я подумаю. Впереди целая неделя, — не очень уверенно уступил Сергей.

В итоге Сергей Львович всё-таки согласился на празднование в ресторане. По настоянию Натали, они выбрали заведение в стиле «современная богема».

Их встретил приглушённый, но оживлённый гул голосов и ненавязчивые звуки джаза. Воздух был наполнен сложным, манящим ароматом — в нём угадывались нотки дымного мяса, свежеиспечённого хлеба и дорогого кофе. Взгляд сразу же устремился вверх, к высоким потолкам с массивными балками, и на стену из старого, местами обшарпанного кирпича, на которой висело огромное абстрактное полотно в раме из необработанного дерева. Напротив — стена, почти полностью скрытая за густым ковром зелёного плюща. Их стол, массивный, сделанный из спила старого дуба, освещался чёрным матовым подвесным светильником на длинном шнуре. Вокруг стояли удобные кожаные кресла глубокого карамельного цвета. На подоконнике из тёмного мрамора, как безмолвные стражи, выстроились три огромных кактуса. Всё пространство было организовано вокруг «островков света»: длинные подвесы над барной стойкой, где переливались бутылки, маленькие лампы над столами создавали уютные, интимные миры, мягко подсвечивая лица и накрытые столы. Повсюду, даже в тенях, стояли кадки с фикусами и монстерами, добавляя ощущение свежести. Персонал был одет стильно, но без вычурности — тёмные фартуки поверх рубашек и брюк, что идеально соответствовало расслабленной, интеллектуальной атмосфере заведения.

Сергей Львович пригласил человек двадцать — коллег по университету, старых друзей. Но позже подошли и те, кто, услышав о празднике, просто захотел лично поздравить уважаемого профессора. К всеобщему удивлению, заявилась даже небольшая группа студентов с самыми искренними пожеланиями. Заведующий кафедрой произнёс целую хвалебную речь, вспоминая заслуги и человеческие качества Сергея Львовича. Тот, заметно растроганный, в ответном слове развёл руками: «Я, честно говоря, и не подозревал, что вы меня так цените!» Натали, желая подчеркнуть значимость мужа, была в изысканном вечернем платье и семейных золотых украшениях, и её гордый, сияющий взгляд красноречивее любых слов говорил о её чувствах.

Уже изрядно хмельной и довольный, Сергей Львович, возвращаясь домой, с удивлением сказал Натали: «И отчего я не хотел отмечать этот свой день рождения? Ведь всё вышло так славно, так душевно...»

Но идиллия длилась недолго. Уже через месяц после плановой проверки в университете, которая прошла на удивление строго и придирчиво, Сергей Львович стал жаловаться на колющие боли в сердце и одышку.

— Ты просто переволновался, — успокаивала его Натали, подавая капли. — Но теперь-то всё уже позади, можешь расслабиться.

— Дa, конечно, позади... — невесело усмехнулся он.

— Может, тебе всё-таки официально выйти на пенсию? — осторожно, будто ступая по тонкому льду, спросила она.

Сергей удивился: «А что я буду делать без работы? Сидеть на лавочке у подъезда?»

— Отдыхать, мой дорогой! Читать книги, которые всё откладывал, гулять, наконец. Поправлять здоровье.

Но профессора это не устраивало: «Нет! Я не хочу доживать свой век. Я хочу быть нужным!»

Однако перенесенный микроинфаркт, диагностированный врачом «скорой», заставил Сергея Львовича серьезнее обратить внимание на своё здоровье. Натали, бледная от пережитого страха, напомнила ему, что в его «прошлой» жизни он ушёл именно из-за больного сердца.

— Правда, тогда были совсем другие условия, медицина иная, — добавила она, — но урок, мне кажется, стоит усвоить.

И снова предложила ему оставить работу и заняться каким-нибудь спокойным хобби — например, написанием мемуаров. На что Сергей на этот раз ответил уже не так резко: «Я подумаю.»

Однажды вечером, видя, как муж украдкой, но всё чаще прижимает руку к груди, Натали завела с ним совсем другой разговор.

— У меня есть одно... фантастическое предложение, которое я прошу тебя рассмотреть, — начала она, присаживаясь рядом.

Сергей Львович отложил газету и внимательно посмотрел на неё сквозь стёкла очков.

— Ты же помнишь, что я, когда перемещалась в твой 1929-й год, становилась моложе? Возможно, у тебя тоже получится... омолодиться. А вместе с телом оздоровится и дух, и сердце. Осталось только проверить — работает ли ещё тот портал?

Сергей задумался, его взгляд ушёл в прошлое. «И начать всё с начала? С чистого листа?» — тихо произнёс он.

— Я завтра же могу съездить туда и узнать, — решительно сказала Натали.

— Хорошо, — после недолгой паузы согласился муж. — Сначала узнай. Тогда и будет смысл продолжать этот разговор.

1

Натали возвращалась домой в радостном, почти лихорадочном волнении, которое щекотало нервы и заставляло сердце биться учащённо и громко. Она проверила — портал работал. Значит, есть надежда на оздоровление Сергея.

Мысль о том, что он будет молод, силён и свободен от давящей боли, наполняла её чувством глубокого, пусть и горького, облегчения. Она сознательно, почти ритуально, уже подготовила себя к роли «вдовы при живом мужа». Она мысленно отпустила его, представила его жизнь там, в прошлом, без неё — жизнь, в которой не будет ни микроинфарктов, ни изнуряющего страха за завтрашний день.

Мысль, что он будет молод и здоров, успокаивала её и давала силы. Это был странный внутренний компромисс: её любовь трансформировалась в жертву, а жертва, в свою очередь, стала источником твёрдой, почти стоической решимости. Она шла по вечерним улицам, и этот новый покой был подобен тихому, очень глубокому озеру — на поверхности царило безмятежное принятие, а в глубинах таилась вся невысказанная боль разлуки, которую она теперь считала необходимой платой.

Она уже строила в голове планы: как осторожно, не пугая, подвести Сергея к этой мысли, как помочь ему сделать этот шаг. Её собственная судьба в этих планах отодвигалась на второй план, растворяясь в тени его возможного спасения. Это и была её любовь в самой чистой, самой болезненной ипостаси — любить так, чтобы желать счастья даже ценою собственного одиночества. И в этой жертвенности она, парадоксальным образом, обретала невидимую, несгибаемую силу.
2

Сергей Львович слушал её, бледный, с тёмными кругами под глазами. Очередной приступ только что отпустил его, оставив после себя липкий страх и физическую опустошенность.

— Я не могу больше это видеть, — тихо, но с несвойственной ей жесткостью сказала Натали. Её рука сжимала его пальцы с такой силой, будто пыталась удержать саму жизнь. — Я не хочу быть твоей сиделкой и молчаливым свидетелем твоего угасания. Я готова жить без тебя, зная, что ты где-то там, здоров и молод, но не здесь, глядя, как ты медленно уходишь.

— Это безумие, Наташ, — прошептал он, закрывая глаза. — Абсолютное безумие.

— Жить вот так— безумие! Твоя болезнь — безумие! — вспыхнула она. — Этот шанс — единственное разумное, что у нас осталось.

В конце концов, он сдался. Но выдвинул своё условие, простое и неоспоримое: «Только вместе. Я не пойду туда один. Мы либо вместе начинаем всё сначала, либо вместе доживаем здесь».

Натали колеблясь всего мгновение — и согласилась. Их окутала волна светлых, беспечных мечтаний. Они представляли себе Москву  1929 года, но без тяжкого груза его первого брака с Алиной. Они будут молоды, полны сил, и никто не встанет между ними. Это был побег в чистый, неиспорченный лист их биографии.
3

Сергей и Натали, крепко взявшись за руки, на секунду остановились перед порталом. Кажется, они всё обговорили и были готовы на всё. Тяжёлая сумка с вещами, которые могли бы пригодиться, оттягивала другую руку   Сергея. Натали же взяла еще и  небольшой рюкзак — «вдруг и это тоже понадобится». Глубокий вдох, последний взгляд в глаза друг другу, полный решимости и надежды... Шаг — и родной мир растворился.

Портал работал иначе, чем в прошлый раз. Его не было видно — лишь ощущалось, как пространство вокруг загустело, словно сироп, зазвенело в ушах пронзительным, неземным тоном и на мгновение перестало существовать. Их будто вывернуло наизнанку, спрессовало в точку без времени — и резко швырнуло в густые, тёплые сумерки чужого лета. Воздух пах полынью, влажной землой и чем-то давно забытым — детством.

Натали пошатнулась . Первым делом она посмотрела на свою руку — кожу гладкую, без знакомых прожилок и веснушек, исчезнувших с возрастом. Она потрогала своё лицо — упругое, молодое, без морщин у глаз. Ей было снова двадцать семь. Облегчённый смех, смешанный с восторгом и неверием, сорвался с её губ, и она обернулась к Сергею, чтобы разделить эту радость.

— Сереж...

Слова застряли в горле, превратившись в ледяной ком.

Перед ней стоял не мужчина в расцвете сил, а высокий, долговязый подросток лет семнадцати . Лицо его было юным, угловатым, с первым пушком на верхней губе и знакомыми, но до боли чужими глазами, в которых плескалась мальчишеская бравада, смешанная со страхом и полным недоумением. На нём болталась Сережина одежда, непомерно большая, делая его фигуру нелепой и трогательной одновременно.

— Сергей? — имя прозвучало как чужое, отзвук из другой вселенной.

Подросток нахмурился, с недоумением оглядев эту странно одетую, но очень красивую молодую женщину, и в смятении выдернул свою руку из её инстинктивно сжавшихся пальцев.

— Вы... вы кто? — голос его ломался, скатываясь с баритона на фальцет. — И где это я? Что это за место?

Натали почувствовала, как земля буквально уходит из-под ног. Холодная, бездонная пустота заполнила её всю, сдавила горло.

— Я... я Натали. Ты... ты не знаешь меня? — она слышала, как её собственный голос звучит тонко и жалко, словно голос заблудившегося ребёнка.

Юноша растерянно почесал затылок, оглядывая поляну и тёмный лес за ней. — Не-а. Не знаю. Я с пацанами купаться ходил на старый карьер, да, видно, заблудил в лесу... Ох, и влетит же мне от отца! — Он произнёс это с привычной, наигранной удалью, но в глазах мелькнул искренний испуг. — Он у меня строгий, ремня не пожалеет.

Каждое его слово было ледяной иглой, вонзающейся в сердце. Портал не просто омолодил его — он отбросил его в тот возраст, в котором он ещё не встретил Натали в своей «прошлой» жизни. Он был пустым листом, мальчишкой по имени Серёжа из забытых девятисотых , которого ждёт дома суровый отец _. Все их двадцать лет совместной жизни, ссоры и примирения, тихие вечера и большие победы — всё это стёрлось. Его память о ней лежала в будущем, которое теперь могло и не наступить.

— Куда ты сейчас пойдёшь? — едва слышно спросила она, уже зная ответ, но отчаянно цепляясь за призрачную ниточку диалога.

— Домой, конечно! — он ткнул рукой в сторону уходящей в сумеречные поля просёлочной дороги. — Там, за леском, наша улица. Ох, и достанется же мне!

В его словах не было ни капли сомнения. Этот мир, этот вечер, этот путь домой — были для него единственной и безусловной реальностью.

— Я... я провожу тебя, — предложила Натали, и голос её дрогнул. — На всякий случай. Вдруг... вдруг опять заблудишься.

Он удивился, пожал плечами, но кивнул: «Давайте, если вам не в сторону». Он закинул сумку, которую так и не выпустил из руки, на плечо и зашагал вперёд, разминаясь, сбрасывая с себя остатки страха и уже напевая под нос какую-то блатную песенку, популярную в те годы. Он шёл быстро, почти подпрыгивая на кочках, мальчишка, полный сил и не думающий о прошлом, потому что его прошлое было крошечным.

А Натали шла следом, глядя в спину этого незнакомого мальчика, в котором билось знакомое сердце, но который не носил в себе её памяти. Её муж, Сергей Львович, её Сережа, умер в тот миг, когда они шагнули в портал. Он исчез, не оставив даже следов в глазах этого юноши. А она осталась — молодая, красивая, полная сил, одинокая до самой глубины души. Одна в чужом времени, с тяжёлой сумкой ненужных теперь вещей и с единственной, невыносимой целью: наблюдать. Наблюдать за жизнью того, кого она любила больше жизни, но кто уже никогда не сможет её узнать, обнять или назвать по имени. Впереди были годы. Его годы. И в них не было для неё места.
4

Сережа, — позвала Натали, — давай где-нибудь здесь спрячем эту мою сумку. Теперь тебе уже незачем ее нести.Они подошли к большому камню, что был недалеко от портала, и, слегка отодвинув его, Сережа упрятал сумку в образовавшуюся нишу.

Несколько оправившись от шока, Натали наконец огляделась вокруг и залюбовалась красотой природы, что окружала их. Они стояли на солнечной опушке. Воздух, густой и теплый, был наполнен медовым ароматом цветущих луговых трав и гудел от трудолюбивых шмелей, сонно перелетавших с колокольчика на василёк. Неумолчный стрекот кузнечиков звенел, будто тысячи крошечных цикад, создавая непрерывную, убаюкивающую симфонию лета. В лучах заходящего солнца танцевали бабочки-капустницы и рыжие крапивницы, а в вышине парили стрижи, разрезая небо пронзительными криками. Поле пестрело всевозможными цветами: лиловый иван-чай, белые ромашки, жёлтые лютики — всё смешалось в радостный, праздничный ковёр. Вдалеке, утопая в зелени садов, виднелась деревня, куда направлялся Сережа. Она стала расспрашивать его о семье, чем он занимается и прочем. Его дом стоял почти на краю деревни.

— Отец, мать, старший брат и младшая сестра — вот и вся моя семья. С братом мы друзья, а сестрёнка такая пискля. Мать работает в школе учительницей. Отец — по хозяйству. Он ждёт, что я буду помогать ему. А мне книги нравятся, что мама приносит из школы. Я бы учиться хотел. Но слово отца — закон. Есть ещё дед с бабкой по матери, но они в Москве живут. У них квартира большая, деду за его заслуги досталась. Я бы хотел к ним в Москву поехать, учиться поступить, но отец не пускает.

— А учиться тебе нравится? — поинтересовалась Натали.— Очень. Мама говорит, что я в деда — профессора — пошёл.— И про теорему Пифагора знаешь? — продолжала она допытываться.— Конечно! — с воодушевлением ответил подросток. — Я даже о числе «пи» знаю!

— Хочешь, я поговорю с твоим отцом, чтобы он пустил тебя учиться? — предложила Натали.Сережа удивлённо и даже с испугом посмотрел на неё:— Его даже мама не смогла уговорить, а незнакомую тётку он и вовсе не станет слушать.— Я всё же попробую, если ты не против, — настаивала Натали.— Как хочешь, но это бесполезно, — уныло сказал подросток.

Меж тем они подошли к покосившейся калитке и вошли во двор. Бородатый мужчина в засаленной футболке стоял возле лошади, чистя её скребницей. Увидев сына, он бросил инструмент, и его обветренное лицо сразу налилось гневной краской.— Я тебя на два часа отпустил на речку, а сейчас уже вечер! — заорал он сиплым, пропитанным табаком голосом.И полилась такая густая, удушающая брань, что Натали даже невольно зажмурилась, будто от физического удара. Мужчина тяжёлой походкой двинулся к Сереже, по ходу намеренно, с демонстративной жестокостью выдёргивая широкий ремень из потрёпанных брюк. Парень замер, пригнув голову к плечам, весь съёжившись в ожидании боли.

Поняв дальнейшие действия разъярённого отца, Натали резко шагнула вперёд. Она достала из рюкзака электрошокер и, сжав корпус в ладони так, что были видны лишь два маленьких электрода, встала между Сережей и мужчиной.— Стоять! — отрезающе крикнула она, выбросив вперёд руку.Тот, конечно, проигнорировал её предупредительный крик, лишь злобно хмыкнул и занёс ремень. Но его рука, описав дугу, наткнулась не на спину сына, а на ладонь Натали. Раздался резкий, сухой треск, и мужчина вдруг неестественно дёрнулся, будто споткнулся о невидимую преграду. Он пошатнулся, согнулся пополам от пронзившей всё тело судорожной боли, и ремень выпал из его ослабевших пальцев. От непонимания происходящего он выпучил налитые кровью глаза, тяжело дыша.— Ты… кто? — процедил он хрипло, с трудом распрямляясь.

— Повторяю — стоять! Или повторить, чтобы дошло? — спокойно, но с железной, не допускающей возражений твёрдостью говорила Натали. — Ещё шаг — и испепелю.И, прежде чем он успел что-то сказать, она быстрым движением направила шокер на кучу сухой соломы, лежавшей у забора. Снова треснула яркая дуга, и солома вспыхнула коротким, яростным пламенем, осветив на мгновение его перекошенное ужасом лицо.— Ты… Ты кто? — уже заикаясь от страха, спросил мужчина, отступая на шаг.— Я его Ангел-хранитель. Сейчас спасла его из воды не для того, чтобы он сгинул под твоими ударами.— Да я что, только так… немного проучить его хотел, — уже совсем иным, миролюбивым и заискивающим тоном проговорил мужчина, беспомощно разводя руками.— Учить его будешь не ты. Отправишь его в Москву, учиться в университете. В этом же году. Ему такая судьба, — уверенно и твёрдым голосом вещала Натали, и её слова звучали как неоспоримый приговор. — И ещё. Избегай алкоголя. Можешь замерзнуть, коли напьёшься.

Все — и Сережа, и появившаяся в дверях избы испуганная мать, и сам отец — ошарашенно смотрели на происходящее. Мать, стараясь проявить гостеприимство и сгладить неловкость, робко пригласила на чай. Но Натали отказалась, сказав, что у неё другие дела есть. Она подошла к Сергею, который смотрел на неё с безграничным изумлением и благодарностью:— Дорогой, попрощаемся здесь. Зови, если что — приду.Она мягко поцеловала его в лоб. Потом, вынув из рюкзака мобильный телефон, добавила:— Это твоё будущее.Она быстро пролистала несколько сохранённых изображений — фотографии университетских аудиторий, старинных библиотек, людей в учёных мантиях — и показала ему, а затем, подзывая жестом, и родителям, чтобы закрепить своё «пророчество» относительно судьбы их сына.

С чувством выполненного долга она закрыла за собой калитку, оставив семью в состоянии тихого шока. Ещё мгновение она постояла, прислушиваясь к наступающей вечерней тишине, в которой теперь лишь отдалённо трещали кузнечики. Куда двигаться дальше? Пока она не понимала этого. Но тяжесть сумки с плеч исчезла, а на душе стало немного светлее. Она сделала шаг в сторону от деревни, туда, где за холмом таяли последние краски заката.
6

Натали шагала по пыльной дороге  спрашивая себя " Что же дальше? " Навстречу ей попалась группа подростков :"Как же мы скажем дяде Леве и тете Полине , что их сын утонул? "— сказал один из них, -" Ведь они же ругать нас будут, что не доглядели за ним". Другой , перебивая его возмущался:"Что мы ему, няньки что ли?  И потом, мы же искали его, всю речку переныряли, но его не нашли. " " А может , он и не утонул вовсе... Тело же не обнаружилось, "— предположил третий . Девочка с косичками заплакала. Натали оглянулась, — ребята в нерешительности остановились перед домом Сергея: "Представляю, какой сейчас будет переполох, когда они увидят его живого и здорового. Что же все- таки произошло? Но на этот вопрос у нее не было ответа.

Сгустились сумерки, а она все шла по дороге. Заметив стоящие стога с  сеном , она решила там устроиться на ночлег. Ночь была теплая и зарывшись в душистгм сене смотрела на звездное небо. Ей пришла на память картина, как Сергей, когда они встречаясь еще скрывали свои отношения ото всех   ( знал только Никонорыч) , позвал ее ночью на крышу. Они лежали на нагретой за день крыше и он приглушенным голосом рассказывал ей о звездах и планетах. Она не перебивала его, несмотря на то, что ту информацию, что он ей давал , она давно знала и даже больше. Она слушала его голос, наслаждаясь его близостью . Они загадывали желания на падающие звезды. Незаметно Натали заснула. Приглушенные крики петухов , доносившиеся из деревни , разбудили её. И утром к ней пришла идея навестить ресторан Никонорыча. Может, получиться опять устроиться к нему на работу. И совсем уж бредовая идея — навестить деда с бабкой в Москве , куда по расчетам Натали должен был приехать Сергей , если отец внял ее указанию отправить того учиться.
7
На рассвете, когда роса ещё серебрила высокую траву у обочины, Натали повстречала свой первый попутный экипаж. Это была тяжёлая, скрипучая телега, гружённая мешками с мукой, запряжённая усталой, но покладистой лошадью. Возница, мужичок лет пятидесяти по имени Фёдор, с седыми, закрученными вверх усами, сначала настороженно крякнул, услышав просьбу подвезти.

—  Могу до развилки на Спасское, устроит? Ну что ж, садись, красавица, место есть. Только разговорами да песнями, слышь, расплачивайся. Дорога долгая, клонит в дрему, — сказал он, подвинувшись.

Натали устроилась на твёрдой козлине рядом с ним, и телега, заскрипев, поползла по накатанной колее. Солнце поднималось выше, и пыль на дороге превращалась в золотую дымку. В уплату за путь Натали пела — сначала тихо, потом смелее. Старинные протяжные, какие помнила , и городские романсы, подхваченные когда-то в Москве. Фёдор кивал в такт, изредка покрикивая на кобылу: «Но-о, родная, вывозь!».

А потом, когда песни кончились, он сам попросил: «А ну-ка, расскажи что диковинное. Из городов, что ль, будешь?». И Натали рассказывала. Не о себе, конечно, а будто бы слышала от людей — о железных дорогах, уходящих до самого синего моря, о фабриках, где день и ночь гудят паровые машины, о воздушных шарах, что видели в губернском городе. Фёдор слушал, широко раскрыв глаза, и качал головой: «Эх, времена-то, времена... У нас и то диво — плуг железный купили вскладчину. Батька мой и во сне такого не видывал».

Он же поведал ей свою историю — простую и горькую, как хлеб из лебеды. О трёх сыновьях, один — в солдатах, другой — на заработках в Москве , третий — тут же, рядом, да хворый. О том, как оброк платить надо, а урожай на песчаной почве — скудный, вот и возит муку за три деревни, чтобы выгадать на разнице копейку-другую. «Жизнь — она как эта дорога, — философски изрёк он, хлопая вожжой по колену. — Тянешь поклажу в гору, а спуск-то сам быстро пробежишь».

На развилке  они расстались. Фёдор сунул ей в руки ещё тёплую варёную картофелину и краюху хлеба: «Подкрепись, путница. Дорога твоя дальняя, по глазам видать».

Следующий отрезок пути оказался короче, но неожиданно быстрым. Не прошло и часа, как её догнала лёгкая, нарядная бричка, запряжённая сытым гнедым мерином. На облучке восседал седой, с добрыми усталыми глазами священник, отец Алексей, возвращавшийся в свой приход после поездки в уезд.

— Садись, доченька, подвезу с Божьей помощью, — сказал он, нимало не удивившись одинокой путнице. — Ишь, запылилась вся.

Бричка катилась мягко и быстро. Отец Алексей оказася человеком молчаливым, но внимательным. Он не расспрашивал Натали, откуда и зачем, а лишь, глядя на дорогу, говорил об окрестностях: «А вон за той рощей — усадьба барская, да опустела ныне, разорились хозяева... А здесь, на лугу, в сорок втором году ополчение стояло, на Бородино шли...». Его рассказы были подобны четкам — размеренные, полные тихой грусти и памяти.

Узнав, что Натали направляется в Москву, он качнул головой: «Не близкий свет. Но тебе, вижу, надо». Он свернул с большого тракта на проселочную, но накатанную дорогу: «Здесь верст на пять короче будет, да и пыли меньше. Только через лесок проедем — не бойся, днём он безопасен».

Этот объезд спас ей часа три пути. На границе своих владений, у крохотной часовенки, отец Алексей остановил лошадь.— Ступай с Богом. Вот тебе на дорогу, — он протянул ей маленькую, твёрдую грушу и пакетик с крупными сушёными грибами. — Сваришь где-нибудь, аромат на всю избу будет. Помни: странник — это тот, кого Бог вёл. Ему всё по пути — и солнце, и дождь, и встречные люди.

К вечеру, с котомкой, отяжелевшей от даров попутчиков (к хлебу и картошке Фёдора добавилось ещё и яйцо, данное женой одного из возчиков на постоялом дворе, где она ненадолго присела отдохнуть), Натали снова была одна. Местные деньги, несколько медяков, она берегла на самый крайний случай. Ночь приближалась, тёплая и звёздная, как предыдущая.

Заметив невдалеке серебристый изгиб реки, Натали свернула с просёлочной дороги и направилась к воде. Ей отчаянно хотелось смыть с себя всё: и липкую пыль долгого пути, и пот, пропитавший одежду за жаркий день, и тяжёлую, давящую усталость, накопившуюся в каждой мышце.

В надвигавшихся сумерках стояла торжественная, звенящая тишина, нарушаемая лишь стрекотом кузнечиков да редким всплеском рыбы. Оглядевшись и убедившись в полном одиночестве, она быстро разделась и ступила в воду. Река оказалась удивительно тёплой, ласковой, обволакивающей утомлённое тело, как шёлк. Натали с наслаждением вошла глубже, а затем поплыла, осторожно разгребая воду руками, чувствуя, как напряжение медленно покидает её.

«Хорошо, что я догадалась взять с собой дорожные шампунь и гель», — с благодарностью подумала она, вспоминая свою предусмотрительность. Ощутив наконец блаженную чистоту кожи и волос, она не смогла сдержать счастливую улыбку и даже тихо засмеялась от удовольствия. Переполнявшая её лёгкость искала выхода, и Натали, обняв себя за плечи, вдохновенно запела негромко, почти для себя:«Крикну клином журавлиным — я тебя люблю,И отвечу ветрам встречным — я тебя люблю…»

Голос её, сначала робкий и глуховатый от долгого молчания, набирал силу, становясь чистым и летящим в тишине вечера. Он звучал свободно и звонко, как серебряный колокольчик, отбрасывающий в спокойную воду не слова, а круги невидимых, дрожащих нот.

Выбравшись на берег и завернувшись в полотенце, она чувствовала себя заново рождённой. Поужинала скромно: варёной картошкой и чёрным хлебом с душистым салом, которые дал ей Федор. Еда казалась невероятно вкусной.

Потом она направилась к высокому, аккуратному стогу сена, который приметила . Забравшись на него, она устроилась поудобнее. И снова над головой, будто огромный, прозрачный купол, раскинулось звёздное небо. Звёзды блистали холодным, ясным и безучастным светом, словно осколки далёкого, совершенного льда. Она легко нашла ковш Большой Медведицы.«Вот видишь, — мысленно обратилась она к созвездию, — я ещё на шаг ближе. Спасибо, что светишь мне». Это был не пафосный монолог, а тихая, уверенная благодарность попутчику.

 В ушах ещё стоял гул дороги, смешиваясь с голосами дня: практичный, усталый говор Фёдора и тихий, наставительный батюшки. Каждый из них вёз свой груз по этой земле. И теперь она, со своим невидимым, но тяжким грузом памяти и надежды, стала частью этого нескончаемого пути. Засыпая под шёпот ночного поля, она думала, что завтра будет уже ближе. И к Москве, и к разгадке., чистота тела и умиротворение души сделали своё дело. Сон настиг её почти мгновенно — глубокий, безмятежный, без сновидений, как погружение в тёплую, тёмную воду. Под мерцанием бесчисленных звёзд, на душистом сене, она спала крепко и мирно, набираясь сил для нового дня пути.


8

Ближе к Москве дорога ожила, загудела, запрудилась людом и скрипом колес. Пыльный просёлок сменился накатанным большаком, где уже не шли, а будто теснились, обгоняя друг друга: тяжёлые, гружённые лесом и кирпичом обозы; скрипучие крестьянские телеги с горшками и лукошками на ярмарку; лихие повозки приказчиков; даже одна щегольская коляска с откидным верхом мелькнула, обдав Натали запахом дорогого табака и пудры. Одиночество, ещё вчера бывшее её спутником, растаяло в этом шумном потоке. Она шла, прижимаясь к обочине, и чувствовала, как сердце её начинает биться чаще — не от усталости, а от этой все нарастающей, как шум прибоя, московской гулыньи.

И вот, обгоняя всех, плавно и мощно, покачиваясь на рессорах, догнала её настоящая почтовая карета — не крытая «берлина», а открытый, но внушительный экипаж для пассажиров, запряжённый парой сытых ямских лошадей. Кучер в потёртом, но с иголочки сшитом кафтане важно восседал на облучке. Натали, собрав всю свою смелость, помахала рукой.

Карета притормозила. Из неё свесилось улыбающееся, краснощёкое лицо мужчины лет сорока в картузе с лаковым козырьком.— Чего, красавица? Аль путь заказала? — крикнул он голосом, привыкшим перекрывать стук колёс.— До Москвы… — начала Натали.— Так садись, милости просим! Место есть! — перебил он, будто только и ждал попутчика. — Никодимом звать, коммивояжер, торгую диковинными швейными машинками «Зингер»!

Через мгновение Натали уже сидела на мягкой, хоть и потертой, кожаной скамье, а карета вновь набрала ход, легко обгоняя медленные подводы. И тут началось такое, к чему она не была готова. Никодим, оказалось, был не просто болтлив — он был природный балагур и рассказчик, энергия из него била ключом.

— Эх, скучно тебе, путница, небось, идти одной? — начал он, и, не дожидаясь ответа, запустил свою речь, словно заведённую шарманку. — А я тебя развлеку! Видишь вон того купца на таратайке? Я с ним вчера на станции чай пил. Так он, милок, пол-Урала объездил, меха возит. А история у него — хоть роман пиши! Как-то раз медведь в его обоз…

И он, жестикулируя, с хлёсткими подробностями, рассказал историю, смешную и невероятную, за которой последовала другая. Он не спрашивал о ней, он дарил ей целый калейдоскоп встреч, анекдотов, сплетен и баек, подхваченных на бесчисленных станциях. Он сыпал словечками из городского лексикона, которых она не знала, описывал новые московские магазины с электрическим освещением, модные танцы и духоподъёмную силу рекламы.

— Главное, голубушка, не сидеть на месте! — поучал он, расстегивая свой дипломат и показывая ей блестящие каталоги. — Век нынче — скоростной! Паровоз, телеграф, а вот и машинка моя — шить вдесятеро быстрее! Прогресс! А ты, вижу, из тихих мест. У нас там, в Москве, теперь не жизнь, а картинка в волшебном фонаре — мелькает!

Натали не нужно было платить за проезд ни песнями, ни рассказами. Никодим сам был платой — весёлой, оглушительной, щедрой на словесный поток. Она лишь изредка вставляла: «Неужели?» или «Вот так история!», и этого было достаточно, чтобы он, довольный слушательницей, продолжал с новым жаром. Он угостил её пряником-«козулей» из заветного свёртка и напоил тёплым, сладким чаем из своей походной фляжки.

Но за всем этим балагурством и блеском проглядывала и другая жизнь — жизнь вечного странника по делу, человека, чей дом — дорога, а семья — случайные попутчики. Он, не сбавляя веселого тона, обронил: «Жена-то в Нижнем осталась, скучает, конечно. Да разве усидишь? Конкуренция, милая! Кто первый — тот и машинку продал».

Он высадил её уже на самой окраине Москвы, у заставы, где дорога окончательно превратилась в улицу, замощенную булыжником.— Ну, с Богом! — крикнул он ей вслед, уже подхлёстывая лошадей. — Коли машинку понадобится — спроси Никодима-американца, на Разгуляе знают!

И карета, звеня колокольчиком, скрылась в облаке пыли и городского гама.

Натали осталась стоять на пороге огромного, дышащего тысячами жизней города. В ушах ещё гудели задорные рассказы Никодима, но после его стремительного потока слов наступила вдруг оглушительная, внутренняя тишина. Она купила на последние медяки квасу у разносчика и, отойдя от суеты, устроилась на ночлег не в стогу, а в тихом скверике у старой церковки, под раскидистой липой. Пахло не сеном, а нагретой за день пылью, акацией и далёким, чужим дымом фабрик. Шум города доносился приглушённым, непрерывным гулом, как шум моря. Завтра она ступит в этот океан. А сегодня, прижав котомку к груди, она смотрела на первые, блёклые от городского зарева звёзды и думала, что каждый, кто везёт её, — везёт и свой особенный груз: Фёдор — мешки муки и крестьянскую долю, отец Алексей — молитвы и тихую грусть, Никодим — блестящие машинки и неуёмную жажду движения. И только она одна везёт с собой нечто неосязаемое и самое тяжкое — надежду и страх узнать, что же ждёт её в конце этой дороги.
9

День клонился к вечеру, когда Натали, измученная долгой ходьбой и тревожными мыслями, увидела на краю деревни постоялый двор — неказистый, низкий домик с вывеской «Чайная». В кармане у неё звенели жалкие медяки, которых хватило бы разве что на кружку кваса. Мысль о тёплой ночлеге под крышей была сладкой и недостижимой роскошью.

Войдя в прокуренную, пропахшую щами и потом комнату, она заказала квас и села в самый тёмный угол, жадно глотая кисловатую влагу. Здесь, в углу, её присутствие казалось почти невидимым. Именно тогда её внимание привлекла парочка за соседним столом — парень с обветренным лицом в заношенной фуфайке и молодая женщина, повязавшая платок по-городскому, поверх причёски. Они ели горячее, разговаривая нараспев, с характерной певучестью, выдавшей в них уроженцев одной, далёкой от этих мест, губернии.

«…А как Степаныч-то ждал, не дождётся, — с гордостью говорила женщина, доставая из-под скатерти аккуратный, замусоленный бумажник. — Говорит, на те деньги, что привезёшь, новую кровлю положу… Вот, гляди, тут всё: и расчётная, и паспорт… как зеницу ока берегла».

Натали замерла, будто её ударили током. Паспорт. Кусок бумаги с печатями, который был для неё теперь дороже любых денег. Без него она — ничто, тень, бесправная бродяжка. А у этой девушки с трудными, но честными руками он был просто очередной вещью в бумажнике, хранящем запах чужих городов и пота.

Мысль возникла острая, отвратительная и неотступная. Она пыталась прогнать её, уткнувшись в пустую кружку. Но внутри всё кричало: «Шанс! Единственный шанс!». Это был уже не выбор между честью и бесчестьем, а между призрачной возможностью двигаться дальше и неминуемым крахом всего её дерзкого плана.

Она наблюдала, как парень пошёл расплачиваться у стойки, а женщина, устало прикрыв глаза, откинулась на спинку лавки, положив свою сумочку-«торбу» из клеёнки рядом. В этот миг раздался громкий хохот из другого угла, кто-то уронил железную миску с грохотом. Все, включая ту женщину, на секунду отвлеклись.

Сердце Натали колотилось так, что, казалось, её выдаст его эхо. Не думая, действуя на чистом, животном инстинкте выживания, она сделала два быстрых шага, рука сама потянулась к торбе. Пальцы, холодные и негнущиеся, нащупали внутри бумажник, скользнули чуть глубже и вытащили не весь его, а одну, заветную, твёрдую корочку. Всё заняло три секунды. Спрятав добычу за пазуху, она, не оглядываясь, вышла на крыльцо, а потом за угол, в наступающие деревенские сумерки.

Только в поле, за околицей, когда от постоялого двора отделило уже полверсты темноты, она позволила себе остановиться, прислониться к стволу берёзы и дрожащими руками рассмотреть украденное. В потёртом синем переплёте было всё: имя, фамилия, прописка — чужая жизнь, уместившаяся на нескольких листках. Галина. Петрова Галина Никоноровна. Год рождения подходил. Женщина смотрела на неё с чёрно-белой фотографии простым, открытым лицом.

Тошнота подкатила к горлу — горькая, солёная. Она украла не просто документ. Она украла у той Галины часть её спокойствия, её законное право, её имя. «Я верну, — шептала она безумно в темноту, сжимая корочку, — как только всё устроюсь… как-нибудь верну. Это лишь на время. Лишь чтобы добраться». Но ложь этой клятвы резала слух даже ей самой.
10
Утром, с сожалением потратив деньги на извозчика подъехала к месту, где должен был находиться ресторан Никонорыча. Но увы как такового ресторана не было, был склад и там велись какие-то работы. Любопытство или интуиция заставили ее войти во внутрь. Среди строительного хлама, коробок и прочего она увидела небольшого человечка, который отчитывал голосом Степана Никонорыча на рабочего. Никонорыч был молод, не больше тридцати и , конечно, он еще не знал Натали. Но она обрадовалась встречи с ним.  Натали невольно сделала шаг вперед. Строительная пыль завихрилась в луче света из окна без стекла. Человечек, обличавший рабочего, обернулся. Это и был он — Степан Никонорыч, но другой, полный кипучей энергии и нерастраченного задора.

— Вам чего, гражданка? — спросил он, нахмурив брови, но без особой грубости.

Натали, охваченная волнением от встречи с человеком из своего будущего-прошлого, не нашлась что сказать. Вместо этого ее взгляд упал на запыленный рояль «Беккер», одиноко стоявший в углу среди ящиков с гвоздями.

— Осторожнее с ним! — крикнул Никонорыч рабочему, который собирался прислонить к инструменту дверное полотно. — Это будущая душа заведения!

Интуиция Натали сработала мгновенно. Она подошла к роялю, откинула тяжелую крышку и, смахнув пальцем пыль с клавиш, легонько коснулась их. Звук был хриплым, расстроенным, но живым.

— Он требует настройки, — тихо сказала она, больше себе, чем окружающим. — И реставрации.

Никонорыч, удивленный, подошел ближе.— Разбираетесь?— Я музыкант, — ответила Натали, поднимая на него глаза. И, словно повинуясь непреодолимому порыву, она села на обитую рваным бархатом табуретку и заиграла. Не сложную пьесу, а простой, грустный романс, который сам Степан Никонорыч очень любил в ее времени. Пальцы сами помнили мелодию. Пение родилось само собой, тихое, чистое, заглушающее стук молотков.

В полуразрушенном зале воцарилась тишина. Рабочие замерли. Никонорыч смотрел на нее, широко раскрыв глаза, его практичный, деловой ум судорожно искал объяснение этому чуду. Здесь, среди стройматериалов и хаоса, эта странная женщина с грустными глазами и аристократическими манерами вдруг заставила звучать душу этого места, ту самую, которую он смутно чувствовал, но не мог выразить.

Когда последняя нота замерла, он первым нарушил молчание.— Откуда вы знаете эту песню? Я ее... будто во сне слышал.— Музыка приходит сама, — уклончиво ответила Натали, захлопывая крышку рояля. — А ваш «Беккер» еще можно вернуть к жизни. Я могу помочь. И не только с ним.

Никонорыч задумался, оценивающе оглядев и ее, и помещение.— Помочь-то вы можете, это я понял. Но вы кто? Где живете? Выглядите вы так, будто ветер вас сюда занес.

Натали честно призналась, что она в городе совсем одна, без жилья и средств, и что ее дорога случайно привела к этой двери.

Степан Никонорыч почесал затылок. Он был предпринимателем, а не благотворителем, но в нем жила и широкая русская душа, ценящая талант и удачу. Эта женщина была и талантом, и удачей, упавшей ему прямо в руки.— Ладно, — решительно сказал он. — Дело вот какое. Ресторана пока нет. Будет через месяца три. А пока здесь и склад, и контора моя в той бывшей кладовой. И есть у меня одна проблема: нужно к одному важному человеку съездить, договор скрепить, а он старый, из бывших, любит все красиво, с душой. Если бы с ним не просто поговорить, а песню ему старинную спеть... Дело бы пошло иначе.

Он внимательно посмотрел на Натали.— Вот вам мое предложение. На втором этаже есть комнатенка, бывшая каморка заведующего. Сырая, конечно, но печку поставить можно, окно вон даже целое. Можете там жить. А работать будете... скажем так, моим музыкальным консультантом. Рояль настраивать будете (я настройщика найму, а вы ему указывать), репертуар для будущего заведения подбирать, и... вот с этим визитом поможете. А когда заведение откроется — будете главной артисткой. Идет?

Натали почувствовала, как камень свалился с души. Это был якорь спасения в незнакомом мире, брошенный рукой знакомого человека.— Идет, Степан Никонорыч, — кивнула она, и на губах у нее впервые за этот день появилась легкая улыбка.

— Отлично! — он хлопнул в ладоши, и строительный шум немедленно возобновился. — Петров! Отнесите чемодан барышни наверх, в ту комнату у лестницы. И печника разыщите! А вы, Наталья... (он переспросил ее имя) прошу в мою «контору», обсудим детали. И этот рояль... вы правда верите, что он зазвучит?

— Я уверена, — сказала Натали, глядя на знакомые черты его молодого лица. — Все зазвучит.
11

Лучина света падала на отполированную стойку будущего буфета. В воздухе висели не запах сырой штукатурки и пыли, а терпкий аромат свежего лака, воска для паркета и... едва уловимый, соблазнительный дух готовящейся где-то на временной плите солянки. Натали стояла посреди хаоса, который уже обретал черты изящества. Склад превращался в ресторан на глазах. Всюду — последние штрихи: рабочие вешали тяжелые бархатные портьеры на только что смонтированные карнизы, кто-то собирал хрустальные плафоны для люстр, а в углу уже стоял тот самый «Беккер», сияющий черным лаком после настройки и реставрации, которую она лично контролировала.

Прошел не месяц, и не три. Шла самая горячая, финальная неделя перед открытием.

Степан Никонорыч, в жилетке с закатанными рукавами, с сияющими от азарта глазами, жестикулировал перед поставщиком, который привез стулья не того оттенка. Увидев Натали, он отмахнулся от поставщика стульев подошел к ней.

— Наталья! Слушайте, идея! Электрики говорят, завтра проведут свет окончательно. Нужно испытать акустику. И мне нужно видеть, как все это — свет, зал, музыка — работает вместе. Сегодня вечером. Вы сыграете и споете. Вместо репетиции. Только для нас и бригадиров.

— Но в зале еще... — начала Натали, оглядываясь на ящики в углу.

— Никаких «но»! — перебил он с горячностью, которая ей была так знакома. — К утру все уберут. Вы — наш главный тайный инструмент. Я уже всем рассказываю инвесторам про нашу «жемчужину с академическим образованием и душой цыганки». Вы мне того контракта с Потапычем стоили, он после вашего пения подписал все, не глядя!

Он снова пристально посмотрел на нее. За последний месяц он узнал в ней не просто случайную музыкантшу, а человека с безупречным вкусом, образованием и странной, тревожной грустью в глазах, которая исчезала только за роялем.

— Я вас на верх не пущу, — сказал он вдруг, неожиданно мягко. — Там все еще ледник. И ваша коморка над конторой... я видел, как вы там мерзнете по утрам, пока печь не растопите.

Натали смущенно опустила глаза. Она была безмерно благодарна за этот кров, но он был прав — жить на действующей стройке было тяжело.

— Вот что, — решительно сказал Никонорыч, понизив голос. — Послезавтра, когда сдадим объект под охрану и основная толкотня закончится, я освобождаю бывшую кладовую вон там, за кухней. Маленькая, но отдельная. Окно во двор, тихо. Там сделаем нормальный ремонт. Ваша будет. Пока работаете у меня.

Он увидел вопрос в ее глазах и ответил на него, не дожидаясь:— Работа... Официально — музыкальный директор и главная артистка «Кабачка Никонорыча». Неофициально — мой главный советчик по части души этого места. Без вас здесь склад так складом и остался бы. Зарплату обсудим завтра, после пробного вечера. Идет?

Он протянул руку. Не для рукопожатия делового партнера, а скорее как союзник, предлагающий надежную сделку.

Натали взглянула на его руку, на его молодое, озаренное предвкушением большого дела лицо, на рояль, который ждал ее в углу почти готового зала. Этот мир был чужим, но в нем появилась своя комната (отдельная!), своя работа (дело!) и человек, который в нем — пока еще не знал ее, но уже безоговорочно верил ее таланту.

Она положила свою руку в его.— Идет, Степан Никонорыч. Сегодня вечером все испытаем. И сыграем так, что стекла в новых плафонах задрожат от восторга.

— Вот это я люблю! — он широко улыбнулся. — А теперь извините, мне нужно добить этого поставщика не тех стульев.

Он стремительно развернулся и пошел набрасываться на несчастного мебельщика. Натали же медленно подошла к роялю. Она прикоснулась к холодным клавишам, которые скоро согреются под ее пальцами. Скоро здесь зазвучит музыка. Ее музыка. И у нее, наконец, появится дом. Пусть временный, пусть за кухней ресторана, но свой. А это было самое главное.
12

К дому «профессора» — как мысленно называла Натали трехэтажный дом  деда и бабки Сергея — она приходила, как на работу. День за днём, терпеливо и почти механически, она занимала свой пост под шумящими липами во дворе, неотрывно вглядываясь в знакомые окна. Каждый раз в её сердце вспыхивала робкая надежда: вот сейчас мелькнёт за стеклом знакомый силуэт, тень движения, знак того, что он наконец-то здесь. Но проходили дни, сложившиеся в долгий, томительный месяц, а Сергей всё не появлялся. «Неужели отец так и не отпустил его на учёбу?» — сокрушённо думала она, чувствуя, как беспокойство перерастает в тревогу. — «Так нельзя, надо что-то предпринять».

К тому времени она уже успела разузнать, что Сергей Сергеевич и его жена Глафира Петровна  живут вдвоём, им помогает лишь прислуга — словоохотливая Дуняшка. Натали быстро нашла повод познакомиться с ней и, слушая её живые рассказы, многое выведала о жизни в доме. Особенно её заинтересовало, что Глафира Петровна , женщина с печальными, усталыми глазами, часто коротает время за пианино.

И вот однажды, выждав момент, когда Сергей Сергеевич покинул дом, Натали с решительным видом поднялась по ступеням и позвонила в знакомую дверь. Она знала, что хозяева — обнищавшие интеллигенты, и тщательно продумала свою легенду. Когда ей открыли, она, слегка смущаясь, изложила просьбу: не согласилась бы Глафира Петровн~а давать ей уроки музыки? Женщина, казалось, была удивлена и тронута. Быть кому-то полезной в любимом деле, да ещё и получать за это небольшую, но такую нужную «копеечку» — предложение было заманчивым. Однако она, посоветовавшись с собой, сказала, что нужно заручиться согласием мужа, и пригласила девушку подождать его за чаем.

Когда вернулся хозяин дома, Натали почувствовала на себе его оценивающий, умный взгляд. Своим скромным платьем, интеллигентными манерами и тихим голосом она, видимо, произвела благоприятное впечатление. Согласие было получено. Договорились, что Натали будет приходить два-три раза в неделю. В душе она ликовала: теперь у неё был законный повод бывать в этом доме и сблизиться с роднёй профессора.

В один из таких визитов, сидя за чаем с тонким старинным фарфором, Натали ненавязчиво поведала свою придуманную, простенькую историю. А затем, будто между прочим, перевела разговор на семью хозяев, осторожно выведывая о внуках. Услышав, что младший, Сергей, очень смышлёный и весь — в деда-профессора, она с искренним интересом поинтересовалась его дальнейшей учёбой. И снова, как гвоздь в сердце, прозвучали знакомые слова: отец мальчика, человек зажиточный, но своенравный, не склонен его обучать, несмотря на все возможности.

— Мы и на брак дочери с ним согласились в своё время потому, что он из состоятельных, — с горькой покорностью призналась Глафира Петровна .

Здесь Натали забыла об осторожности. В её голосе зазвучали страсть и убеждённость. Она говорила о долге, о таланте, который нельзя зарывать в землю, о династии образованных людей, которую необходимо продолжить. Её слова, подкреплённые горячей верой, пали на благодатную почву душевной тоски стариков за судьбу внука.

Вскоре дед, профессор Сергей Сергеевич, собрав волю в кулак, самолично отправился в деревню, чтобы привезти внука для поступления в университет.

День, когда они должны были вернуться, Натали ждала с особым, почти болезненным нетерпением. Ещё подходя к дому, она издали увидела в окне долгожданный силуэт. Сердце ёкнуло, но она взяла себя в руки. Спокойно, даже с деланным равнодушием, она позвонила. Дверь открыла сияющая Дуняшка. Пока Натали, переобуваясь в протянутые тапочки, находилась в полумраке прихожей, мимо мелькнула фигура Сергея, направлявшегося вглубь дома. Уловив его мгновенный, изумлённый взгляд, она успела лишь быстро, с тайной улыбкой, приложить палец к губам. Церемония «первого» для всех присутствующих знакомства прошла гладко, но поговорить им в тот день так и не удалось.

Лишь через два дня, во время следующего урока, Натали узнала, что Сергей подал документы и теперь день и ночь готовится к экзаменам. Застав его за книгами в гостиной, она на минуту отвлекла его. Взглянув ему прямо в глаза, она сказала твёрдо и тихо, словно давая обет:— Вы обязательно поступите. Я в этом уверена.

И в его ответном взгляде, где смешались усталость, надежда и вопрос, она увидела первую, ещё неосознанную искру доверия. Путь был только начат, но самое трудное — первый шаг — остался позади.
13

Вечерами ресторан «У Никонорыча» погружался в густой, табачно-сумеречный мир. Здесь Галина (никто и никогда не знал её как Натали — украденный паспорт стал её панцирем с первого дня) была тенью за роялем. Она устроилась сюда просто музыкантом, аккомпаниатором, и это её устраивало. Её тайной и главной ценностью был репертуар — песни, которых ещё не знала эта эпоха, мелодии из будущего, которые она осторожно вплетала в программу. Никонорыч платил скудно, но этих денег хватало, чтобы исправно вносить плату за уроки музыки для Глафиры Петровны. В этом был её тихий, упрямый смысл.

Именно в такой вечер, скользя пальцами по клавишам старенького «Беккера», она подняла глаза и увидела его. Вихрастая голова Сережи, его знакомый, уже почти взрослый профиль, резко выхваченный светом бра из полумрака зала. Он сидел не один. Рядом —  приятель его возраста и две девушки. Не девочки, а именно девушки — с уверенными жестами, яркой помадой, взглядами, которые оценивали обстановку свысока. Они уже успешно осваивали бутылку «Советского шампанского» на столе.

В Галине что-то ёкнуло и оборвалось. Не просто обида — ударила белая, слепая ревность. Она-то все эти месяцы,  видела в нем того самого мальчишку, которого нужно беречь, до которого нельзя дотрагиваться, пока время не сотрет эту нелепую разницу в годах. Она ждала. Ждала его взросления, его взгляда, который перестанет быть взглядом подростка. А он… он уже здесь, в этом пьяном угаре, с этими… чужими. И бабушкины деньги, её деньги, которые она носила в конверте, оплачивали всю эту пошлость.

Компания гремела хриплым смехом, звоном рюмок. Шум, прорывавшийся сквозь музыку, резал ей слух. Злость поднималась комом в горле — горьким и обжигающим. Она играла автоматически, глядя на его смеющееся лицо, на то, как он старается казаться своим в этой компании.

Когда Прохор удалился на перекур и в зале повисла пауза, Галина действовала без раздумий, повинуясь лишь вспышке гнева.

Её пальцы сами нашли на клавишах лёгкие, воздушные аккорды. А потом запел её голос — чистый, высокий, звонкий, неожиданно сильный для её хрупкой фигуры. Это была «Для тех, кто ждет» в манере Ларисы Мондрус, словно вызов и укор:

«На земле большой в этот час все для тех, кто ждет, все для нас...»

Зал, удивлённый, затих, а затем взорвался аплодисментами. Но это было лишь начало. Аплодисменты стихли, и в наступившей тишине Галина переменилась. Её пальцы ударили по клавишам с жёстким, блатным надрывом. И полился хриплый, надтреснутый, беспощадный голос, пародирующий  Пугачёву, но звучавший как личное проклятие:

«За монетку, за таблеточку сняли нашу малолеточку. Ожидает малолетку небо в клетку, клеточку... Ой-ей-ей!»

Она смотрела прямо на их столик. Все повернулись туда же. Девушки покраснели, одна фыркнула, другая с презрением отодвинула стул. Под тяжестью всеобщих насмешливых и осуждающих взглядов они поднялись и, громко цокая каблуками, вышли. Сергей и его друг остались сидеть, будто пригвожденные к месту.

Холодное, ядовитое удовлетворение наполнило Галину. Она молча уступила место вернувшемуся Прохору.

На улице колкий ветер бил в лицо, но не мог сбить внутренний жар. У трамвайной остановки она увидела их. Приятель, злой и униженный, тыкал пальцем в её сторону:

«…Вот она, стерва! Из-за неё все сорвалось! Разогнала наших девок… Пусть сама теперь с нами гуляет! Идёт же одна…»

Он шагнул навстречу. Сергей поднял на неё взгляд. В его глазах мелькнуло смятение, может быть, даже проблеск узнавания. Но он молчал. И это молчание ранило больнее всего. Молчал, пока его друг, с перегаром на губах, не схватил её за рукав.

— Эй, артистка! Кому пела-то? Нам, что ли? Давай-ка отработаешь…

Она выдернула руку, сделав шаг к Сереже, отвесила ему звонкую пощёчину. Парни обалдели , и опять приятель схватил ее за руку.

Отвращение достигло предела. Галина рванула руку на себя. Правой ладонью она молниеносно расстегнула пуговицу на пальто, и её пальцы сжали холодный, ребристый пластик электрошокера — маленького, но беспощадного стража из её настоящего.

Приятель, ободрённый её будто бы покорностью, потянулся снова, чтобы обнять за плечи. Галина не отпрянула. Она сделала короткий, резкий выпад вперёд и ткнула звенящие контакты ему в бок. Тихого сухого щелчка было достаточно. Парень ахнул, его тело скрутилось в немой судороге, и он осел на тротуар, зажимая бок, лицо исказила гримаса боли и непонимания.

Она повернулась к Сергею. Он замер, остолбенев, глядя на приятеля, потом на неё. В его глазах был уже чистый, животный ужас перед этой неизвестной, опасной женщиной. В этот миг, звеня рельсами, подкатил трамвай. Инстинкт, сильнее ярости и разочарования, заставил Галину схватить Сергея за куртку.

— Пошёл! — её голос не дрогнул, звучал как стальная плеть. Она почти вбросила его в ярко освещённый вагон, оставив на темнеющем асфальте его ошеломлённого товарища.

Двери захлопнулись. Трамвай тронулся. Они стояли в проходе, тяжело дыша. Сергей, бледный, прижимал ладонь к щеке — к месту её пощёчины. Он смотрел на неё расширенными от шока глазами, в которых плавились стыд, страх и прорывающееся узнавание.

— Наташа… — вырвалось у него шёпотом, полным смятения. — Это… как? Почему ты… такая?

Она отвернулась к чёрному окну, где неслись отражения фонарей. В кармане её пальто всё ещё был тёплый от руки электрошокер. А в груди — ледяная пустота после бури. Самое трудное объяснение было впереди.

14


В трамвае Сережу резко закачало. Стремительная смена событий, шок, алкоголь — всё смешалось в оглушающую тошноту. Он побледнел, губы плотно сжались, взгляд застыл и ушел в пол. Галина, всё ещё кипящая от гнева, с холодным презрением наблюдала, как он борется с собой. Её триумф сменился брезгливым раздражением. «Ну конечно, — ядовито подумала она. — Мал еще для таких подвигов».

Едва они вышли на пронизывающий ветром пустырь у их остановки, Сергей, спотыкаясь, отшатнулся к забору, судорожно согнулся, и его вырвало. Галина резко отошла в сторону, морщась. Зрелище было жалким и отталкивающим. Когда спазмы прекратились, он стоял, прислонившись лбом к холодной шершавой бетонной плите, совершенно потерянный, словно не понимая, где он и что ему делать дальше. Вся его недавняя бравада испарилась, остался растерянный, больной подросток.

В Галине что-то дрогнуло — не жалость, а скорее холодная решимость. Так или иначе, это её проблема. Она решительно шагнула к нему, взяла под локоть, почувствовав, как он безвольно поддается.— Пошли , — коротко бросила она, не глядя, и повела его к знакомому дому.

Сережа не сопротивлялся, покорно и неуклюже переставляя ноги.

Дверь открыл Сергей Сергеевич. Его взгляд, сначала вопрошающий, скользнул с бледного, помятого внука на строгое лицо Галины.— Вот, принимайте ваше сокровище, — произнесла она с ледяной, сдержанной издевкой, слегка подталкивая Сергея вперед.

В прихожей поднялась суматоха. Подошедшая Глафира Петровна, ахнув, запричитала: «Сереженька! Родной! Да что с тобой?» Она засуетилась, пытаясь помочь ему справиться с непослушными пуговицами на пальто, снять грязную обувь. Сергей Сергеевич молча взял его под руку крепче и повел в комнату. Сквозь полуоткрытую дверь Галина видела, как они уложили «сокровище» в кровать, сняли с него куртку, накрыли одеялом.

Вернувшись в кухню, старики обратились к Галине с тревожными глазами.— Галиночка, что же случилось? — спросила Глафира Петровна, нервно вытирая руки о фартук.— Ничего особенного, — отозвалась Галина спокойно, выстраивая легенду. — Проходила мимо одного заведения, а он там… на улице был. Еле на ногах стоял. Побоялась, что либо замерзнет, либо под машину попадет. Вот и довела до дома.Она опустила глаза, делая вид, что смущена этой ситуацией.

Им было стыдно и неловко. Чтобы как-то загладить неловкость, они наперебой предложили ей выпить чаю. За столом, под мерное  тиканье часов, разговор потек медленно и тяжело: о работе, о дороговизне, о здоровье. Галина вела себя тихо и почтительно, поддакивая. Когда чай был допит, Глафира Петровна, бросив взгляд на темное окно, сказала:— Уж очень поздно, Галиночка. Одной-то идти сейчас… Останьтесь у нас переночевать. Комната свободная .. На кровати  и постелим.

Галина сделала вид, что немного сомневается, но потом с благодарностью согласилась. С внутренним, холодным удовлетворением она вошла в знакомую комнату, где столько дней и ночей провела , живя в семье Писаревских . И впервые за много месяцев расположилась не на жестком топчане в проходной комнате или в углу чужой кухни, а на настоящей кровати  с чистым бельем. Утопая в подушках, она задумалась, глядя в потолок. Мысль, возникшая днем, теперь оформилась в четкий план. «А почему бы и нет? — подумала она, засыпая. — Завтра же нужно это обсудить. Аккуратно».

Утром за общим завтраком царило смущенное молчание. Сергей Сергеевич углубился в газету, Глафира Петровна суетилась с чайником. Галина, выждав момент, вздохнула и заговорила с деланным огорчением:— Я, собственно, к неудобному разговору. Денежные дела… Только еще неделю смогу платить за уроки музыки . Мне предложили комнату получше, недалеко от работы, но она дороже. Если снимать её, на уроки уже не останется. Жаль, конечно…

На лицах стариков отразилась тревога. Для них эти деньги были важным подспорьем. Глафира Петровна переглянулась с мужем, они вышли на минуту в коридор, за ними донесся сдержанный шепот. Вернувшись, она заговорила робко, подбирая слова:— Галиночка, а может… вам к нам переехать? В ту самую комнату. Мы бы недорого… А вы бы и платили за уроки, и жили бы в чистоте, в тепле. И нам спокойнее…

Галина изобразила смущенную, даже трогательную радость.— Вы знаете, я вчера так сладко спала здесь… Будто дома. Это было бы чудесно! — Она будто нехотя добавила: — Я могу даже за месяц вперед, если вам так удобнее…

Старики, явно облегченные, закивали. На том и порешили.

В этот момент в кухню, бледный и помятый, вошел Сережа. Он не решался поднять глаза. Галина, уже победительница и будущая хозяйка комнаты, позволила себе снисходительность. Она подошла и, совсем по-дружески, взъерошила его вихры.— Гуляка! — произнесла она без прежней злобы, но и без нежности, просто констатируя факт и давая понять, что инцидент исчерпан.

Он смущенно молчал, уставившись в пол. Позже, когда она собиралась уходить, чтобы забрать свои нехитрые пожитки, он загородил ей дорогу в прихожей. Не поднимая глаз, пробормотал:— Извините…Галина остановилась, оценивая его. Искренне ли это?— Хорошо, — сказала она четко. — Если ты действительно понял, что вел себя недостойно. И еще было бы совсем хорошо, если бы ты научился выбирать себе достойных друзей".

Сережа уже смелее спросил:" А вчера в ресторане это были действительно вы? "

 Галина приложила палец к губам :" Я им не сказала, что встретила тебя в ресторане. Сказала, что на улице. "

Она кивнула старикам и вышла, чувствуя за спиной их благодарные взгляды и тяжелый, полный стыда и непонимания взгляд Сергея. План сработал. Теперь у неё будет свой угол. Настоящий плацдарм в этом времени.
15

В понедельник, в свой выходной, Галина перевезла свой нехитрый скарб в комнату у Глафиры Петровны  и Сергея Сергеевича. Скарб и вправду был невелик:  рюкзак  с одеждой, бережно упакованная папка с нотами, электронная книга, плеер с песнями . Она принялась благоустраивать свое жилье, убрав тщательно современные плеер и электронную книгу , развесив платья в шкафу. Комната, знакомая до боли по ее предыдущим проживаниям в ее прошлом , теперь стала ее крепостью.

Вечером из университета вернулся Сережа . Он тихо поздоровался, пробрался в свою комнату и долго оттуда не выходил. Видно было, что перенесенный стыд все еще висел на нем тяжким грузом. Галине удалось принести из ресторана кое-что из «деликатесов», которыми Никонорыч иногда подкармливал ее  . К ужину Глафира Петровна накрыла настоящий, по их меркам, пир. За столом Сережа  отводил глаза, отвечал односложно и явно чувствовал себя неловко под спокойным, изучающим взглядом Галины.

Чтобы растопить лед, она, закончив с чаем, вдруг предложила:— Хочешь, научу тебя одной песне? Хорошей.В прошлом, в своем времени, Сережа никогда при ней не пел. Но она помнила, как  недавно , была поражена его чистым, бархатистым баритоном, когда он напевал что-то себе под нос, возвращаясь домой от реки-портала.

Сережа неохотно, но согласился. Они перешли в гостиную. Там стояло всё то же пианино, только новенькое, без сколов и царапин времени. Сережа опустился на знакомый диван из зеленой кожи, готовый слушать. Галина села за инструмент, взяла несколько аккордов и запела негромко, с пронзительной интонацией Высоцкого: «Если друг оказался вдруг, и не друг, и не враг, а так…»

Она видела, как он втянулся, как слова, полные горькой мудрости и мужской солидарности, нашли в нем отклик. Кончив, она предложила: «А теперь ты. Давай вместе». И стала подсказывать строчку за строчкой. Сначала он мямлил, смущенно улыбаясь, но постепенно голос его набирал силу и уверенность. В целом у него весьма сносно получалось исполнить эту значимую песню. И , конечно он понял , почему именно эту песню предложила Галина . как бы себе под нос он сказал как бы  между прочим :"  Я больше не контактирую с Митяем". К концу песни он уже не прятал взгляд и даже попросил: «А еще что-нибудь есть?»

Тогда Галина, будто невзначай, заиграла вступление к «Волшебнику-недоучке». Она помнила , что  эта песня когда-то в далеком будущем нравилась ему больше других. Он подхватил почти сразу. Их дуэт привлек стариков, которые стояли в дверях, тихо аплодируя. Галина, ловя на себе их умиленные взгляды, тут же заметила: «А ведь слух и любовь к музыке — это, наверное, от Глафиры Петровны . Я сразу это почувствовала». Старушка, польщенная до глубины души, даже смахнула слезинку.

Последующие вечера проходили спокойнее, но Галина прилагала все усилия, чтобы хозяева ни на секунду не пожалели об «уплотнении». Она , убирая со стола, предлагала помощь  по мелочам, разговорила молчаливого Сергея Сергеевича. По вечерам, когда бабушка хлопотала на кухне, дед стал рассказывать ей о былом, о войне, о том, как строилась их жизнь. Из этих бесед Галина узнала многое о семье, которую теперь считала своей.

Через пару недель Сергей Сергеевич за ужином обмолвился о вакансии  работника в их  университетской столовой — требовался человек для    раскладки порций студентам во время обеда.  Галина сразу же, с почтительной улыбкой, попросила замолвить за нее словечко. На самом деле ее план был тоньше: она хотела быть ближе к Сереже . Их общение пока ограничивалось редкими ужинами . И она помнила — из рассказов Алины о Галине — что та   Галина, работала в университетской столовой. Нужно было использовать эти  знания.

Устроившись благодаря протекции деда, она в первый же рабочий день, увидев Сережу в очереди с однокурсниками, положила ему на поднос порцию пожирнее и кусок мяса побольше. Он удивленно поднял на нее глаза, она лишь едва заметно улыбнулась. «Вот и срослось, — с холодным удовлетворением подумала она, наблюдая, как он уходит с подносом. — Оказывается, это я и есть та самая Галина, которая его подкармливала. Осталось только наладить контакт».

Но как это сделать? Разница в возрасте, целых десять лет, ощущалась непреодолимой пропастью. Он явно воспринимал ее как взрослую, строгую и несколько чуждую «тётеньку». Однажды он даже спросил: «Тетя Галя, а вы…» — не успев договорить, он попятился под ледяным, свинцовым взглядом, которым она его окатила.— Не называй меня так, — отрезала она тихо, но так, что мурашки побежали по коже. — Просто Галина.Пока ее тактика сводилась к милым, приветливым улыбкам и подкладыванию «кусочков получше», когда он появлялся в столовой с ватагой приятелей.

По средам его лекции заканчивались почти одновременно с ее сменой. Рассчитав время, она однажды вышла чуть раньше и замедлила шаг, идя по университетскому парку, давая ему шанс догнать ее — ведь путь-то общий. Она чувствовала его присутствие где-то сзади, слышала смех его товарищей, но он так и не решился подойти, предпочтя остаться с ровесниками. Даже и потом, когда приятели разошлись каждый в свою сторону Сережа не стал догонять ее.  Разочарование кольнуло ее острее, чем она ожидала.

Оставалось одно, испытанное оружие — ее песни. Но как его применить? В ресторан он не ходил, в университете петь было нелепо. Оставалась квартира. Но там почти всегда присутствовали дед с бабкой, а при них Галина не могла позволить себе ту степень эмоциональной открытости, которая была нужна. Нужно было ждать случая. Или создавать его. Мысль об этом крутилась в ее голове, пока она раскладывала порции по тарелкам , прислушиваясь к гулу студенческих голосов из зала.
16
Как-то за ужином, искусно поддерживая беседу, Галина обратилась к Сергею Сергеевичу:— Сергей Сергеевич, скажите, а в университете есть что- то вроде  живой газеты?  Где студенты могут получать и обмениваться информацией. Можно  желающим и стихи читать , и басни  , и песни петь в обеденный перерыв — По- моему нет, — ответил Сергей Сергеевич.— А жаль, — с искренним сожалением в голосе продолжила Галина. — Такой мощный инструмент для связи со студентами пропадает. Представьте: в обеденный перерыв можно транслировать не только объявления, но и полезные информации — о новых книгах, о лекциях приезжих ученых. Да и развлекать можно: стихи, музыка, небольшие постановки. И главное — практика для самих студентов!  Ведь многим из них, тем, кто станет преподавателями или учеными, умение говорить публично, четко излагать мысли — необходимо. Это ж целая школа.

Идея, поданная под соусом заботы о воспитании молодежи и престиже вуза, попала точно в цель. Сергею Сергеевичу, старому университетскому служаке, мысль понравилась. В его глазах вспыхнул привычный огонек энтузиазма.— Дельное предложение, Галина, — кивнул он. — Надо будет обсудить в деканате. Это может оживить студенческую жизнь.Тут Галина, словно между прочим, обернулась к Сергею, который молча слушал:— А ты, кстати, мог бы прекрасно спеть ту самую песню про «Волшебника-недоучку». Думаю, для первой пробной передачи было бы очень уместно и современно.

Сергей смутился, пробормотав что-то невнятное, но идея, посеянная Галиной, упала на благодатную почву. После нескольких обсуждений в деканате и среди активных студентов появилась "Живая газета". Теперь в обеденный перерыв  в актовом зале  раздавались не только сухие объявления, но и спортивные новости, интервью с успешными выпускниками, а иногда и музыкальные паузы. Галина же обдумывала свой личный план: как через это новое дело пробраться ближе к Сергею. Она ловила его взгляд в столовой,  но прямой связи между ними не было.

«Сначала надо стереть эту формальность, — размышляла она, раскладывая порции. — Он до сих пор говорит мне «вы». Надо, чтобы говорил «ты». Как это сделал… мой профессор».  Она решила пойти проверенным, почти мистическим путем — выпить на «брудершафт». Приглашать его в ресторан было невозможно и рискованно. Но вот домашняя, почти семейная обстановка… У Глафиры Петровны всегда стоял в буфете графин с вишневой наливкой, которую она собственноручно готовила.

Улучив момент, когда старики вместе отправились навестить старых друзей, Галина, дождавшись возвращения Сережи  с пар, позвала его на кухню.— Сережа , зайди на минутку, поможешь кое с чем разобраться.

Кухня, освещенная одинокой лампочкой под абажуром, была тихой и уютной. На столе стоял графин с рубиновой жидкостью и две простые стопки.— Присаживайся, — сказала Галина, уже не с прежней отстраненностью, а как-то по-домашнему просто. — Бабушка просила тебе ужин разогреть. И… я хотела кое о чем поговорить. На равных.Сережа  сел, настороженно глядя то на нее, то на стопки.— Видишь ли, — начала она, наливая наливку, — мы живем под одной крышей. Мы почти родные люди для твоих бабушки с дедушкой. А до сих пор ходим вокруг да около и говорим «вы». Мне это стало неловко. Как будто между нами стена. Вспомнилось, что у нас на родине есть старый обычай — чтобы стереть эту стену, нужно выпить на «брудершафт». Как друзья. Как свои.Она пододвинула ему одну стопку, взяла другую.— Это не значит, что мы будем фамильярничать. Это значит, что мы можем быть честными. И я перестану быть для тебя просто «тетей Галей», с которой неловко и стыдно. А ты для меня перестанешь быть мальчиком, за которого я волнуюсь. Хочешь?Ее взгляд был прямым и серьезным, без привычной снисходительности или игривости. В нем читалось уважение и ожидание его выбора.Сергей молчал, разглядывая вишню на дне стопки. Воспоминания о стыде, о ее силе, о таинственной песне и о том, как она заступилась за него перед отцом , смешались в клубок. Он кивнул, почти незаметно.— Давайте… — поправился он, — Давай.

За то, чтобы не было между нами ни вражды, ни неловкости, — тихо произнесла Галина. — За простоту.

Они чокнулись. Стекло звенело нежно и звеняще в тишине кухни. Наливка была сладкой и обжигающей. Сережа  поморщился, Галина улыбнулась. Он поставил стопку на стол, считая ритуал завершенным.

— Вот и хорошо, — выдохнула она. Но не отпустила его взгляд. В ее глазах вспыхнуло что-то неуловимое и глубокое, что-то, что он раньше в ней не видел — не дружелюбие, а нестерпимая, давно копившаяся тоска. — Погоди. Раз уж мы затеяли все по правилам, то доведем до конца. Настоящий «брудершафт» — он навеки. И скрепляется по-особенному.

Сергей замер, завороженный ее внезапно изменившимся голосом. Она встала, и ее движение было не быстрым, а намеренно медленным, словно она боялась спугнуть этот миг. Она обошла стол и остановилась перед ним, заслонив свет лампочки. Ее тень накрыла его.

— Исключительно по-дружески, — повторила она шепотом, но в этом шепоте слышалась ложь, которую она говорила самой себе.

Она наклонилась. Рука ее не легла на плечо, а мягко коснулась его щеки, заставив слегка приподнять лицо. Он не сопротивлялся, парализованный близостью и этим новым, незнакомым блеском в ее глазах. Она больше не видела в нем мальчишку. В полутьме,  ей показалось на миг самое дорогое лицо — лицо ее профессора, утерянного в вихре времени.

И она поцеловала его. Не в щеку. Твердо, точно и властно — в губы.

Это был не легкий, дружеский поцелуй. В нем была вся ярость разлуки, вся безумная надежда на чудо, вся нежность, которую она копила в одиночестве, и отчаянная попытка пробиться сквозь годы, чтобы соединить настоящее с прошлым, которое было ее будущим. Ее губы были теплыми и немного горькими от вина. Поцелуй длился всего три секунды, но в них вместилась вечность.

Когда она отстранилась, в кухне стояла абсолютная тишина. Сережа  сидел, опершись руками о стул, его губы были приоткрыты, а в глазах бушевала буря — шок, пробуждение, смущение и что-то еще, не детское и очень глубокое. Он смотрел на нее, как впервые.

Галина же, отступив на шаг, будто обожглась. Внешне она сохраняла ледяное спокойствие, но внутри все дрожало. Она совершила то, о чем боялась даже думать. Сорвала все маски. Теперь пути назад не было.

— Теперь… теперь все по-честному, — произнесла она, и ее голос, обычно такой уверенный, слегка дрогнул. Она резко повернулась к плите, делая вид, что ищет сковороду, лишь бы не видеть его лица. Ее руки чуть заметно тряслись. — А теперь… давай разогрею тебе котлеты. И расскажи, — она сделала усилие над собой, чтобы звучать естественно, — как там твои выступления? Планируешь сам что-то вести или ты пока только слушаешь? Сейчас , чтобы закрепить ты должен сказать мне несколько раз " ты".  И он повиновался, не в силах отказать , завороженный ее поцелуем.

Она смотрела на синее пламя конфорки, чувствуя на своих губах жгучий отпечаток его молодого, незнакомого рта и отчаянно пытаясь найти в его чертах черты своего Сергея. Мост был перекинут. Очень хрупкий и опасный. И она стояла посередине, не зная, что ждет ее на другом берегу. Воздух был густым, словно от электрической грозы, а запах вишневой наливки и жареного лука казался теперь самым странным и головокружительным ароматом в мире
17

Вскоре представился случай (который Галина сама же и создала). Она предложила через Сережу, чтобы в обеденные перерывы выступали сами студенты или преподаватели с художественной самодеятельностью, как бы между прочим предложив и свой номер с песней.

Эта инициатива, ловко переданная через Сережу, понравилась ответственным за газету  И вот уже во время обеденного перерыва  в актовом зале во время обеда звучали басни, стихи и песни всех желающих. Придумали даже награждать отличившихся чтецов переходящим вымпелом и дополнительной порцией компота.

Галина начала свой дебют песенкой "Иногда": " Иногда я жду тебя , как звезда веду тебя И переходящий поздравительный вымпел провисел у нее целую неделю. В следующий раз она исполнила песню «Миллион алых роз». И опять вымпел достался ей. Затем она сознательно пропустила неделю, давая шанс другим, — нужно же было соблюсти видимость справедливости. Но вся эта затея была лишь прикрытием, разминкой перед главным выступлением. Она задумала ее ради одной-единственной песни, которую жаждала спеть для единственного человека — своего профессора. Этой песней была «Будь или не будь» — прямой и откровенный вопрос, завуалированный в музыку.

После той памятной сцены с брудершафтом невидимая стена между ними дала трещину и начала рушиться. Теперь она изредка ловила на себе его заинтересованные, изучающие взгляды. Создавалось стойкое впечатление, что он ждет продолжения, мысленно спрашивая: «Чем еще таким необычным она удивит на этот раз?»

И вот тот самый день настал. В эфире, после объявления об «гостье газеты», воцарилась тишина .

Обеденный перерыв . Галина, держа в руках листок с текстом (для вида), смотрит не в него, а представляет как  в шумной столовой сидит он, отодвинув пустую тарелку. Диктор объявляет: «А сейчас для вас споет Галина».

Пауза. Она делает глубокий вдох и начинает. Первые строчки — для всех. Но уже к припеву ее голос теряет «концертность», становится тише, глубже, интимнее.  Ее взгляд будто  прикован к одной точке в зале. Сотни людей вокруг будто растворяются. Звучат ключевые строки: «Будь или не будь.. Делай же что-нибудь..»

В  зале постепенно стихают голоса. Кто-то перестает есть, прислушиваясь. Но главное — он. Он не шелохнулся. Он смотрит прямо на нее.. Все его внимание — здесь и сейчас, внутри этой песни.

Последний аккорд. Тишина в эфире на пару секунд дольше, чем положено. Потом сдавленное «спасибо».

Выходя от рояля ,  Галина чувствует, как дрожат колени. Она не ищет его взгляда. Пусть теперь он ищет ее. Пусть теперь его очередь отвечать на заданный, безвозвратно выпущенный в мир вопрос. Вымпел и компот в этот раз были не важны. Важен был сам факт выстрела, пуля которого — песня — теперь ждала своей цели.
18


Теперь настала его очередь «делать что-нибудь», размышляла Галина, глядя в заледеневшее окно. Она столько шагов сделала для сближения — нежных, осторожных, будто ступала по тонкому льду. И он, кажется, ответил. Но совсем не так, как она представляла. Вместо романтического порыва — неловкий взгляд, спутанные слова. Может, она и правда поспешила, обнажив душу раньше времени? Эту мысль было горько глотать.

Было тихое, сонное утро воскресенья. Старики ушли на рынок, прицениться к новогодним деликатесам. В квартире повисла редкая, почти звенящая тишина. Галина решила принять пенную  ванну, смыть не просто пыль, а липкую паутину недельной усталости. Она погрузилась в почти обжигающую воду, закрыла глаза... Вышла, обернулась в прохладу ванной комнаты и потянулась за мягким полотенцем. И вдруг — мелькнувшая в щели  двери  желтая полоска. Желтую футболку носил только Сережа. Мысль, грязная и резкая, как удар током, пронзила ее: он стоит за дверью. Подглядывает.

 Без раздумий, на чистом импульсе, она резко толкнула дверь от себя. Раздался глухой стук, сдавленный вскрик. Подросток, застигнутый врасплох, не успел отпрыгнуть, и твердое полотно пришлось ему прямо по лбу. Он замер, судорожно потирая краснеющее пятно, его глаза выражали испуг животного.

Галина стояла перед ним, как Венера, вышедшая из пены — только пена была обычной, а холодный воздух заставлял кожу покрываться мурашками. Капли воды, словно роса, скатывались по ее плечам, изгибам бедер . От резкого перепада температур соски нагрубли, став двумя темными точками на мраморной белизне кожи. Они замерли в этой нелепой пантомиме: он — виноватый и ошеломленный, она — обнаженная и обезоруженная, пытающаяся осмыслить наглый факт вторжения.

«Однако, до чего же холодно тут стоять, — наконец сорвалось с ее губ, и она почти с облегчением накинула банный халат, затянув пояс тугой петлей. — Ну что же ты молчишь? Скажи что-нибудь. Хоть как-то оправдайся».

«Что сказать?..» — прозвучало глухо будто из-под земли.

«Ну, не знаю... Шел мимо, услышал плеск, решил проверить, не потоп ли? Или  на огонек заглянул». Ее взгляд, холодный и оценивающий, медленно опустился ниже его лица, задержавшись на явной выпуклости на штанах, которая без слов кричала о его возбуждении. Внутри все сжалось от досады . «И что теперь? Дрочить будешь в своей комнате, вспоминая картинку? Как-то мне не улыбается быть для тебя бесплатной порно-звездой или резиновой куклой», — ее голос налился ядовитой злостью. Но потом она взяла себя в руки, и в интонации появилась странная, почти преподавательская нота: «Хотя, объективно, некоторые  женщины сочли бы такой... живой отклик — комплиментом. Обычно, знаешь, подобные сюрпризы организм преподносит в танце, от близости».

«Как это?» — прошептал он, машинально заинтересовавшись, хотя все его существо было в ступоре.

«А ты у деда спроси . Думаю,  он знает толк». Сделав паузу, она перешла в новую атаку, наслаждаясь его беспомощностью: «А что, за Глафирой Петровной тоже любишь подсматривать, когда она принимает ванну ?  Щель-то эта, я гляжу, старая, затертая. Знатный у тебя наблюдательный пункт».

«Нет! — вырвалось у Сережи, и он побагровел от  такого унижения. — Конечно, нет!»

«А может, тогда справедливости ради,  и мне за тобой подсмотреть? — Галина наклонила голову набок, притворно задумавшись. — Когда ты будешь намыливаться в душе? Для равенства, так сказать». Сережа лишь бессмысленно вытаращил глаза, не в силах вымолвить ни слова. «Представь: ты там, под струями воды, все такое мокрое и мыльное, а я тут, притаившись...» Она дала ему пару секунд, чтобы воображение нарисовало смущающий образ. «Мне, к примеру, может быть чисто по-научному интересно... ну, там, габариты, калибр...» — она сделала многозначительную паузу.

Сережа полностью отключился, его мозг явно выдавал «синий экран». И тогда Галина рассмеялась — не злорадным, а скорее снимающим напряжение, почти дружеским хохотом. Этот звук, такой неожиданный в данной ситуации, прорвал лед. До него медленно дошло: его не ловят, не унижают по-настоящему, а... обыгрывают. Сначала он фыркнул неуверенно, потом, видя ее смеющееся лицо, и сам разразился нервным, облегченным смехом, смахивая с глаз выступившую от удара влагу.

«Ладно, хватит. Идем чай пить, — увлекла она его на кухню . — Я тут совсем закоченею в одном халате. И вообще... — Она обернулась, уже в дверном проеме. — Ответь-ка честно:  как тебе мое тело? Соблазнительно? Судя по твоей... прямой реакции — да. Но не обольщайся, в твоем возрасте и дверной  косяк может соблазнить. Гормоны — страшная сила. Молодость — она бесшабашная. Только ты не забывай, что у тебя, кроме причинного места, голова на плечах тоже есть. Включай ее иногда. Так. Тема закрыта. Закрыта? Мир?»

«Мир», — выдохнул Сережа, и в этом слове было не только согласие, но и огромная, неподдельная благодарность за прощение и за этот странный, болезненный, но важный урок.

19
Назавтра   Галина с тихим удовлетворением отметила, что Сережа заделал ту злополучную щель. Старики, вероятно, за долгие годы привыкли к ней, как к скрипящей половице, поэтому за завтраком бабушка недоуменно спросила у внука, зачем он это сделал. Тот, не поднимая глаз от тарелки, буркнул, что оттуда сильно дуло. Галина, будто размышляя вслух над своей чашкой, мягко проговорила:— Вообще, настоящая сила духа, которая в человеке ценится, — это ведь не когда не можешь. А когда можешь, и даже очень хочешь… но не делаешь. Из-за внутренних правил. Из уважения. К себе, прежде всего.

Сережа промолчал, но взгляд его на секунду задержался на ней — быстрый, понимающий. Глафира Петровна лишь покачала головой, пробормотав что-то про сквозняки и молодую прыть.

 Позже , когда они остались на кухне вдвоем после ужина. Галина, чувствуя ответственность за брошенное утром зерно мысли, решила его взрастить.

Галина: «Утром я сказала про силу духа. Это, наверное, прозвучало как общее место. Хочешь, объясню, что я имела в виду? Это не про подвиги. Это про быт.»

Сережа: (кивает, с интересом, но слегка настороженно)

Галина: «Вот смотри. Сила духа — это как мышца. Ее нельзя накачать за один раз. Ее тренируют каждый день маленькими весами. Например: очень хочется нахамить человеку, который тебя разозлил, — но ты делаешь вдох и просто уходишь. Это — повторение. Хочется солгать, чтобы избежать неприятностей, — но признаешься, даже зная, что будет взбучка. Еще одно повторение. Хочется… ну, взять чужое, то, что плохо лежит. Но ты проходишь мимо. И так — во всем.»

Она делает паузу, наливая чай.

Галина: «Тот случай со щелью… Это был как раз такой момент. И ты с ним справился. Не я заделала, а ты. Это и есть поступок. Ты увидел слабость (и возможность), и сам ее устранил. Не потому что тебя заставили, а потому что понял: так — неправильно. Это и есть акт силы. Маленький, но очень важный. С этого все и начинается».

Галина: «А дальше — сложнее. Потому что главный враг силы духа — не внешние запреты, а внутренние оправдания. Мозг наш мастерски придумывает: «Да ладно, один раз можно», «Все же так делают», «Никто не узнает». Вот тут и надо включать то самое «не делаю» из моральных соображений. Не из страха, а из уважения. К другому человеку. И к самому себе — чтобы утром в зеркале можно было спокойно на себя смотреть.»

Сережа: (задумчиво) «А если не получается сдержаться? Если… сорвался?»

Галина: «Значит, «мышца» еще слаба. Значит, в следующий раз нужно взять вес поменьше. Не ставить себе невыполнимых задач. И не корить себя бесконечно, а просто попробовать снова. Понимание своей слабости — это тоже часть силы. Главное — не разрешать себе привыкнуть к тому, что «сорваться — это нормально». Норма — это как раз контроль. Он и делает человека свободным, как ни парадоксально. Не рабом своего «хочу»».

Она улыбается, смягчая серьезность беседы.

Галина: «В общем, все просто и сложно одновременно. Как зарядка по утрам. Делаешь — и через месяц видишь результат. А перестанешь — «мышца» дряхлеет. Попробуй. Начни с чего-то маленького, своего. И наблюдай за собой. Это даже интересно бывает.»
20


Наверно Сережа поинтересовался у деда про комплимент для  женщины . А тот доложил супруге  о зрелости внука . Этим и только этим  объяснила  она себе разговор Глафиры Петровны с ней о Сереже.

Через несколько  дней вечером зашла к ней в комнату Глафира Петровна. Начала она издалека . Мол как ей , Галине , живется с ними , не надо ли чего ?

Ладит ли она с их внуком. На что Галина ответила , что все хорошо и ее все устраивает. И с Сережей у них дружеские отношения.  " Галочка, ведь Сережа наш совсем взрослый стал и мы с дедом волнуемся за него. Как бы он с дурной компанией не связался. С какими - нибудь гулящими девками . Ведь не дай бог и заразу какую-нибудь подхватит. А ты , мы видим, женщина умная порядочная и никто не ходит к тебе из мужского полу. К тому же , в столовой работаешь . А ведь там вас проверяют на предмет здоровья ? "  Да , проверяют, — подтвердила Галина, -" А вы в связи с чем интересуетесь? "  " А в связи с тем , что не могла ли ты взять.... шефство над нашим внуком.  Научила бы его разным премудростям , чтобы не тянуло его к разным шалавам. А мы тебе цену за комнату существенно снизим . "

" Глафира Петровна , это очень похвально , что вы так заботитесь о Сереже. Но я не подхожу для этой роли. Не могу. Дело в том , что есть мужчина , которого я очень люблю. Но сейчас мы вынуждены находиться в разлуке. Но я уверенна, что это временно.  А вы с Сережей сами  потактичнее поговорите о неприятных последствиях беспорядочных и безрассудных связях.  Пусть имеет в виду , что за все надо платить . Кстати , мне повысили зарплату и я  сама могу прибавить вам  за квартплату , "— как можно мягче и доверительней объясняла Галина сердобольный старушке.

" Ну что ж на нет и суда нет. Ты только Сереже не говори о нашем разговоре ", — печально проговорила Глафира Петровна.

Галина же про себя подумала , что это ей таким образом старики умудрились сделать проверку на предмет ее отношений с  внуком , и похоже она ее выдержала.
21
Как-то за ужином Галина обратилась к Сергею Сергеевичу: «У меня есть одна сказка, называется "Про Федота-стрельца, удалого молодца" [Филатова]. Смешная очень, весьма подошла бы к Новому году для газеты  по ролям — для студентов. Но я побаиваюсь, сможет ли она пройти цензуру, чтобы неприятностей ни у кого не было. Там царь и его окружение выглядят очень с издевкой. Вот я и предлагаю вам её прослушать для предварительной цензуры».

Сергей Сергеевич заинтересовался. «Сережа, — позвал он внука, — почитай нам». Тот сначала неохотно, взяв у меня отпечатанные листки, начал читать монотонно, но уже через несколько минут его голос оживился, зазвучали интонации. Потом он втянулся, и мы уже втроем хохотали над смешными филатовскими фразами, над тем, как лихо скручивались в неожиданные рифмы казарменная правда и царственная спесь. Вскоре подошла и бабушка, Глафира Петровна, с тихой просьбой: «Начните сначала, я не всё расслышала». К концу вечера все уже держались за животы от смеха, а в комнате витал тот особый дух единения, который рождает общий, взрывной, очищающий хохот.

«Да, неоднозначная сказка», — резюмировал Сергей Сергеевич, вытирая слезинки с морщинистых щёк.

Потом  сложил отложенные в сторону листки, которые ему передали, помрачнел и сказал тяжело, словно выговаривая каждое слово сквозь внутреннее сопротивление:«Неслыханно талантливо и чертовски смешно. Автор — бесспорно, гений народного скоморошества. Но в наше  время это — верный билет в места не столь отдаленные. И не для одного человека, а для всех, кто был в этой комнате. Царя-батюшку выставляют не просто глупцом, а похабным шутом. Это уже не сатира, это — призыв. И призыв этот услышат не только студенты, но и филёры из охранного отделения. Вслух, даже в этой комнате, я прошу это больше не читать. А эти листки... их лучше предать огню. Я не шучу. Пожалейте моего внука. У нас нельзя "обнародовать" подобное без страха за жизнь. Запомните это, если хотите здесь жить. Распространение этого текста может быть расценено не как "вольнодумство", а как антигосударственная деятельность. Это повод для ареста, ссылки, каторги для всех, кто слушал, читал и хранил текст. И я знаю реальные случаи из жизни».

В комнате повисла тишина, густая и звонкая, в которой только потрескивали поленья в камине. Веселье моментально испарилось, уступив место трезвой, почти осязаемой опаске. Галина, побледнев, кивнула. Она поблагодарила Сергея Сергеевича за разъяснение, потом без колебаний порвала все листки на мелкие клочки и аккуратно сложила их в медное ведерко у камина. «Тогда я завтра спою песенку. Про любовь. Про любовь-то можно?» — тихо спросила она, ища в лице старика хоть какую-то поддержку. «Про любовь — можно», — после паузы получила она одобрение, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на отеческую жалость.

Позже, провожая её до двери её комнаты, Сережа тихонько, чтобы не слышали старшие, сказал: «Ты продолжаешь меня удивлять! Откуда у тебя такие вещи?» На что Галина, лукаво улыбнувшись и положив палец на губы, произнесла загадочно: «То ли ещё будет?»

Утром за завтраком неловкость немного рассеялась. Солнце золотило края фарфоровых чашек и серебряные ложки. Сережа, намазывая маслом ещё тёплый хлеб, вдруг процитировал с наигранной задумчивостью: «Утром мажу бутерброд — сразу мысль: а как народ? И икра не лезет в горло, и компот не льётся в рот!» Мы с дедом, узнав строку, так и прыснули от неожиданного смешка. Глафира Петровна, разливающая чай, не поняла подтекста и участливо, с истинным беспокойством, спросила: «Сереженька, голубчик, какую же икру ты хочешь? Чёрную, красную? Сейчас достану». Здесь уже мы все втроем не выдержали и захохотали с новой силой, окончательно введя в милое, добросердечное обескураживание старушку нашим непонятным весельем.

В обеденный перерыв, когда столовая  наполнялась. ароматами кухни , из   актового зала  раздалась мелодия и мой голос: «Послушай… всё в твоих руках… и даже я». Я пела тихо, как для себя .  Мне показалось, что Сережа, проходивший мимо с книгой, на мгновение замер, и в его взгляде, мелькнувшем в мою сторону, наконец-то появилось не только удивление, но и осознание — смутное, но жгучее — что эти странные песни  из ниоткуда звучат здесь и сейчас только для него одного.

22
Холодным ноябрьским вечером, как только Галина вернулась домой с работы из ресторана, ее встретила в прихожей Глафира Петровна. Старушка была явно встревожена: «Галочка, а у нас беда. Сережу побили. Он закрылся у себя в комнате, никого не впускает и разговаривать не желает. Даже ужинать не стал. Попробуй, поговори с ним. Может, он тебе откроет».

«Так ведь поздно уже, может, он уже спит?» — предположила Галина, стараясь успокоить взволнованную соседку. В душе же ее кольнула тревога.

«Нет, не спит. У него свет горит в комнате», — указала Глафира Петровна на тонкую полоску света, выглядывающую из-под двери комнаты подростка.

Обычно Галина в свои рабочие дни ужинала в ресторане, поэтому, сняв пальто, она сразу же подошла к Сережиной двери. Тихонько постучала: «Сережа, можно к тебе?»

Ответа не последовало. Тогда она усилила стук.«Я сплю», — раздался недовольный, глухой голос из-за двери.«У тебя всё в порядке? Может, помощь какая-то нужна? Или просто поговорить?» — настаивала Галина, прижимая ладонь к прохладной деревянной поверхности.«Спасибо... Не надо», — ответил он, и щель под дверью мгновенно поглотила тьма. Он выключил свет, давая понять, чтобы от него отстали.

Галина вздохнула. «Ну, что ж, как хочешь. Хорошо, если ты сможешь сам справиться с неприятностями. Во всяком случае, утро вечера мудренее. Знаешь, был такой царь Соломон, у него на кольце было написано: "Всё пройдет. Пройдет и это". Можешь вспомнить свою какую-нибудь давнюю неприятность, о которой ты сейчас и думать забыл. Так и сейчас. Главное — не возводи событие в ранг трагедии, не придавай ему излишней значимости».

Сережа ничего не ответил. В тишине коридора было слышно лишь тиканье часов. Галина еще постояла несколько секунд, затем медленно повернулась и пошла в свою комнату, оставляя за спиной темную щель под его дверью — молчаливый барьер его боли.

Утром Сережа встал раньше всех, тихо  собрался и, не завтракая, ушел в университет. Но в университетской столовой, где Галина работала на раздаче, их пути всё же пересеклись. Увидев его лицо, она едва сдержала вскрик. Под левым глазом у парня цвел огромный сине-багровый фингал, а губа была распухшей. Их взгляды встретились на мгновение — в его глазах читались стыд и вызов. Галина, собравшись, тактично промолчала, лишь кивнула ему, как обычному студенту, и положила на его поднос порцию пюре с котлетой — больше обычного.

Позже, во время перерыва, когда столовая опустела и все ушли в актовый зал прослушать "Живую газету" ,   в актовом зале  полилась мелодия. И вдруг зазвучали слова, которые Галина выбрала специально для эфира в этот день, надеясь, что он услышит, поймет:

«Я приду к тебе на помощь, я с тобой, пока ты дышишь. Было так всегда — ты помнишь. Будет так всегда, ты слышишь?»

Она украдкой посмотрела в его угол. Сережа сидел, уставившись в  окно , но видно было, как он замедлил движение вилки и замер, вслушиваясь. Его плечи, до этого напряженно поднятые, чуть дрогнули и опустились.

Вечером за ужином он уже не прятался. А после, когда посуда была убрана, тихо постучал в ее комнату.«Войди», — отозвалась Галина.Он вошел, неуверенно переминаясь с ноги на ногу. «Как тебе тогда удалось... осадить и отца, и моего  приятеля?» — выпалил он, не глядя на нее.

Галина молча достала из сумки, висевшей на спинке стула, компактный электрошокер. «Вот так», — сказала она просто и показала, как снимать предохранитель, куда нажимать, объяснила, что эффект во многом психологический, но очень действенный. «Это должна быть разовая и неожиданная акция. Главное — чтобы обидчик не видел оружия и не ждал удара».

«Можно... можно мне его на завтра?» — спросил Сережа, и в его голосе прозвучала недетская серьезность.Галина, взвесив всё в уме, протянула ему шокер. «Можно. Но обещай, что будешь предельно осторожен. И помни — это только для крайней защиты, когда другого выхода нет. И никому не хвастай».

«А как же ты сама будешь без него? Ведь ты завтра поздно возвращаешься», — встревожился он, и в этой заботе было что-то теплое, растапливающее лед вчерашней стены.

Молодая женщина улыбнулась. «Мне очень приятна твоя забота, Сереж. Но можешь не беспокоиться. У меня есть дублер». Она достала из кармана куртки маленький газовый баллончик.«Что это?» — заинтересовался парень.

«Газовый баллончик. Действует на расстоянии, главное — чтобы ветер был не в лицо. И тоже — внезапность», — терпеливо объяснила она, показывая, как он устроен. Потом положила баллончик обратно в карман. «Видишь? Я под защитой. А ты — теперь под моей. И под своей, — она ободряюще посмотрела на него. — Ситуации бывают разные, но мы с тобой — справимся. Договорились?»

Сережа кивнул, крепче сжимая в руке гладкий корпус шокера. В его глазах, помимо боли и обиды, появилась твердая точка — решимость. И еще нечто важное: доверие. Он не сказал «спасибо», но Галина и не ждала. Главные слова уже были сказаны — утром, в тишине столовой, под звуки старой песни. И теперь они были не просто соседями по квартире, а союзниками. В холодном ноябре это было дороже любого тепла. И она почувствовала, как он еще на шаг стал к ней ближе.

23
Возвращаясь поздним вечером с работы, еще из окна трамвая Галина заметила съежившуюся от холодного ветра фигуру Сережи на остановке. Он стоял, втянув голову в плечи, засунув руки в карманы тонкой куртки. Трамвай, звякнув, остановился, и она вышла, подставив лицо колючему ноябрьскому ветру.

«Ты решил меня встретить? Очень приятно», — сказала она, подходя, и в ее голосе прозвучала неподдельная теплота.

«Я же обезоружил тебя», — он вынул руку из кармана и жестом показал на ее сумку, где обычно лежал шокер. — «Вот и решил проводить до дома. Для безопасности».

Они пошли рядом, и шаги их глухо отдавались в промозглой тишине спального района. Уличные фонари отбрасывали на асфальт их длинные, пляшущие тени.

«“Игрушка” пригодилась?» — поинтересовалась Галина, бросив на него боковой взгляд.

Сережа покачал головой, и его лицо на мгновение осветилось оранжевым светом лампы. «Нет. Сегодня они не пришли».

«А сколько их было?» — спросила она мягко, но настойчиво.

«Трое», — констатировал подросток, и его плечи снова судорожно поднялись, будто от воспоминания.

«А ты их знаешь?»

«Одного, заводилу, знаю. Это Ванька из нашей деревни. Приехал к родне погостить. Прознал, что я профессорский внук, и решил, что у меня деньги водятся…» Сережа замолчал, глотая горькие слова. «Отняли всё, что было. Теперь на обеды не хватает». Он сделал паузу и, не глядя на нее, выдохнул самое сложное: «Ты мне можешь в столовой обеды в долг давать? Мне неловко бабушке говорить, что меня еще и обокрали. Она и так переживает».

Сердце Галины болезненно сжалось. «Могу, конечно, — сразу же ответила она, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Я тут откладывала на нарядное платье для выступления на сцене ресторана на Новый год. Из этих денег и выделю. Ничего страшного».

Сережа вдруг оживился. «У моей бабушки много нарядных платьев с давних времен лежит. Шелковые, с кружевами. Она их сейчас не носит,  но  бережет. Я могу попросить у нее для тебя. Все равно без толку висят».

Галина улыбнулась. Мысль о старинных платьях показалась ей одновременно трогательной и заманчивой. «А почему бы и нет? Будет у нас взаимовыручка», — согласилась она. Потом, подумав, добавила: «А еще я могу тебе пару приемов показать. Для обороны. Правда, они считаются “девчачьими” — болевые на кисти, уходы от захвата, — но в критический момент могут очень пригодиться, чтобы вырваться и убежать».

Сережа, кажется, повеселел от полученной информации. В его взгляде появился проблеск интереса.

«Но этого мало, — продолжала Галина, уже серьезнея. — Тебе хорошо бы в какую-нибудь секцию борьбы походить. Не для драки, а для уверенности, для осанки. Чтобы самому чувствовать себя сильнее и спокойнее. Чтобы они это видели и даже не думали к тебе приставать».

«У нас при университете секция самбо есть, — с сожалением поведал Сережа. — Но она платная».

Галина остановилась, повернулась к нему лицом. Ветер трепал ее волосы. «Так, решено. Ты мне — платья, я тебе — секцию оплачиваю. На первые месяцы точно хватит».

Сережа задумался и недоверчиво посмотрел на нее. В его глазах боролись благодарность и стыд, гордость и облегчение. «Я не могу принимать такие жертвы…»

«Не сомневайся, — перебила она его, шутливо подмигнув, но в голосе звучала непоколебимая твердость. — Ты мне всё вернешь сполна. Когда сможешь. Я в тебе не сомневаюсь. Считай это моим инвестиционным вложением в будущее профессорского внука». Про себя же она подумала :" Эх Сережка, знал бы ты сколько ты мне платьев покупал и не только платьев. "

Они снова пошли, но теперь шаг у Сережи стал увереннее, а спина — прямее. Холодный ветер уже не казался таким пронизывающим. Впереди, в окнах их дома, горели желтые квадраты света — теплые, зовущие, обещающие укрытие и неожиданный, хрупкий, но настоящий союз.

24

Весь декабрь прошел тихо и спокойно. Зима окончательно вступила в свои права, завалив Москву пушистым, искристым снегом, который скрадывал городской шум и наводил тихое, почти меланхоличное настроение. Сережа, окрепший и уверенный после занятий в секции, теперь проводил время не только на тренировках, но и часто ходил на каток с приятелями. Его жизнь наполнилась обычными для его возраста заботами и смехом. Галина же погрузилась в подготовку новогодней программы в ресторане вместе с певцом Прохором, а по вечерам, в своей комнате, тихо репетировала песни. Глафира Петровна с радостью предоставила ей на выбор два своих старинных платья: одно — темно-зеленое бархатное, с тончайшими кружевными рукавами и высокой талией, другое — серебряное, усыпанное потускневшими от времени, но все еще магически мерцающими блестками. Галина, подумав, выбрала серебряное  для университета , а бархатное  - для ресторана.

Ответственные за  культурные мероприятия в университете, наслышанные о ее голосе, буквально засыпали ее просьбами выступить на студенческом новогоднем вечере. Галина долго отнекивалась, ссылаясь на возраст и неуместность своего присутствия среди молодежи, но в конце концов сдалась под натиском уговоров, согласившись стать приглашенной исполнительницей.

Наступил день вечера. Скрыв блестящее платье под белым рабочим халатом, она отработала всю смену в столовой, накормив студентов праздничным обедом с салатами и мандаринами. К началу праздника она спустилась в украшенный гирляндами актовый зал и, словно школьница, робко притаилась за огромной пушистой елкой, устроив себе импровизированный наблюдательный пункт. Сквозь колючие ветви и стеклянные игрушки она видела все.

Она видела Сережу. Он стоял в группе студентов, но его внимание всецело принадлежало высокой черноволосой старшекурснице. Он что-то говорил ей, заглядывая в глаза, и девушка кокетливо улыбалась в ответ. Галина, сжимая в холодных пальцах край платья, смотрела на них. Внутри поднималось странное, тягостное чувство — острая, щемящая ревность, смешанная с холодной брезгливостью к самой себе за эти переживания. «Он же ребенок, — мысленно твердила она. — Что со мной?»

Когда ведущий объявил ее выход, Галина, отбросив сомнения, с достоинством вышла из-за елки и неспешно поднялась на сцену. Шепот удивления пробежал по залу: многие слышали прекрасный голос  в столовой, но мало кто ассоциировал его с этой скромной, всегда сосредоточенной работницей кухни. А сейчас перед ними предстала совершенно другая женщина. Серебряное платье мягко струилось по ее фигуре, мерцая при каждом движении. Легкий макияж подчеркнул большие глаза и скулы, превратив неброскую красоту в элегантную притягательность.

Она подошла к роялю, взяла первые, чуть печальные аккорды и запела не совсем новогоднюю песню:«Ледяной горою айсберг из тумана вырастает…»Ее голос, низкий, бархатный и полный неподдельной грусти, заполнил зал, заставив стихнуть даже самый задний ряд. Она пела о ледяной горе в океане, пела о любви, в которую бросаешься с головой. Каждое слово было пронизано ее собственным, тщательно скрываемым состоянием.

«А ты такой холодный, как айсберг в океане, и все твои печали под темною водой…»

И она искала отклик. Всего один взгляд. Но ее взгляд, скользнув по залу, нашел Сережу. Он стоял у стены, все так же держа за руку ту самую черноволосую девушку, и смотрел на сцену с обычным, немного отстраненным любопытством. Не больше, чем на любую другую диковинку вечера. В его глазах не было ни узнавания, ни тепла, ни того особенного внимания, которого она, сама себе в этом не признаваясь, жаждала.

Шквал аплодисментов, искренних и восторженных, накрыл ее, но не смог согреть. Лишь на мгновение сгладив остроту внутренней боли, они отозвались в ней пустым эхом.

Сразу после исполнения к ней подошел молодой преподаватель литературы, с восторженными глазами. Он пригласил ее на танец. Галина вежливо, но твердо отказалась, сказав, что здесь лишь как исполнительница. Но мужчина не отходил, пытаясь завязать разговор, осыпая комплиментами. А Галине было уже невыносимо. Она видела, как Сережа, ее Сережа, обнял за талию ту девушку и закружился с ней в медленном танце под звуки вальса. Его лицо было оживленным, счастливым, таким чужим.

Не дожидаясь окончания вечера, она собралась и молча вышла из зала. Преподаватель вызвался проводить, но получил короткое «не надо» и остался стоять в растерянности на пороге.

Она шла по заснеженным улицам, и снег бил ей прямо в лицо, смешиваясь с предательскими слезами, которые наконец вырвались наружу. Она пыталась думать, анализировать, урезонить себя.«Опять. Опять все повторяется. Опять ты прикладываешь титанические усилия, чтобы завоевать его внимание, стать для него заметной. Но тогда… тогда он был профессором, много старше, а я — его студенткой. Теперь же судьба сыграла злую шутку. Он — ребенок, несовершеннолетний мальчишка. И все, что мне позволено — это опекать его, оберегать, боясь одним неосторожным прикосновением, одним словом повредить эту незрелую душу».

Она пыталась убедить себя, что не любит этого мальчика. Она тосковала по тому взрослому, зрелому мужчине, которым он станет. Но откуда тогда эта всесжигающая, унизительная ревность? Откуда эта боль, острее, чем когда-либо? Куда подевалась вся ее накопленная за столетия мудрость? Она растаяла, как этот снег на щеках.

Далеко за полночь она сквозь сон услышала, как хлопнула входная дверь, как в прихожей раздался сердитый шепот Глафиры Петровны, отчитывающей внука за позднее возвращение. И в Галине что-то окончательно надломилось, затвердело и остыло. Простая, горькая мысль прорезала всю метафизическую тоску: «Дурью я маюсь. Просто дурью».

С того вечера она стала крайне редко пересекаться с ним, несмотря на жизнь под одной крышей. В столовой, накладывая ему на обед обычную  порцию  она встречала его недоумевающий, вопрошающий взгляд . Но в ее глазах теперь не было ни теплой поддержки, ни скрытого беспокойства, ни той особенной понимающей улыбки. Только ровное, спокойное, ледяное безразличие, словно она смотрела на любого другого студента из бесконечной очереди. Она просто выполнила свою работу и отвернулась к следующему в линии. Стена, тонкая и невидимая, но прочнее бетона, выросла между ними за одну снежную новогоднюю ночь.
25


Занятый экзаменами, Сережа, казалось, не замечал той ледяной стены, что выросла между ним и Галиной. Он погрузился в конспекты, а редкие встречи в коридоре или на раздаче были слишком мимолетны, чтобы разглядеть в ее сдержанной вежливости глубокую рану. Однако как только был сдан последний экзамен и наступило долгожданное затишье, он ощутил эту пустоту. Дом, наполненный лишь ворчанием бабушки и тишиной из комнаты Галины, стал казаться ему чужим.

Поздним вечером, когда за окном давно стемнело, он, набравшись смелости, постучал в ее дверь. Стук прозвучал неуверенно, почти робко.

«Войди», — раздался из-за двери ровный, лишенный интонаций голос.

Галина сидела в кресле с книгой, но не читала, а просто смотрела в окно на темные силуэты деревьев. Она медленно перевела на него взгляд — вопросительный, отстраненный.

«Ты на меня за что-то сердишься?» — спросил он, стараясь изобразить легкую, почти наивную недоуменность, но в его глазах читалась напряженная пытливость.

«А есть за что?» — прозвучал ее вопрос, отточенный и холодный, как лезвие. Это был не ответ, а зеркало, в которое он должен был посмотреть сам.

«Думаю, что нет», — пробормотал Сережа, сбитый с толку такой тактикой.

«Вот ты  сам  и ответил», — тихо сказала Галина, снова поворачиваясь к окну. Ее поза, складки платья, каждый мускул — всё выражало желание прекратить этот разговор. Она мысленно возводила между ними ту самую невидимую стену, кирпичик за кирпичиком.

Сережа постоял в растерянности, чувствуя, как ускользает почва из-под ног. Но затем, собравшись с духом, выпалил уже более уверенно, с оттенком вызова, который часто маскирует растерянность: «А я знаю, почему ты сердишься».

Галина медленно, будто через силу, снова повернула к нему лицо. На этот раз в ее глазах было не вопрошание, а искусно сыгранное удивление, за которым пряталась настоящая боль.

«Ты разозлилась на меня, что я танцевал на вечере с Люськой. ... А ты что, хотела, чтобы я танцевал с тобой?» — его слова прозвучали скороговоркой, словно он репетировал их в уме. — «Чтобы назавтра весь университет поднял меня на смех? Что, работница из столовой водится с «мальчишкой»  ?

В его голосе звенела не только бравада, но и уязвленная гордость, страх стать посмешищем. Он видел лишь социальный подтекст, внешнюю, подростковую логику стыда и статуса. Глубины ее переживаний были для него непостижимы.

Галина печально, почти с жалостью посмотрела на него. Вся ее обида на мгновение утонула в этой бесконечной грусти от непонимания, которое разделяло их целыми мирами.«Сережа, ты читал «Собаку на сене» Лопе де Вега?» — спросила она совсем другим, усталым голосом.

«Нет еще, — нахмурился он, сбитый с курса. — А это о чем?»

«О собаке. Которая сама не ест и другим не дает», — тихо, почти монотонно проговорила она, и в этой краткости крылась вся горечь ее положения.

Потом, сделав над собой усилие, она открыла ящик стола и достала оттуда странный, тонкий предмет, похожий на темный лист стекла в матовой рамке. Это была электронная книга — артефакт из иного времени, который она тщательно скрывала. Несколькими касаниями она вызвала на экран нужный текст и протянула устройство Сереже.

«Вот, почитай. Только не задавай сейчас никаких вопросов. Ни о книге, ни о… другом. Это электронная книга. Таких здесь еще нет и не будет очень долго, поэтому будет хорошо, если ты о ее существовании никому не будешь говорить. И из дома не выноси.»

Сережа осторожно взял в руки невесомую, холодную пластину. Экран мягко светился, отображая строчки текста. Он смотрел то на нее, то на устройство с немым изумлением, округлив глаза. Технология, которую он держал, была для него чудом, почти магией, и это на мгновение полностью затмило тему их разговора.

«А сейчас иди. Я устала и хочу спать, — голос Галины снова стал ровным и бесстрастным. — Можем поговорить, когда прочитаешь. Если захочешь.»

Она отвернулась, давая понять, что аудиенция окончена. Сережа, всё еще потрясенный видом «волшебного планшета», молча кивнул и вышел из комнаты, бережно прижимая к груди хрупкий ключ к разгадке, которого он даже не понимал. Дверь тихо закрылась, оставив Галину наедине с ночной тишиной и тяжелым осознанием, что она только что бросила в почву его юной души семя, которое может либо прорасти пониманием, либо навсегда кануть в пучину его подросткового равнодушия.

Прочитав пьесу, Сережа сначала воспринял  ее буквально, как забавную историю о капризной аристократке. Но постепенно, перечитывая диалоги Дианы, он начал  узнавать в них интонации Галины, ее усталые взгляды и непонятные паузы. Его озарило  не сразу и не полностью — не великое осознание прошлых жизней, а простое, человеческое понимание: он причинил боль человеку, который ему дорог. Его бравада уступила  место растерянности, а затем — желанию загладить вину, хотя он до конца и не понял   ее масштаба. Он вернул  книгу, не задавая вопросов о ее происхождении, но спросил  : «Значит, я — это сено?». Этот наивный вопрос стал  его попыткой подойти ближе, нащупать почву под ногами .

На его вопрос «Значит, я — это сено?» Галина, неожиданно для себя самой, рассмеялась. Напряжение в комнате лопнуло, как мыльный пузырь. В ее смехе был легкий, почти девичий отзвук, которого он раньше не слышал.

«Ты самое вкусное сено, что приходилось мне пробовать!» — выпалила она, еще не веря, что позволяет себе такую рискованную, почти флиртующую откровенность. Шутка висела в воздухе, хрупкая и двусмысленная.

Но Сережа поймал ее на слове с мгновенной, присущей его возрасту прямолинейностью. Он сделал шаг вперед, его глаза сузились, уже не от обиды, а от острого, живого любопытства.«Приходилось?.. Когда?» — спросил он, и его голос стал тише, но в нем появилась новая, незнакомая ей нота — не вызов, а настоящий интерес, желание докопаться до сути этой странной игры.

Галина замерла. Улыбка медленно сошла с ее лица. Она вновь оказалась на краю пропасти, куда сама же и заглянула. Как ответить? Сказать правду? Он сочтет ее сумасшедшей. Солгать? Но эта ложь навсегда закроет дверь к чему-то настоящему.

Она отвела взгляд, собираясь с мыслями, ища безопасную тропинку среди слов.«Когда?.. В другой жизни, Сережа, — наконец произнесла она, и в голосе ее снова появилась та усталая, древняя мудрость, которая так пугала и притягивала его одновременно. — Или во сне. Или в мечтах одинокой женщины, которая слишком много читает старых книг и слишком мало живет в настоящем. Выбери объяснение, которое тебе больше нравится».

Она подняла на него глаза, и в них была бездна тоски и странной нежности.«Ты спрашиваешь меня о времени, но иногда несколько минут на сцене под одним взглядом значат больше, чем годы в очереди за супом. А иногда одно слово, сказанное вовремя, отзывается эхом всю жизнь. Понимаешь?»

Сережа не понимал. Не до конца. Но он чувствовал. Чувствовал тяжесть этого «эха», витал где-то между обидой, ревностью, смущением и зарождающимся осознанием, что перед ним не просто соседка или работница столовой, а целая вселенная боли и загадок, в которой он, сам того не ведая, играл главную роль.

«Это… это неправильные ответы, — тихо сказал он, но уже без прежней агрессии. — Ты всегда уходишь в сторону, как в тумане».

«Потому что твой вопрос — как луч фонаря в этом тумане, — парировала Галина. — Он освещает только крошечный кусочек пути, а все остальное делает еще темнее. Не торопи события, профессор. Сначала дочитай свою книгу. А потом… потом, может быть, ты научишься задавать вопросы, на которые я смогу ответить прямо».

Она протянула руку, но не к нему, а к электронной книге, которую он все еще держал. Это был жест, не требующий ответа, но приглашающий к размышлению.«А сейчас и правда поздно. Спокойной ночи, Сережа».

На этот раз он ушел не в растерянности, а в глубокой, сосредоточенной задумчивости .  Вопрос «когда?» теперь горел в нем не просто любопытством, а настойчивым внутренним зудом. Он получил не ответ, а карту, на которой была отмечена лишь одна точка — «прошлое», но все пути к ней были стерты. И это молчание, эта загадка, были сильнее любой ясности.
26

Через пару дней Сережа снова постучался к Галине.

«Ты мне можешь дать еще что-нибудь почитать?» — спросил он, и в его вопросе слышалось не просто любопытство, а какая-то новая, сдержанная серьезность.

«Конечно!» — с неожиданной живостью отозвалась Галина, внутренне удивляясь собственному порыву. — «Попробуй «Красное и черное» Стендаля. Или сам выбери из оглавления, тут многое есть».

Она снова протянула ему устройство, на этот раз терпеливо показывая, как листать страницы, как ставить закладки. Внутри нее бушевали противоречивые чувства: радость от его возвращения, страх новой боли и решимость держать дистанцию. В последние дни она пыталась успокоить себя строгой, почти биологической логикой: «Чтобы полноценный человек созрел, нужно время. Девять месяцев для тела, долгие годы для души и ума. Нельзя торопить природу, иначе получишь незрелый плод, уродство чувств. «Ему нужно время. Много времени. Чтобы созрел характер, чтобы закалилась воля, чтобы из юноши появился Мужчина — тот самый. Торопить — только вредить. Нужно ждать, просто ждать». И она пыталась затаиться в этой выжидательной позиции, усыпить свои чувства . И она затаилась в этой выжидательной позиции, как хищник, загнанный в собственную западню.

Но разве ревность слушает голос разума? Она не созревает постепенно. Она вспыхивает как спичка о грубую поверхность обиды — мгновенно, яростно, слепо.

И эта спичка вспыхнула в тот вечер, когда Сережа, пользуясь каникулами, появился в ее ресторане. Не один. С новой девушкой — хрупкой, смеющейся блондинкой. У Галины перехватило дыхание. Мысль пронеслась острая и злая: «И зачем только Глафира Петровна снабжает его деньгами на эти ухаживания. Сердце Галины екнуло, а затем упало, когда она увидела, что он не один. Рядом с ним была девушка. Не прежняя черноволосая, а новая — хрупкая блондинка с звонким смехом.

Казалось, Сережа совершенно не обращал на нее внимания. Он что-то оживленно рассказывал спутнице, та смотрела на него влюбленными глазами. Прохор  пел свои обычные лирические песни    .  Галина, сидя за пианино , краем глаза следила за этой парочкой. Каждый его смех, каждый его взгляд на ту девушку отзывался внутри нее тупой, глухой болью. Ревность, ядовитая и несправедливая, отравляла все вокруг. Разум шептал: «Успокойся, он же свободен. Он же ребенок. Но дикая боль где-то в груди заглушала голос разума.

Не выдержав, она шепнула Прохору: «Дай мне место, пожалуйста. Ненадолго». Певец  удивленно поднял брови — Галина редко пела публично .   Но он без слов уступил табурет.

Галина села, взяла аккорд, резкий и чуть диссонирующий, и ее сильный, с внезапной хрипотцой голос вырвался в зал с " Мадам Брошкиной":«А я живу одна. Такие вот дела. А всё она взяла и мужа увела! И теперь живет он с ней, с этой дурой-крошкою, целует ручки ей, греет ножки ей…»

Зал, где многие знали ее как молчаливую аккомпаниаторшу , встретил этот взрыв откровения смешком , приняв за  дерзскую шутку и одобрительными аплодисментами.  Но она не шутила , и она не слышала их. Она видела, как Сережа замер, и его улыбка медленно сползла с лица. Почти не делая паузы, она обрушила на него вторую песню, уже тихую, пронзительную и полную холодного укора:

«Ты обидел меня мимоходом,Ты стал крутым непонятно с чего,И обожаешь себя одного!Мимоходом…Ты обидел меня мимоходом…Ну, ладно бы я, но скажи мне, за чтоТы сам себя превращаешь в ничто?»

Последнюю строчку она  почти прокричала , ее губы четко сложились в слова. Закончив, она резко встала и, бросив в сторону его столика один-единственный, ледяной и язвительный взгляд, уступила место потрясенному Прохору. Сережа не выдержал этого взгляда и первый раз за вечер опустил глаза, уставившись в стол.

После работы она не смогла заставить себя идти в тот дом, где, возможно, еще пахло духами той блондинки. Она осталась ночевать в своей крошечной, захламленной гримерке при ресторане, кутаясь в старый плед и слушая, как за стеной моют полы.

Утром, вернувшись, она столкнулась в прихожей с встревоженной Глафирой Петровной.«Галочка, родная, где же ты была? Мы волновались!» — запричитала старушка.

Усталость и раздражение взяли верх. «Глафира Петровна, я не подросток, чтобы за меня волноваться. Я взрослая женщина, и у меня могут быть личные дела. Лучше за своим внуком следите — его интересы, кажется, требуют большего присмотра».

Из гостиной вышел дед и, понимающе взглянув на жену, тихо произнес: «Ну, я же тебе говорил… Не лезь». Сережа стоял в проеме своей комнаты, бледный, с тяжелым взглядом, и молчал.

Через несколько часов, когда первый накал прошел, сменившись тягостным похмельем чувств, Галина зашла к нему. Она уже сгорала от стыда за свой скандальный поступок в ресторане, но какая-то темная, уязвленная часть души требовала последнего слова.

«Как спалось? Не икалось?» — спросила она с фальшивой небрежностью и положила на его стол маленькую, тщательно упакованную пачку. — «Вот, возьми. Надежные. Чтобы не было нежелательных последствий от твоих… каникулярных исследований».

Сережа смотрел на коробочку с полным, искренним непониманием. «Что это?»

«Это — латекс», — тихо сказала она, глядя прямо на него. В ее глазах не было ни злорадства, ни вызова. Была сложная, невыносимая грусть. — «Береги себя, Сережа. Всегда. Даже когда кажется, что мир — это просто игра».

И она вышла, тихо прикрыв дверь.

Прислонившись к стене в коридоре, она закрыла глаза. Теперь ее терзали не стыд и ярость, а глубокая двойственность этого жеста.

С одной стороны, это была забота. Искренняя, почти материнская. «Он там, в своем мире первых увлечений, где все кажется страстным и несерьезным. Он — будущий профессор, его ум, его душа бесценны. Он не должен быть сломлен или обременен глупой случайностью, неосторожностью, чьей-то незрелой игрой. Я должна защитить его будущее, даже если он этого не понимает. Даже если для этого мне нужно стать «проводником» в эти суровые практичности взрослой жизни».

С другой стороны, это были те самые «пощечины Дианы». Жест отчаяния и власти. «Пусть этот мой «подарок», этот странный, неловкий предмет, будет для него как холодная вода. Пусть остудит его пыл, заставит задуматься. Пусть он увидит не просто смеющуюся девушку, а последствия, ответственность, взрослый мир, где у каждого поступка есть цена. Пусть поймет, что я вижу его в этом мире. И что его легкомыслие может причинять боль. Не только мне. Вообще».

Она дала ему книгу Стендаля о высоких страстях и амбициях. И дала пачку презервативов — суровый инструмент земной, телесной реальности. В этом контрасте была вся трагедия ее положения: она одновременно и Муза, стремящаяся возвысить его дух, и Женщина, вынужденная напоминать о плоти. И та, и другая. И это разрывало ее пополам, но в этом жесте сошлись и ее боль, и ее неизбывная, суровая нежность.

Она не ругала себя больше. Она просто несла этот груз двойственности, как свой крест. Забота и укор, защита и вызов — все сплелось в один тихий, неловкий поступок у двери его комнаты.
27


Вечером Галина ушла на работу в ресторан. Вернувшись поздно, она обнаружила в ящике своего стола и электронную книгу, и ту самую злополучную коробочку. Упаковка была надорвана — видимо, из любопытства, чтобы рассмотреть содержимое. Сердце её сжалось от неприятного предчувствия.

«Похоже, я переборщила со своей ревностью. Он даже отказался от электронной книги, где было свыше трёхсот произведений. Интересно, он обиделся или возмутился моей беспардонностью?»

Было уже поздно, и она не посмела зайти к нему, смутно надеясь выяснить всё завтра. В памяти всплыли слова из всё той же «Собаки на сене»: «Собака укусила больно, теперь и ластится она». Ирония ситуации была горькой.

В столовой на следующий день, когда он подошёл за обедом, она, стараясь поймать его взгляд, улыбнулась и положила ему особенно большую порцию. Но Сережа никак не отреагировал. Он был хмур, его взгляд скользнул мимо, будто она была прозрачной.

Галина попыталась догнать его по дороге домой из университета, но в длинной юбке и на каблуках это было почти невозможно. Он шёл быстро, целенаправленно, не оглядываясь. На общий ужин он не вышел.

«Значит, решил игнорировать», — с горечью констатировала она про себя.

Вечером она постучала в его дверь. «Сережа, можно?»«Я сплю», — донёсся из-за двери глухой, нежелающий разговора голос.«Сильно обиделся…» — с тоской подумала Галина, отходя.

Но у неё оставалось ещё одно оружие — её песни. В обеденный перерыв в актовом зале  и спела «Чёрную луну», вложив в каждую строчку всё своё раскаяние и тревогу:

«Я же своей рукою сердце твоё прикрою,Можешь лететь и не бояться больше ничего…Сердце твоё двулико — сверху оно набито мягкой травой,А снизу — каменное ,  каменное дно…»

Она пела, глядя в сторону, но всем существом чувствуя, есть ли отклик.

На ужин он наконец появился, но продолжал вести себя так, словно её не существовало. Он разговаривал только с бабушкой и дедом, отвечал односложно или делал вид, что не слышит её робких, ничего не значащих фраз. Эта ледяная стена была для Галины мучительнее любой ссоры. «Если бы это был мой профессор, — думала она с тоской, — он бы не дулся. Он бы подошёл, взял за руку, потребовал объяснений. Мы бы всё прояснили… Но как вести себя с этим подростком, замкнувшимся в своей обиде?»

Отчаяние придало ей решимости. Подкараулив его около двери в его же комнату, она ловко юркнула внутрь следом, пока он не успел закрыться. Он вздрогнул от неожиданности и резко отвернулся к окну, демонстративно показывая спину.

«Сережа, давай мириться, — тихо начала она, оставаясь у двери. — Ну, вспылила девушка. С кем не бывает? Прояви снисхождение, прости меня. Ну, пожааалуйста…»

Он молчал. Его спина была напряжена, словно каменная.

«Чем мне заслужить твоё прощение? Скажи, я всё - всё для тебя сделаю», — голос её дрогнул, и предательские слёзы навернулись на глаза. Она чувствовала себя беспомощной и глупой.

И тогда, как последнее средство, она запела. Тихо, без аккомпанемента, почти шёпотом, обращаясь к его упрямой спине:

«Пожалуйста, только живи,Ты же видишь, я живу только тобою…Моей огромной любви хватит нам двоим с головою…Хочешь сладких апельсинов, хочешь вслух рассказов длинных…Хочешь, про тебя спою все песни…»

В комнате повисла тишина, наполненная только эхом её последней ноты. И тогда он, не поворачиваясь, тихо произнёс:«Я бы хотел ещё раз послушать песню, что ты сегодня в обед пела».

Облегчение, тёплое и щемящее, волной накатило на неё. «С удовольствием», — выдохнула она и снова запела «Чёрную луну», теперь уже глядя на его профиль, освещённый уличным фонарём.

Когда последний звук затих, она сделала шаг вперёд. «Ну, давай обнимемся, что ли, для закрепления мира?» — предложила она, уже почти не скрывая улыбки.

Он наконец повернулся к ней. Она обняла его, чувствуя, как его плечи сначала оставались жёсткими, а затем дрогнули и расслабились. Она почувствовала его внутреннюю дрожь — не детскую, а глубинную, сдерживаемую. Неужели наконец-то удалось его растревожить, пробудить что-то настоящее?

«Электронную книгу возьмёшь почитать?» — осторожно спросила она, отпуская его.

«Возьму, — просто ответил он, и в его глазах мелькнула знакомая искра заинтересованности. — У меня там кое-какие вопросы по текстам возникли».

«Что смогу — объясню», — заверила Галина.

Он кивнул. Спокойствие и уверенность, будто тёплое покрывало, снова окутали её. Шторм миновал. Пусть ненадолго, пусть хрупко, но связь была восстановлена. Она снова могла дышать. А он снова взял в руки ключ к мирам, которые она для него хранила. И это было главное.

28

Вечером Галина подошла к Сереже, который рассматривал морозные узоры на окне. Она села напротив, отодвинула его чашку и положила на стол перед ним яблоко — молчаливый знак перемирия.

«Давай разберем нашу вчерашнюю историю как практический случай. Я вспылила ,  сделала глупый и резкий жест. Ты обиделся и закрылся. Что мы получили в итоге?

Два дня плохого настроения: у тебя — обида, у меня — чувство вины и тревоги.Напряжение в доме: бабушка нервничала, дед хмурился.Потраченные силы: я выдумывала, как до тебя достучаться (эти отчаянные  песни, засады у двери), ты тратил энергию на то, чтобы держать оборону».

Сережа перестал крутить в руках яблоко. Она поймала его взгляд.

«А теперь представь, если бы ты тогда, вечером, просто спросил бы меня с порога: «Галина, это что было? Зачем?» У нас был бы трудный, но честный разговор на полчаса. Возможно, мы бы тоже поспорили, но к утру всё было бы ясно. И не было бы этих двух потерянных дней. Молчаливая обида — это бомба замедленного действия, которая тикает в общем доме. Лучше её аккуратно обезвредить сразу, чем ходить вокруг да бояться взрыва».

Она помолчала, давая словам дойти. Потом ее голос стал мягче, почти шутливым: «Сереж, кстати, спасибо, что вчера всё-таки развернулся. А то я уже думала — ну всё, теперь до весны в тишине жить будем».

Она облокотилась на стол, глядя ему прямо в глаза. «Знаешь, что я поняла, прожив… ну, достаточно? Самый быстрый способ потратить впустую собственные нервы — это обидеться и молчать. Это как сидеть в комнате и ждать, когда кто-то догадается, что тебе жарко, вместо того чтобы просто встать и открыть окно. В следующий раз просто окно открывай, ладно? Спроси. Это разрешено».

Сережа шумно вздохнул, сдался, и по его лицу поползла смущенная улыбка: «Ладно».

Он откусил яблоко, глядя в стол, и сказал уже без злости, с дурацкой искренностью подростка, признающегося в своей наивности:«Это Витька научил, что… близость с девушкой может помочь от прыщей. А Юлька давно мне глазки строит. Вот я и решил попробовать. Но когда ты пропела: «Сам себя превращаешь в ничто...» — я так разозлился, что уже ничего не хотел. А Юлька обиделась на меня».

Галина качнула головой, смесь жалости и удивления в глазах. «Секс против прыщей — это миф из желтой прессы, Сережа. Меньше сладкого и молока — вот что по-настоящему работает. У меня есть хорошая очищающая пенка, могу тебе дать. И салициловую кислоту в аптеке купи. Это будет эффективнее, чем… эксперименты с Юлькой».

Потом ее голос стал тише, но в нем появилась та самая заноза, из-за которой все и началось: «Но зачем ты ее привел именно в мой ресторан? Хотел показать какой ты крутой ? Неужели ты не подумал, что мне будет неприятно… нет, даже не неприятно, а дико — сидеть на кухне и знать, что ты за тем столиком с другой девушкой? Я же прекрасно понимаю, зачем девушек водят ребята  в рестораны. Скажи спасибо, что я ограничилась сарказмом и не устроила сцену, как Диана своему возлюбленному».

Сережа от удивления округлил глаза: «И ты… могла бы?»

Галина медленно отвернулась к темному окну, в котором отражалась их с ним хрупкая, знакомая до боли картина. Ее голос прозвучал отстраненно, как будто она говорила о погоде: «Но ведь однажды ты уже подвергся такой экзекуции.  А что было однажды…» — она обернулась, и в ее взгляде мелькнула тень той самой, прошлой боли, — «…то может повториться. Просто знай это».

В комнате повисла тишина, но теперь она была не колючей, а честной. Сережа тяжело сглотнул, кивнул, больше не улыбаясь. Его ответ был простым и важным, как клятва:«Буду иметь в виду».

Он доел яблоко, а Галина встала и потянулась, будто скинув груз. Бомба была обезврежена. Не без последствий, но обезврежена. И в воздухе, наконец, стало можно дышать.

29



Утро было по-настоящему апрельским — солнечным, ветреным и обманчиво свежим. Воздух в Москве 1902 года пахнул особо: резкой сыростью от ночного дождя, смешанной с едва уловимыми нотами оттаявшей земли, конского навоза и первой зелени, пробивающейся сквозь прошлогоднюю листву. С крыш звонко капало, а по булыжным мостовым, вымытым до блеска, бежали веселые, сверкающие ручейки. Зимняя грязь, тяжелая и унылая, была смыта, и город вздохнул полной грудью.

Прекрасное весеннее утро наполнило Галину ощущением легкого, почти детского восторга. Она шла в университет, весело перескакивая через небольшие лужицы, стараясь не замочить края длинной юбки. Её настроение было таким же ярким и изменчивым, как это небо: порывы ветра трепали волосы и вуаль шляпки, солнце слепило глаза, а в следующую секунду его закрывала пушистая кучевая туча. Деревья в садах, благодарные за влагу и тепло, стояли, окутанные розовато-зеленоватым сиянием — это набухшие почки готовились вот-вот развернуться в листики, липкие и нежные.

Это пробуждение, этот стремительный бег соков и света навеял на Галину знакомую, простенькую песенку. Она звучала у неё в голове весь путь, а в актовом зале во время перерыва, среди гомона студентов и звона чайных ложек, она не удержалась и пропела её  во время "Живой газеты":

«Качает, качает, качает задира-ветер фонари над головой.Шагает, шагает, шагает московский парень по весенней мостовой.Листает, листает, листает учебник физики, листает на ходу.Не знает, не знает, не знает, что каждый вечер я вслед за ним иду».

Песенка была о нем, о Сереже. О его быстрой, немного раскачивающейся походке, о сосредоточенном взгляде, устремленном куда-то внутрь себя или в законы Ньютона. Их странная игра в догонялки продолжалась уже несколько недель. Сережа так ни разу и не позволил им вместе идти до дома из университета — то он, замечтавшись, ускорял шаг и уходил вперед, то она, смутившись или заговорившись с кем-то, отставала. Получалось, что они либо шли порознь, либо один невидимо преследовал другого по весенним улицам, пахнущим дымом и надеждой.

И вот сегодня, как бы торопясь на встречу с этой молодой, ветреной весной, он снова вырвался вперед и вернулся раньше неё.

30


Сережа позвал её в свою комнату с просьбой, которая стала роковой. Пуговица запуталась в волосах , и он никак не мог ее распутать

Он сел на стул, подняв голову, чтобы ей было удобнее рассматривать пуговицу . Галина выпутала пуговицу и мельком взглянула на его губы . Они были так близко, что его губы — те самые, что она целовала тысячи раз, но теперь непривычно гладкие, лишённые седины в щетине, — оказались в сантиметрах от неё. Магнетизм был невыносимым. Память кричала в ней: это твой муж. Реальность шептала: он ребёнок, он тебя не знает.

Она попыталась сосредоточиться , но  её пальцы дрожали. И тогда, в припадке безумной тоски по утраченному, в отчаянной попытке пробиться сквозь барьер времени к тому сознанию, что должно было быть там, внутри, — она совершила непоправимое. Резко наклонилась и впилась губами в его губы.

Она мгновенно вспомнила то время , когда она прикидывалась его дочерью в ее 17 лет , а ему тогда было  45  , и его магнетизм тоже притягивал ее , и ей тоже приходилось держать дистанцию. А когда она попыталась ему рассказать правду , он не поверил и выгнал ее из дома. Сейчас может произойти тоже самое - поэтому надо молчать.

Осознание пришло мгновенно, ледяным ужасом. Она отпрянула, лицо пылало.— Ой! Прости ,  я… — Боже, что я наделала? Я его соседка , я  старше… нет, я его жена… нет…

Мысли путались. Надо было выкручиваться, спасать положение, хоть как-то.— Это ты… ты виноват! — выпалила она, пытаясь придать голосу шутливый, легкомысленный тон, который не удавался. — Разве можно быть таким… таким соблазнительно притягательным? Совсем с ума сведёшь!

Он смотрел на неё широко раскрытыми глазами, трогал губы пальцами. Но не с отвращением. С изумлённым интересом.— А мне… понравилось, — тихо, но чётко сказал Серёжа. — Ты приятно целуешь .

Сердце Галины ёкнуло. Такой же прямой, как всегда. Даже будучи мальчишкой.— Хороший учитель был, — выдохнула она, горько усмехаясь, скрывая за улыбкой всю трагедию положения.

— И кто же? — спросил он, и в его внезапно нахмурившихся бровях она снова увидела ревнивого профессора, своего мужа.

Она чуть не сказала: «Ты. Мой муж, в двухтысячных ». Но вовремя одумалась. В смятении, охваченная паникой, она стала его прогонять, нуждаясь в одиночестве, чтобы собрать осколки своей рассыпавшейся реальности.— Вон! Немедленно! Просто исчезни!

— Куда я пойду? — искренне, по-юношески обиженно удивился он. — Это же моя комната.

Галина, оглядев знакомую-незнакомую обстановку, сдавленно прошептала: «Ах, да, действительно…» — и выбежала, как ошпаренная.

Она заперлась в ванной — комнате с медным тазом и кувшином. Ледяная вода не смывала стыд, она лишь замораживала его на её пунцовых щеках, превращая в вечную, жгучую маску. Через силу успокоив дыхание, она прошла в свою крошечную комнату и упала на стул у окна.

Дверь с силой распахнулась, ударившись о стену. В комнату резко, как ураган, ворвался Серёжа. В его глазах горел уже не юношеский интерес, а решимость, дерзость, столь знакомая ей по взрослому Сергею Львовичу, когда он был чем-то увлечён без остатка.

Она лишь вопросительно подняла на него глаза. Он стремительно пересёк комнату, взял её за плечи, не давая встать, и стал целовать. Уже не нерешительно, а жадно, требовательно, с нахлынувшей силой восемнадцатилетия, которое, как она помнила, должно было случиться в этом сентябре. В его поцелуе был вызов миру, бунт против условностей и… смутное узнавание души, ещё не оформленное в память.

— Но что ты делаешь?! — прошептала она в его губы, даже не пытаясь отстраниться. Сопротивляться этой силе, этому эху её мужа, было выше её сил.

— Беру пример с тебя , — выдохнул он, на мгновение оторвавшись. В его улыбке была и победа, и что-то невероятно нежное. — Разве можно быть такой соблазнительно притягательной?

Это была её же фраза, возвращённая бумерангом. Ирония судьбы была убийственной.

— Ну, я так и знала, что всё плохо кончится, — сказала она, и её голос звучал с непривычной для неё самой покорностью. Она слабо оттолкнула его, больше по инерции. — Надо остановиться. Пока не поздно.

Он замер. Обида, чистая, детская, стремительно затопила его лицо. Он резко развернулся и направился к двери. В этой спине, в этом жесте — вся боль отвергнутого юноши, в котором клокотала ярость непонятого взрослого мужчины.

— Серёжа… — вырвалось у неё шёпотом. Это был не зов соседки . Это был зов жены, теряющей мужа во второй раз.

Он остановился, не оборачиваясь, застыв в дверном проёме. Галина медленно поднялась, подошла к нему сзади. Обняла. Прижалась лбом к его спине, чувствуя, как бьётся под тонкой тканью сорочки его юное, частое сердце. Потом мягко развернула его к себе. В его глазах стояли слёзы ярости и боли. Она посмотрела в них — и увидела там того самого человека. На цыпочках, стирая последнюю дистанцию между веками, прошлым и будущим, виной и долгом, она сама поцеловала его. Не в порыве отчаяния, а тихо, нежно и безвозвратно, принимая всё: весну 1902- го, юность мужа, невозможность их положения и неотвратимость этого падения.
 31


Положение спас Сергей Сергеевич. Галина услышала его неторопливые, слегка шаркающие шаги в коридоре и старческий, сухой кашель, которым он всегда предварял свое появление. Раздался деликатный стук в дверь, и прежде чем кто-либо успел отозваться, дверь распахнулась. На пороге стоял дед  Серёжи, седовласый, с добрыми усталыми глазами .

— Галиночка, извини за беспокойство, — произнёс он, и в его голосе звучала привычная, почти отеческая теплота. — Глафира Петровна задумала мне оторвавшуюся пуговицу пришить, да сама же её и потеряла. Мы уже весь кабинет обыскали — будто сквозь землю провалилась. А у тебя глазки молодые, зоркие — выручи, помоги старикам  найти.

Галина почувствовала, как волна облегчения смывает с неё леденящий стыд и сладкий ужас минувшей сцены. Это был спасительный якорь, выброшенный самой судьбой в бурное море её эмоций.— С радостью, Сергей Сергеевич, конечно, пойдёмте, — она поспешила к нему, избегая смотреть на Серёжу, чьё лицо, как она чувствовала, выражало целую гамму чувств: от досады и недоумения до зарождающейся обиды.

Выходя из комнаты за спиной старика, она поймала мысль, пронзившую сознание, как игла: «С пуговицы началось, пуговицей и закончилось. Удивительное совпадение… Или нет?» Этот простой, бытовой предмет стал странным символом, закольцевавшим порочный круг её сегодняшнего падения и спасения.

В обеденный перерыв,  на студенческой "Живой газете " Галина  исполнила особую песню - " Любовь , как состояние" . И зазвучали слова, её тихий, сдавленный голос, наполнявший высокий потолок личной исповедью:

«Вовремя остановиться,Не переходить границу,Затаиться и укрыться,В небо улететь, как птица…

Я за то себя ругаю,Что с тобой я не другая,Я опять себя теряю,Таю, таю и сгораю…»

Песня стала заклинанием, молитвой и приговором самой себе. В ней было решение. Нужно было выстроить стену. Не холодную и отчуждённую, но прочную, непреодолимую. Расширить дистанцию до безопасных, педагогических пределов. Погасить в себе этот безумный магнит и, главное, не дать ему, юному Серёже, разжечь в себе ту страсть, что в его взрослой ипостаси была основой их брака, а сейчас грозила стать трагедией.

Решение было воплощено в жизнь методично и тихо. Она стала чаще уезжать «по делам», которые заключались в долгих, утомительных прогулках по весенним  улицам. Их беседы за книгами стали строже, лишены прежних полуулыбок и личных тем. Она избегала случайных прикосновений, всегда выбирала кресло подальше, а за обедом садилась рядом с Сергеем Сергеевичем.

Было заметно, как Серёжа удивлялся этой резкой перемене. Сначала он пытался шутить, искать прежнего, лёгкого общения, ловил её вопросительный взгляд. Но встречал лишь вежливую, непробиваемую учтивость и профессиональную собранность. Его приближения, которые раньше были стремительными и уверенными, теперь останавливались на расстоянии вытянутой руки. Он будто натыкался на невидимое, но ощутимое стеклянное поле. Смущение и непонимание в его глазах постепенно сменились отстранённостью, а затем и принятием новых правил игры.

И вот, спустя неделю, между ними вновь восстановилось то, чего так жаждала её израненная душа: простые, дружеские, почти братские отношения. Они обсуждали химические формулы, спорили о философских трактатах, вместе смеялись над остротами Сергея Сергеевича. Ни одного намёка, ни одного опасного взгляда. Всё было четко, ясно и безопасно.

Галина была довольна. Вернее, она убедила себя, что должна быть довольна. Это был правильный, единственно возможный путь. Так почему же, глядя вечером из своего окна на багровеющее весеннее  небо, она чувствовала не облегчение, а тихую, ноющую пустоту, разлитую по всей этой спасительной, выстроенной ею же крепости?

32


Галина даже вздохнула с облегчением, когда Сережа уехал на летние каникулы домой,  деревню. Теперь не нужно было каждый день ловить себя на том, что взгляд сам ищет в университетском коридоре его высокую  фигуру, а сердце замирает от неловкости при случайной встрече. Она освобождалась от этого сладкого, но изнурительного напряжения двойственности, которое добровольно на себя взвалила: быть рядом, но не приближаться; чувствовать, но не показывать; наблюдать, но не участвовать. «Так правильно, — уговаривала она себя, прибираясь  в своей комнате, — я буду просто… опекать его мысленно. Как старшая сестра. Не приближаясь, сохраняя дистанцию. Это же для его же пользы, чтобы не смущать и не отвлекать от занятий. И потом, всего два месяца его не будет — это ведь совсем ничего».

Но уже через неделю тишина без него стала давить. Москва, опустевшая . Она ловила себя на том, что механически считает дни до его возвращения, делая карандашные пометки в отрывном календаре. Тоска была тихой, но настырной, как муха за стеклом.

Единственным спасением стали её вечера в ресторане Никонорыча. Это была не громкая «ярмарка тщеславия», а уютное, шумоватое заведение со своей душой, куда заходили не блеснуть, а по-человечески отдохнуть. Там было весело, тепло пахло чем- то съестным  и свежим хлебом, и всегда что-нибудь происходило забавное или трогательное с кем-то из посетителей. Здесь Галина, наблюдая за жизнью других, могла на время забыть о своей.

Вот что могло происходить по вечерам в ресторане.

Споры «прогрессистов» и «традиционалистов»: За дальним столиком компания молодых приказчиков и студентов-заочников могла с жаром обсуждать последние новости из газет: строить ли трамвай на электрической тяге или это «бесовство»? Спор неизменно заканчивался звонкими тостами «за прогресс!» и «за устои!» одновременно, под одобрительный смех Никонорыча.

Мелодрама у буфетной стойки: Пожилой чиновник, типичный «маленький человек», раз в неделю позволял себе «выход в свет» — рюмку горькой и селёдку с лучком. И каждый раз он подробно, с дрожью в голосе, рассказывал буфетчице Фёкле о кознях своего столоначальника, а та, вытирая стойку, кивала и вздыхала, будто слушала самую захватывающую трагедию.

Литературные чтения: Иногда заходил вечно подгулявший, но безмерно начитанный репетитор из бывших семинаристов. За стаканом чая он мог начать наизусть декламировать Некрасова или только что прочитанный рассказ Чехова, приводя в благоговейное молчание всю половую прислугу и пару извозчиков, зашедших погреться.

Комедия ошибок: Как-то раз в ресторан зашла перепуганная гувернантка-француженка в поисках убежавшего от неё на улице барского сынка-гимназиста. Мальчишка же в это время сидел на кухне у Никонорыча и с восторгом уплетал горячий пирожок, а хозяин, подыгрывая, уверял прислугу, что «это мой племянник из деревни, баловень».

Тихая романтика: В уголке у окна часто сидела немолодая уже парочка — скромный аптекарь и швея. Они приходили раз в неделю, заказывали по порции мороженого и молча, счастливо смотрели друг на друга, держась за руки под столом. Их неизменный ритуал был для Галины одновременно щемящим и умиротворяющим зрелищем.

Сидя за своим пианино , Галина растворялась в этом потоке маленьких человеческих историй. Она смеялась, удивлялась, сочувствовала. Но порой, в особенно задумчивые моменты, её взгляд устремлялся в окно на темнеющую улицу, и она ловила себя на мысли, что любая из этих сцен была бы куда ярче и значительнее, если бы тут, за соседним столиком, сидел он, Сережа, и они могли бы потом всю дорогу домой их обсуждать, смеясь и перебивая друг друга. Ресторан спасал от тоски, но и обострённо напоминал о том, что самое интересное «происшествие» в её жизни сейчас находится далеко, в деревне, и о ней даже не подозревает.

33.


Осталась всего одна неделя ожидания возвращения Сережи. Как обычно бывает в таких случаях, дни стали тянуться чрезвычайно долго, каждый час распадался на тягучие минуты. 25 августа, 26, 27, 28-е... а он все не возвращался. Галина, рассчитав все возможные даты и маршруты, даже заволновалась и решила, наконец, поинтересоваться у Глафиры Петровны, стараясь сделать свой голос как можно более равнодушным:— Глафира Петровна, а вы не слышали, когда возвращается Сережа?— Завтра дед поедет за ним на лошадях, заодно и родных в деревне повидает, — объяснила старушка, лукаво взглянув на взволнованную девушку. — Должен быть дома к ужину послезавтра.

Эти двое суток показались Галине вечностью. И вот, наконец, вечером 30 августа, открыв дверь в прихожую , она с замиранием сердца услышала из кухни его голос — немного огрубевший, низкий, но такой родной. Сердце её запрыгало, как пойманная птица, и ей захотелось на крыльях полететь навстречу. Но внутренняя сдержанность и страх выдать свои истинные чувства взяли верх. Галина, сделав глубокий вдох, вошла внутрь чинно-благородно и с деланным спокойствием.

Она не смогла сдержать довольной улыбки при первом же взгляде на него. За лето он сильно изменился: вытянулся, плечи стали шире, а в лице появились  более мужские черты.— Ты не только подрос, но и возмужал, — произнесла она, и в её голосе прозвучала неподдельная нежность.

Сережа тоже приветливо улыбнулся при встрече, и в его глазах мелькнула искорка радости.— Я сумку твою привёз. А там какие-то тетради с записями и формулами, — сказал он, указывая на узел в углу. — Да, спасибо. — кивнула Галина, подходя ближе. — Несколько рановато для тебя, конечно. Но всё равно можешь просмотреть, а вдруг уже что-то поймёшь, и это тебе может пригодиться уже сейчас.

Вечером все вместе сидели за вечерним чаем под трепетный свет керосиновой лампы, и Сережа, оживлённо жестикулируя, рассказывал о проведённых днях в деревне. О том, как они с деревенскими парнями всю ночь просидели на реке с удочками и ничего не поймали, но зато наслушались ночных звуков и разговоров о жизни. Как он «отомстил» задире Митяю за прошлогоднюю драку — не зря посещал университетскую спортивную секцию, — и теперь тот не посмеет на него напасть. Но в основном, конечно, он помогал отцу по хозяйству: косил, возил сено, чинил плетень, отчего руки стали твёрдыми и шершавыми, а кожа — тёмной от загара.

Галина, подпирая голову рукой, поймала себя на мысли, что ей, в сущности, всё равно, о чём он рассказывает — о сенокосе или о звёздах. Лишь бы так сидеть напротив, видеть, как свет лампы играет в его всё ещё детски-пышных волосах, слушать его голос, который за лето приобрёл новые, бархатные ноты, и ловить эти открытые, ясные взгляды. Всё остальное теряло значение.

В эти первые часы его возвращения её душа была полна тихих, светлых и трепетных надежд. Она мечтала:

О простой близости. О том, что теперь они снова будут видеться каждый день. Что утреннее «здравствуй» и вечернее «до завтра» станут снова привычным, драгоценным ритуалом. Мечтала просто идти рядом по осенним улицам, слышать его шаг.

О разговорах по душам. О том, что, возможно, теперь, после разлуки, их общение станет глубже. Что он будет делиться с ней не только событиями, но и мыслями, а она, в свою очередь, сможет быть для него не просто «соседкой», а настоящим другом.

О совместном будущем в стенах университета. Она представляла, как будет помогать ему готовить домашние задания ,  как они вместе будут разбирать эти самые конспекты с формулами, как она увидит в его глазах тот самый огонёк понимания и увлечённости наукой.

О том, чтобы он её увидел. Не просто как знакомую Галину, а как девушку. Чтобы он заметил её новое платье, её старательно уложенную причёску, её внимание к его словам. Чтобы в его приветливой улыбке появился оттенок особой теплоты, предназначенной только для неё.

О сохранении этой мирной идиллии. Сидя за чайным столом, слушая его рассказы и добродушные реплики Глафиры Петровны, она всей душой желала, чтобы этот тёплый, уютный миг растянулся во времени. Чтобы никакие тревоги, сомнения и условности не могли разрушить эту хрупкую атмосферу понимания и тихого счастья, которое она ощущала просто от того, что он рядом.

Её мечты были лишены больших  жестов, они были о простом и настоящем: о взглядах, словах, общем времени. И в этом была вся её глубокая, сдержанная нежность.


34.



Галина только что пришла с работы из ресторана , как в дверь постучав, вошел Сережа. Он был встревожен , и глаза его горели.

 Галина удивленно протянула :  «А что такое случилось, что ты...» Она не договорила, уставившись на тетрадь в знакомой дерматиновой обложке, которую Сережа медленно достал из-за спины.

«Значит, ты откопал сумку, — тихо сказала она. — Несколько рановато для тебя, ты ведь еще не начал изучать дифуры. Но ничего, это тебе понадобится. Постарайся вникнуть в эти записи». Галина погладила протянутую ей тетрадь, ласково, как ребенка.

«Это еще не все...  Я сегодня начал просматривать эти тетради из сумки ...— с тяжелой паузой произнес Сережа. — Здесь... для тебя письмо. Извини, но я не удержался и прочитал его». Он протянул ей распечатанный лист в пожелтевшем конверте. Дрожащими руками Галина взяла его, отвернулась к окну, где играл летний свет, и углубилась в чтение.

Моя милая, дорогая и любимая Наташенька.

Если ты читаешь это письмо, значит, что-то пошло не так, не так, как мы задумывали и планировали. Значит, нас разлучила эта странная стихия времени, в которую мы так опрометчиво шагнули. Не плачь и не паникуй. Прочти внимательно. Это не прощание. Это — инструкция.

Прежде всего, помни: я жив. Я в этом абсолютно уверен. Наша связь не может быть разорвана такими пустяками, как годы или века. И я буду искать тебя. Вне зависимости от того, в каком году мы оказались. Поэтому первое и главное правило: оставайся на месте. Если ты оказалась где-то одна, обустройся, осмотрись, пойми примерное время и место. И жди. Я найду тебя. Я буду искать в библиотеках, в архивных записях, в газетах — любую зацепку, любой след необычной женщины по имени Натали. Ты не сможешь затеряться.

Второе. Береги себя как зеницу ока. Ты — мой главный маяк, моя причина возвращаться. Не рискуй понапрасну. Деньги и ценности, которые мы зашили в подкладку твоей одежды, должны помочь тебе на первое время. Будь осторожна с людьми. Ты умна и проницательна — доверяй своему чутью. Если это прошлое, помни о его нравах: твоя прямота и независимость могут привлечь ненужное внимание.

Третье. Наши точки встречи на случай разлуки:1. Ленинград, Невский проспект, у Елисеевского магазина. Первое и пятнадцатое число каждого месяца, в полдень. Я буду приходить туда, начиная с 1960 года и далее. Каждый месяц.2. Москва, лавочка в Александровском саду, с видом на Кутафью башню. Каждое воскресенье, с двух до четырех дня, в летние месяцы с 1970 года.

Четвертое. Если прошлое омолодило меня, как мы надеялись, я могу выглядеть иначе. Но ты узнаешь меня по глазам. А я тебя — по тому, как ты поправляешь непослушную прядь волос, когда волнуешься, и по особому, только тебе присущему, теплому и твердому свету в твоем взгляде.

Я не знаю, почему мы верили, что сможем управлять временем. Мы были наивны. Но в нашей наивности была одна абсолютная правда — мы не можем быть друг без друга. Ни в настоящем, ни в прошлом, ни в будущем.

Поэтому, моя девочка, не отчаивайся. Считай это нашим самым большим и опасным приключением. Я преодолею любые годы и расстояния, чтобы снова услышать твой смех и обнять тебя.

Я люблю тебя. Больше, чем время, больше, чем саму жизнь. Жди меня. Я обязательно найду тебя.

Твой навсегда,Сергей.

P.S. Если все же случилось худшее, и это письмо попадает к тебе в руки в нашем времени, а меня нет рядом… Тогда знай, что я, наверное, нашел способ остаться в том отрезке времени, где ты была самой счастливой. И я жду тебя там. Все в тех же наших точках. Ты всегда найдешь дорогу. Я верю.

По прочтении она прижала бумагу к лицу и беззвучно зарыдала. Ее плечи вздрагивали от долго сдерживаемых рыданий, в которых смешались тоска, надежда и мучительная нежность. Сережа неслышно подошел к ней и несколько неумело, но бережно обнял за плечи, пытаясь утешить.

«Расскажи мне, — тихо, но настойчиво попросил он, когда рыдания немного утихли. — Кто этот человек, Сергей? И главное... почему письмо написано моим почерком?»

Галина подняла к нему заплаканное лицо, ее глаза, полные слез, светились глубокой, древней печалью и знанием, неподъемным для юной души. Она медленно покачала головой.

«Лучше тебе пока не знать об этом, — прошептала она, гладя его по щеке, как когда-то много лет назад. — Ответ на этот вопрос породит целую вселенную других «почему». А ты еще не готов, чтобы правильно понять. Ты должен... ты должен сначала просто пожить. Созреть».

Она снова взглянула на письмо, и в ее взгляде мелькнула та самая непоколебимая решимость, о которой писал Сергей. Приключение продолжалось. И она будет ждать. Сколько бы времени ни потребовалось.

"А сейчас мне хочется побыть одной",— намекая на его уход устало произнесла Галина.

35

 Несколько дней Галина все еще находилась под глубоким впечатлением от письма. Она уже выучила его наизусть, до последней запятой, но продолжала носить с собой, запрятав пожелтевший листок во внутренний карман своей широкой юбки. Оно стало ее талисманом и одновременно открытой раной.

Однажды вечером, после ужина, в ее дверь раздался робкий, но настойчивый стук. На пороге стоял Сережа. В его глазах читалась не детская решимость и беспокойство мысли, которая не дает покоя.

«Можно? — спросил он и, не дожидаясь ответа, вошел. — Я все это время думал. О письме». Он нервно провел рукой по волосам. «Я анализировал и пришел к выводам, которые не могу отбросить. Между тем Сергеем из письма и мной есть связь. Во-первых, имена. Во-вторых, и это самое странное, — почерк. Я сравнивал. Он идентичен моему, даже привычка закруглять «в» и «д». В-третьих, он писал об омоложении, которое могло изменить его внешность. И еще…»

Он сделал паузу, собираясь с духом, его взгляд стал острым, изучающим. «Тот день, когда я впервые тебя увидел. Я держал тебя за руку и ту самую сумку. И на мне была странная, чужая одежда. А ты тогда, помнишь, назвалась Натали. Точно как в письме».

Сережа замолчал, всем видом показывая, что ждет объяснений. Его молчание было красноречивее;; вопроса.

«Ответь мне, — наконец тихо, но непреклонно произнес он. — Что все это значит?»

Галина отступила на шаг, будто от физического толчка, и тяжело вздохнула, закрыв глаза на мгновение. «Сережа… Лучше тебе не знать об этом. Сейчас».

Он ухватился за последнее слово, как утопающий за соломинку. ««Сейчас»? А когда будет можно? Когда?»

«Не знаю, — честно, с бессильной тоской ответила она. — Искренне не знаю».

Но он не отступил. Подошел ближе, пытливо вглядываясь в ее лицо, стараясь прочесть тайну в дрогнувшей губе, в тени на глазах. Волнение заставляло его говорить чуть сбивчиво, но мысли были ясны, как лезвие.

«Это я… — начал он, и голос дрогнул. — Я — тот Сергей? Тот, кто писал это?»

Галина вздрогнула, будто ее ударили током. Легкий, почти незаметный кивок, непроизвольное движение ресниц — она не сказала ни слова, но Сережа все понял. Он попал в самую точку.

От этой догадки его будто ударило током. Ощущение было оглушительным и странно… знакомым. Возбуждение, смешанное с паникой и восторгом, захлестнуло его. Он схватил Галину за запястье, не больно, но крепко, требуя ответа всем своим существом.

«Ты должна мне рассказать! Сейчас же! Я имею право знать!»

Галина не вырвала руку. Она посмотрела на него с бесконечной нежностью и старой, усталой печалью.

«Ты всегда был невероятно умным и проницательным, — тихо сказала она. — Я почти была уверена, что ты сам все поймешь. Это как… решить сложнейшую задачу самостоятельно. Ценность в самом открытии, а не в подсказанном ответе».

Ее слова не остудили его пыла, а лишь разожгли его сильнее. Глаза Сережи загорелись новым, ослепительным и пугающим светом.

«Если я и есть тот Сергей… — он произнес это медленно, вслушиваясь в звучание фразы, — значит, я… я твой муж?» Это прозвучало не как вопрос, а как первое, робкое утверждение новой, немыслимой реальности.

И тут Галина впервые за этот тяжелый разговор по-настоящему улыбнулась. Улыбка была печальной, но в ней теплилась бездна любви и легкой, почти забытой надежды.

«Ну, положим, — сказала она мягко, — положение мужа, как и звание профессора, тебе еще только предстоит заслужить. С нуля. В этом-то все и дело. Поэтому я и просила не торопить события. Просто живи этой жизнью. Учись, взрослей, набивай свои шишки. А я…»

Она замолчала, подбирая слова, и посмотрела на него с такой беззащитностью, какой он у нее никогда не видел.

«А я хотела бы быть рядом. Потому что я безумно любила своего мужа. И, кажется, никогда не переставала. Но теперь… теперь все зависит от тебя. Если ты, конечно, позволишь мне быть рядом. Не как тому Сергею из прошлого, а как тебе — нынешнему».
36




Комната тонула в сумеречном мареве, сквозь которое пылинки танцевали в последнем луче заката. Галина, вернувшаяся из ресторана , где воздух пропитан жаром и специями, опустилась в кресло, будто её плечи несли невидимую тяжесть прожитого.

Воздух в комнате был напоён тишиной — той особой, звенящей тишиной, что наступает после последнего аккорда, когда пальцы уже оторвались от клавиш, но в ушах ещё гудит наваждение мелодий. Галина вернулась из ресторанного полумрака, где она, пианистка, была тенью и опорой для сияющего баритона Прохора. Усталость в ней была  сценическая — тонкая, нервная, сотканная из света софитов и вздохов публики.

Стук в дверь прозвучал как чёткий, знакомый такт. Вошёл Сережа — юный, не по годам серьёзный, с глазами, в которых плавала странная, древняя память.

«Входи, мой мальчик», — сказала она механически, голосом, ещё хранящим эхо вальса. Но увидев, как он замер, будто наткнувшись на невидимую стену, она оживилась. «Ты позволишь тебя так называть? Или просто… Малыш?» — не обращая внимания на его замешательство, продолжила она, и в её улыбке появилась привычная, почти профессорская ирония. «Могу предложить и другие варианты. Зайчик? Муся-Пуся? Для каждого возраста — своя номенклатура».

«А мужа своего как называла?» — спросил он, и в его вопросе, прозвучавшем обидчиво-юношески, угадывалась старая, профессорская интонация, столь знакомая ей.

«Профессором», — ответила она с достоинством, подчёркивая слово, как титул. «Но ведь до профессора, голубчик, тебе пока… ой, прости. Пока надо дорасти ?» — она сделала театральную паузу, наслаждаясь игрой.

«А до Зайчика, значит, дорос?» — парировал он, и в этом была вся его суть: молодое тело и старый, отточенный ум, пробивающийся сквозь мальчишескую браваду.

«Не хочешь Зайчика — давай остановимся на Мальчике. Это классика. В своё время мой Профессор называл меня Девочкой. Представляешь? Он обращался так ко мне, к женщине, чьи руки уже знали тяжесть лет и лёгкость клавиш. К „сморщенной старушке“, как он шутил».

Сережа виновато потупился. В этом жесте был весь он — и прежний, и новый. В нём читалась странная вина за свой внезапный расцвет, за этот нелепый портал, подаривший ему вторую весну, но отнявший общий ход времени.

«Но ты не обольщайся насчёт его молодости, — мягко, почти по-дружески, добавила Галина. — Он тоже был уже седовласым старцем. Времена Аполлонов, увы, проходят. Всё проходит». Она посмотрела на него — этого юношу с глазами своего мужа — и её взгляд стал пронзительно-нежным. «Так что сейчас, Сережа, — выдохнула она, — пользуйся. Пользуйся своим омоложением на все сто. Сыграй ту симфонию, на которую у нас когда-то не хватило времени».

Тишина сгустилась, став почти осязаемой. Она была наполнена немой музыкой их общего прошлого и звенящей тишиной невероятного настоящего, где у пианистки и её вечного Профессора внезапно появился шанс на новою прелюдию.
37

Какой же я болван, ты же все время пела мне обо всем в своих песнях. Я только сейчас понял их. Прости меня за мою тупость , - опечалился Сережа. "Ну что ты , дорогой , ведь ты и предположить не мог , что такое возможно , тебе не за что извиняться , — уже ласково проговорила Галина. " Так теперь ты мне расскажешь обо всем? "— повторил он свою просьбу.

" В двух словах ты не поймешь, а так — это длинный рассказ. Мне нужно время , чтобы собраться с мыслями. Через два дня у тебя будет совершеннолетие. Пусть мое повествование будет для тебя моим подарком ".

На том они и порешили.