Китай в XXI веке

Китай в XXI веке: между империализмом и «социализмом с китайской спецификой».

Часть I. Феномен «китайского империализма»: экономическое закабаление вместо прямого захвата

Ключевой точкой отсчета для любого марксистского анализа империализма остается работа В.И. Ленина «Империализм, как высшая стадия капитализма» (1916). Ленин определял империализм как монополистическую стадию капитализма, характеризующуюся пятью основными признаками: 1) концентрация производства и капитала, достигшая такой высокой ступени развития, что она создала монополии, играющие решающую роль в хозяйственной жизни; 2) слияние банковского капитала с промышленным и создание на этой основе финансового капитала, финансовой олигархии; 3) вывоз капитала, в отличие от вывоза товаров, приобретает особо важное значение; 4) образуются международные монополистические союзы капиталистов, делящие мир; 5) закончен территориальный раздел земли крупнейшими капиталистическими державами и начало борьбы за его передел.

Применяя эту схему к современному Китаю, можно утверждать, что после реформ Дэн Сяопина и особенно с 1990-х годов, когда был взят курс на создание «социалистической рыночной экономики», в стране стремительно сформировались мощные национальные и транснациональные корпорации (Alibaba, Tencent, Huawei, COSCO, Sinopec и др.), произошла беспрецедентная концентрация капитала. Ключевым маркером вступления в империалистическую стадию стал масштабный и системный вывоз капитала. Однако китайская модель принципиально отличается от классического, описанного Лениным, колониально-захватнического империализма.

Китайская практика — это империализм инфраструктурного и долгового закабаления. Его механизм отточен в рамках инициативы «Пояс и путь» (BRI). Схема такова: Китай предоставляет странам Азии, Африки и Латинской Америки масштабные кредиты (часто под государственные гарантии) на строительство критически важной инфраструктуры: портов (Гамбург, Пирей, Гвадар в Пакистане, Хамбантота в Шри-Ланке), железных дорог (из Кении в Уганду, Лаосская железная дорога), электростанций, рудников. Проекты часто реализуются китайскими же компаниями, с использованием китайских материалов и рабочей силы, создавая «замкнутый цикл» рециркуляции капитала.

Затем, когда страна-реципиент, обремененная долгами, сталкивается с экономическими трудностями (как это произошло с Шри-Ланкой в 2017 году), Китай предлагает «прагматичные решения». Вместо списания долгов следует реструктуризация в обмен на стратегические активы. Так, Шри-Ланка в 2017 году была вынуждена передать китайский порт Хамбантота и 15 тысяч акров прилегающей земли в аренду государственной компании China Merchants Port Holdings на 99 лет. Это не «открытый грабеж», а жестко прописанные в договорах экономические реалии, ведущие к утрате суверенитета над ключевыми активами.

Примечательна идеологическая «непредвзятость» этого подхода. В отличие от западного империализма, который часто увязывает помощь с требованиями «демократизации», защиты прав человека или либеральных реформ, Китай декларирует принципы «взаимного уважения суверенитета и территориальной целостности» и «не-вмешательства во внутренние дела». Это делает его привлекательным партнером для авторитарных или консервативных режимов по всему миру, создавая глобальную сеть зависимых элит.

Здесь возникает историческая ирония. В эпоху маоизма и позднее китайская пропаганда клеймила политику СССР времен Брежнева как «социал-империализм» — использование социалистической риторики для прикрытия империалистической экспансии и геополитического соперничества с США. Китай позиционировал себя как подлинного наследника Ленина, противостоящего ревизионизму Хрущева и его последователей. Сегодня, однако, именно Китай, действуя несравненно более масштабно и эффективно, чем СССР, строит глобальную экономическую империю, используя при этом не революционную, а сугубо прагматичную, даже консервативную риторику.

Часть II. Парадокс «китайского лжесоциализма»: гибридная система и командные высоты

Это подводит нас к фундаментальному вопросу: является ли Китай социалистическим государством? С позиций ортодоксального марксизма-ленинизма — нет. В стране существует мощный класс капиталистов («красные предприниматели»), жесточайшая эксплуатация пролетариата (система хукоу, сверхдлинный рабочий день), глубокое социальное неравенство. Однако отрицать роль Коммунистической партии Китая (КПК) и государства как всепроникающих и доминирующих сил также невозможно. Мы имеем дело с уникальным гибридом — государственно-капиталистической системой с однопартийным политическим контролем, официально именуемой «социализмом с китайской спецификой».

Это не теория конвергенции (слияния двух систем), а именно китайская модель, где партия-государство выступает верховным менеджером и бенефициаром капиталистического развития. Существуют серьезные признаки того, что при Си Цзиньпине начался процесс укрепления контроля и сворачивания «китайского НЭПа». Примеры:

· «Кампания против роскоши» и борьба с коррупцией внутри КПК, направленная на подчинение партийной элиты центру.
· Жесткое регулирование технологического сектора (дела против Alibaba, Didi, репрессии в сфере частного репетиторства), демонстрирующее, что ни одна частная корпорация не может бросить вызов стратегическим интересам государства.
· Усиление идеологической кампании «общей процветательности» (gongtong fuyu), хотя и в урезанном, не-перераспределительном виде.

Ключевое отличие от западного капитализма — контроль над финансовым капиталом. В Китае нет независимой олигархии финансового капитала в ленинском понимании. Банковская система, особенно крупнейшие государственные банки, является инструментом КПК для управления экономикой. Доступ к кредитам — главный рычаг. Компания, идущая против воли партии, может быть уничтожена не рейдерами, а простым перекрытием финансирования. Так исчезали или были приручены даже гиганты вроде конгломерата Anbang или корпорации HNA.

Миф о частной экономике. Хотя частный сектор производит значительную часть ВВП и обеспечивает большинство рабочих мест, командные высоты экономики остаются в руках государства. Государственные предприятия (ГОК) доминируют в стратегических отраслях: энергетика (State Grid, Sinopec), тяжелая промышленность, телекоммуникации, аэрокосмическая отрасль, железные дороги. Кроме того, в сельской местности широко распространены коллективные и кооперативные формы собственности на землю (де-юре она принадлежит коллективам), что является важным наследием социалистических реформ и буфером против полного обезземеливания крестьян.

Часть III. «Китайская специфика»: философия, теория и исторический парадокс

В чем корни этой уникальной модели? «Китайская специфика» — не пустая фраза. Она уходит корнями в тысячелетнюю цивилизационную матрицу, где конфуцианские принципы иерархии, гармонии, меритократии и примата коллектива над индивидом органично слились с ленинской концепцией авангардной партии. Эта модель прагматична, терпелива и ориентирована на долгосрочную стратегию, что отличает ее от «коротких» циклов западной демократии. Идеи чань-буддизма и даосизма с их упором на адаптивность, отсутствие догм и следование «естественному ходу вещей» (у-вэй) также, возможно, повлияли на гибкость китайской политики. Однако утверждать о врожденном «миролюбии» рискованно: исторический Китай всегда был центром имперской системы сбора дани, где экономическое и культурное доминирование считалось естественным, а прямое военное завоевание — крайней и нежелательной мерой.

Что говорит китайский опыт о марксистской теории? Он не доказывает ее «неверность», но демонстрирует ее недогматическое, творческое развитие. Марксизм в Китае превратился из революционной доктрины в теорию модернизации и легитимации власти. Китайский парадокс — построение мощного капиталистического базиса под руководством коммунистической надстройки — не был предусмотрен классиками. Но подобный же «отклонением» была и сталинская модель построения социализма в одной отдельно взятой стране, которая также стала ответом на провал мировой революции.

Вывод. Современный Китай представляет собой исторически новое явление: империалистическую державу не-западного типа, использующую инструменты экономического закабаления, и гибридное государство, где партийно-государственный аппарат управляет капитализмом для обеспечения собственного выживания и глобального возвышения. Он не опровергает марксизм-ленинизм как метод анализа (ленинская теория империализма по-прежнему работает для описания вывоза капитала и монополий), но ставит под сомнение его предсказательную силу и телеологию. Китай показывает, что капитализм может принимать формы, глубоко сращенные с авторитарным политическим контролем и цивилизационной традицией, а «социализм» может стать гибкой идеологической оболочкой для национально-капиталистического проекта. Китай остается самой сложной и двусмысленной загадкой современности: одновременно альтернативой гегемонии США и тревожным доказательством способности капитализма к бесконечной адаптации и мимикрии.