Вестница Смерти

          Вестница Смерти


Утро было тихим. Чайник на плите только закипал. София доставала десерт. Отец — Гоги — сидел за столом и читал газету.
— Гоги, передай чайник.
Он передал.
Мама взяла его, но смотрела куда-то сквозь нас, далеко. Я знал этот взгляд. И я его ненавидел. Мне становилось жутко, отвратительно и страшно. Мама могла находиться рядом, за столом, на расстоянии вытянутой руки, но её уже не было с нами. Она уходила куда-то за грань стен, за грань привычного времени. А потом, возвращаясь, говорила какие-то непонятные, сбивчивые, пугающие речи.
Меня до бешенства удивляла позиция отца — вести себя так естественно, будто ничего не происходит. Он даже поддерживал этот некчёмный, глупый для меня разговор, а меня за попытки привести всё в норму и отрезвить ситуацию только осуждал. За эти выходки я в такие минуты, кажется, готов был маму просто ненавидеть.
Я подёргал папу за руку.
Мама наклонила чайник над стаканом. Кипяток наполнял стекло, переливался через край, растекался по скатерти, по столу…
Я дёрнул отца ещё раз. Он наконец поднял голову, встал и забрал у неё чайник:
— Садись. Я налью.
Он вытер стол. Мама села и посмотрела на пустой стакан.
— Рая умерла.
Отец замер. Стакан тихо звякнул о стол.
— Умерла?
— Ночью. Ближе к утру. Чай в её кружке ещё тёплый был... Я эту ночь с ней просидела. Во сне. Она была в Бруклине, в больнице. Я держала её за руку. До конца. Умерла у меня на руках. Передала, чтобы я оповестила всех в Тбилиси и Моше.
— Надо звонить, — сказал отец. — До двенадцати Мария дверь не откроет. Леван запрещает.
— Откроет, — тихо ответила мама. — Это её последнее слово.
Мама вышла в подъезд босиком. Я пошёл за ней.
Леван открыл дверь не сразу. На пороге стоял огромный, сонный человек, похожий на шкаф, который по ошибке поставили посреди прихожей.
— А, это ты... — пробормотал он, щурясь от света. — Вестница смерти.
София положила ладонь ему на грудь и отодвинула в сторону. Не грубо — просто так, словно отодвигала тяжёлую мебель, мешавшую пройти.
— Леван, я редко звоню.
— Редко, — согласился он, но в его глазах читался лихорадочный, затаённый страх. Он искал в её лице хоть какой-то отсвет своего главного кошмара. — До потери... до того, как Мария исчезла, она ведь видела тебя во сне! Помнишь? Она говорила, что видела, как вы с Софией сидите перед этим чёрным телефоном, а её самой рядом нет... Мария сказала, что это очень плохой знак! Скажи... ты её видела во сне? Ты её не видела?!
София замерла. На мгновение в комнате потонула тишина. Мама тоже всё поняла. Поняла, что значат слова Марии.
— Нет, — тихо сказала она. — Не видела... Успокойся.
— Странно, что ты ничего не знаешь о её исчезновении, — вглядываясь в неё, пробормотал Леван.
— Не знаю и не видела.
— Ну... значит, я спокоен.
Леван достал маленькую красную зажигалку. Долго, нервно чиркал по ней своими огромными пальцами, пока не зажёг сигарету. И вдруг он словно ожил. Страх на миг отступил. Леван вопрял, расправил плечи, перенёс ногу на ногу, вытянулся в кресле. С каким-то странным упоением затянулся. Пепел — даже не глядя на пепельницу — таинственно и небрежно сбросил прямо на пол. И раскинул руки по спинке кресла, словно певец, готовый к арии.
А я зарылся наполовину за дверь и прятался там, стараясь не дышать.
Мне не нравился этот громкий разговор, не нравились метания Левана, его нервозность. По мне, его вообще не нужно было будить. Но это мама. Это София — Вестница смерти.
Леван надеялся. София молчала. И только я один, стоя за дверью, уже всё знал. По маминому утреннему взгляду, по пролитому кипятку, по этому привычному, кошмарному сценарию я точно догадывался: Марии больше нет. Смерть уже произошла, трагедия давно свершилась, просто никто из них ещё не получил официального подтверждения. И за это незримое, опережающее время знание, за эту неизбежность я всей душой ненавидел мамин дар.
Мама крутила диск телефона.
Она набрала номер Моше. В трубке ответил сонный голос. Мама сухо и прямо сказала ему про Раю:
— Рая умерла. Только что. В Бруклине. Одна была. Совсем одна. Просила тебе передать.
Моше закричал, не верил, обвинял маму, что она звонит из-за какого-то сна, кричал о предстоящей операции и в гневе бросил трубку:
— НЕ ЗВОНИ СЮДА БОЛЬШЕ НИКОГДА!
Леван закрыл лицо руками, не желая ни смотреть, ни слушать. Пошли гудки. Чёрный телефон замолчал.
Но через минуту телефон зазвонил снова.
Это был Моше. Потрясённый, задыхающийся, он успел лишь выкрикнуть:
— Это Соня? Извини... Извини, как вырвалось... Я перезвонил в больницу... О боже... София, прости...
Связь оборвалась. Моше не смог больше говорить.
Леван сидел неподвижно, но новое напряжение снова сковало его тело. Он с опаской смотрел на аппарат.
И тут телефон зазвонил в третий раз.
Резко. Металлически. Будто кто-то ударил по колоколу, накрытому газетой.
Леван появился в дверном проёме. Теперь он не пытался зажечь сигарету и не отводил глаз. Он смотрел на чёрную трубку как на живое существо, пришедшее за ним.
София подняла её.
— Алё.
— Это квартира Левана? — голос на другом конце был деловым и ровным. — Хочу вам сообщить. На реке, недалеко от моста, нашли женщину. В документах указан ваш адрес. Имя — Мария.
На той стороне положили трубку.
В прихожей ещё долго раздавались пронзительные гудки. Телефон словно не понимал, что разговор окончен, а страшный сон Марии стал реальностью.
София сидела неподвижно.
Леван медленно опустился в кресло. Его огромное тело согнулось, словно внутри что-то навсегда переломилось. Он закрыл лицо ладонями и начал тихо, ранено причитать — без крика, без слов.
София подошла и положила руку ему на плечо. Леван накрыл её ладонь своей и сжал крепко, отчаянно. Ещё десять минут назад он боялся её и прогонял, а теперь держался за руку той, которую называл Вестницей смерти.
София постояла рядом и тихо вышла.
Я медленно прикрыл дверь.
Мы вернулись домой.
Мама села на диван. Гоги обнял её.
А я стоял в дверях, не решаясь войти. Я всё ещё видел, как утром мама смотрела сквозь нас, как кипяток переливался через край стакана, и как я бесполезно дёргал отца за руку.
Раньше мне казалось, что самое страшное — это мамины уходы «за грань». Теперь я знал другое: самое страшное — это стоять за дверью и первым понимать то, что другие узнают лишь через звонок телефона.
В тот день в Тбилиси, словно из ниоткуда, хлынул тяжелый дождь. Сначала он шёл тихо, а потом застучал по крышам и окнам, смывая улицу за водяной завесой.
Город словно плакал, узнав то, что я понял ещё с самого утра:
Вестница смерти снова оказалась права.