Чёрное солнце

Круги. Они всегда были здесь — едва заметная рябь на поверхности замерзших луж. А потом они разошлись окончательно, и город захлебнулся во тьме. Не просто в ночи, а в густом, липком мраке, который выпивает свет звезд прежде, чем они коснутся земли.

Я двадцать лет сижу у керосиновой лампы. На столе — календарь, бумага которого стала похожа на пергамент. Декабрь, январь, февраль... и снова декабрь. Время не идет, оно свернулось кольцом. Метель за окном не просто воет — она читает нам приговор. Мы живем в полудреме, шепча детям сказки о лете, как о какой-то запретной ереси. Мы прижимаемся друг к другу и врем: «Все обойдется».

Но сегодня пришел почтальон.

Он единственный, кто рискует выходить в эту мглу. Его письма никогда не приносят надежды. Его шаги в пустом коридоре звучат как удары молота по гробу. Мы затаили дыхание, когда скрипнула половица у двери. Он не принес конверта. Он принес понимание.

Когда почтальон протянул мне ключ и прошептал всего одно слово, я понял: мы искали спасения не там. Мы ждали рассвета, не зная, что небо больше нам не принадлежит.

Я выхожу на улицу. Метель бьет в лицо ледяной крошкой, пытаясь загнать обратно, но я поднимаю глаза. Там, за толщей снежных туч, на месте, где когда-то должно было быть золото, висит Оно.

Оно круглое, как старый, стертый диск. Но оно не греет. Оно — зияющая рана на теле небосвода. Огромная черная воронка, которая не отдает свет, а жадно всасывает его в себя, вместе с нашими жизнями, нашими надеждами и самим временем.

Тайна, которую принес почтальон, проста и холодна, как этот мир: рассвета не будет не потому, что солнце скрылось. А потому, что оно обернулось против нас.

В сердце вечной зимы горит черное солнце. И мы — лишь тени, которые оно медленно тянет в свою пустоту.

Кто нас заметит в этой бесконечной зиме? В городе, который давно вымер? Кто улыбнется нам здесь, в капкане из холода и страха? Кто подарит рассвет?

Никто. Только снег и этот мертвый мрак.

Наконец-то до тебя доходит. Тайна не в людях и не в подвалах. Она там, в небесах, которые больше никогда не посветлеют. Источник тепла, наше единственное спасение, просто вывернулся наизнанку и стал врагом.

Ты выходишь на улицу, захлебываясь метелью, и задираешь голову. Там, за грязной пеленой туч, на месте, где положено быть золотому сиянию, висит нечто другое. Оно круглое, как старая, выцветшая монета, но оно не светит. Оно всасывает в себя остатки мира.

В самом центре вечной стужи горит черное солнце. Вот какую весть принес тебе сегодня почтальон.

Почтальон — сутулая фигура в плаще, который задубел на морозе и теперь хрустит при каждом движении, — молчит. Он просто протягивает руку. В свете из прихожей на его ладони тускло блестит металл. Ты берешь его. Ключ тяжелый, шершавый от ржавчины, пахнет машинным маслом и землей.

— От чего он? — спрашиваешь ты, хотя заранее знаешь: он не ответит.

Почтальон лишь дергает головой в сторону улицы, туда, где ветер сдирает снег с крыш. Потом разворачивается и уходит. Его шаги не гулкие, нет. В этом снегу звуки тонут мгновенно. Он просто растворяется в темноте, как будто его и не было.

Ключ жжет ладонь холодом. Это не просто кусок железа, это триггер. Память сама подсказывает маршрут, который ты двадцать лет пытался забыть. Ты выходишь в метель, идешь на ощупь, пока не упираешься в стену здания, которое когда-то называли Городской обсерваторией. Теперь это просто гигантский ледяной склеп.

Замок поддается с противным скрежетом. Внутри холоднее, чем снаружи. Ты поднимаешься по винтовой лестнице, шаги отдаются звоном в мертвой тишине. Наверху стоит он — главный телескоп. Огромная труба, направленная не на горизонт, а строго в зенит.

Ты смахиваешь пыль и прижимаешься глазом к ледяному окуляру.

Там нет звезд. Там нет ничего привычного. В центре поля зрения висит идеальная дыра. Это не тень и не затмение. Это угольно-черный диск, который кажется объемным. Он не просто висит там — он пульсирует.

Ты отшатываешься, но потом смотришь снова. Твой глаз пытается сфокусироваться, но не может, потому что смотреть не на что. Это не отсутствие света. Это что-то агрессивное. Черное солнце работает как насос: оно не излучает, оно жадно пьет всё, что попадается ему на пути — тепло, воздух, зрение. Ты понимаешь, почему на улице так темно: свет не исчез, его просто сожрали, прежде чем он успел коснуться земли.

В этот момент в голове щелкает. Я вспоминаю не мифы, которые мы шептали детям. Я вспоминаю тот день.

Я был здесь, на этой самой крыше, двадцать лет назад. Вокруг суетились лаборанты, настраивали фильтры. Мы ждали редкого прохождения небесного тела. Все думали, это будет просто тень на диске звезды. Затмение.

Мы ошиблись. Тень наползла на Солнце, но не прошла мимо. Она остановилась. Она вцепилась в светило, как паразит, и просто погасила его. Заменила собой.

Я чувствую, как мантра «все обойдется», которой я жил двадцать лет, превращается в пустой звук. Никто не придет нас спасать. Спасать неоткуда — сама система сломана.

Я спускаюсь вниз. Ноги гудят, но страха больше нет. Я выхожу на улицу. Метель вдруг стихает, словно выдохлась. Ветер падает, и на город опускается ватная, глухая тишина.

Я смотрю на ключ в своей руке. Теперь я знаю правду. А знание — это тяжелая ноша. С ней уже не спрячешься под одеялом.

Я не иду домой. Я бреду в центр, к старому фонтану. Струи воды замерзли на лету двадцать лет назад, превратившись в острые, кривые пики. Я смахиваю снег с бортика и сажусь. Камень ледяной, но я этого почти не чувствую.

Понимание приносит странное облегчение. Холодное, но честное. Не надо больше ждать, не надо экономить керосин, не надо врать сыну.

Я закрываю глаза. Надо мной, в зените, висит эта черная дыра. Она не просто висит — она смотрит. Она ждет, когда погаснет последняя искра тепла в этом городе.

Мы знали, что зима будет долгой. Мы просто боялись признать, что она навсегда.