Лебединое перышко. сказка

Е.Н. Ежгуров
 







                Лебединое перышко.
         ---------------------------------------------------

                сказка








 



                2025г.
Зачин.
-----------------------------
      От тёмного бора, что стеной стоял, к деревенскому посаду на берегу высоком могучей реки шёл старец. Не местный, видать — седой как лунь, бородища до пояса белоснежная. Одет был попросту: порты холщовые, армяк тёмный, на плечах свитка серая, на ногах лапти липовые, а на голове шапка-грешневик. Остановился старец на крутояре, до села не доходя, скинул с плеч котомку путную. Разостлал на земле кусок сукна - поставил малую палатку, подперев её парой заострённых кольев. Развёл костёрчик небольшой, водицы в котелке вскипятил. А покуда вода закипала, репку в углях запёк.
Ребятишки посадские, учуяв дымок и незнаемого человека, стайкой прибежали. Самый бойкий, от имени всех, голос подал:
— Батюшка с матушкой послали узнать, не надобно ли чего путному человеку? Может, ночлега, хлебушка?
Поглядел на них старик, и очи его мудрые, словно озёра лесные, добротой тёплой светились.
— Благодарствуйте на ласковом слове, — голос у старика был тихий, да внятный. — Всё у меня есть. А вы вот присаживайтесь-ка, милые гости.
Достал он из костра репку печёную, душистую и на кусочки разделил. Эти кусочкам угостил каждого, да по пряничку медовому вручил. Ребятишки, притихшие, угощение приняли, уселись кружком . Помолчал старец, на реку глядя, где солнце алое к закату клонилось, а потом тихо молвил:
— А за угощение спасибо скажете делом иным. Расскажу я вам на прощанье сказку. Не простую, а бывальщину старинную, про девицу отважную, про тёмные силы, про лес, что и живёт, и дышит, и добро помнит. Слушайте ж...
И пошёл рассказ, словно песня, за сердце хватающая. Река течь перестала, ветер затих, а солнце, замерев у самого края земли, слушало вместе со всеми...

1. Сказка сказывалась.
------------------------------
Жили-были муж да жена. Не богато, не бедно, а так, по-середняцки, в добротном доме под резным коньком на крыше. И было у них раздолье детское: девочка Машенька, двенадцати годков, да сынишка Ванюшка, семи лет.
Машенька была мамина первая помощница — расторопная да умная, коса до пояса, а взгляд такой ясный, что, кажется, саму истину в нём прочесть можно. Ванюшка же, хоть и мал ещё, по дому старался поспевать, а больше всего на свете любил слушать сказки да вырезать из дерева забавные фигурки.
Дом был большой, крестовой кладки. Стены тёплые, сложенные из толстенных кедровых брёвен, что источали тонкий смолистый аромат. А по фасаду шли узоры резными досками-полотенцами, где искусная рука мастера вывела диковинные цветы, сплетающиеся с листьями хмеля.
Да и печь в доме была славная! Сложили её из самой лучшей глины. Большая и тёплая, она стала настоящей хозяйской помощницей: дарила домочадцам тепло, душистые караваи, пироги да другую сдобу. А уж как любили эту печь ребятишки! Бывало, заберутся на её тёплую лежанку и слушают в долгие зимние вечера бабушкины сказки.
Комнат же хватало на всех обитателей этой дружной семьи, и была отдельная светёлка для бабушки Арины. За всем порядком в доме зорко присматривала она, матушка хозяина. Её небольшая светёлка была самым уютным местом — там всегда пахло сушёными яблоками, травами и тёплым деревом. Сидя на резной лавке у своего оконца, она не только пряла кудель или вязала, но и видела всё, что творится во дворе. Её мудрые, выцветшие от времени глаза, казалось, хранили не только память о былом, но и знание о том, что будет.

Лето в тот год выдалось на славу. Рожь вызрела рано, её дружно собрали, и теперь чистое, сухое зерно лежало в закромах. Главным же урожаем была репа — главная кормилица в доме. Её варили, парили, жарили, и в каждом виде была она сладка и сытна.
Вот в один такой день, рано поутру, отправились родители Маши и Вани за десять вёрст в большое селение на ярмарку. С вечера все вместе засыпали в большие конопляные мешки овощи на продажу и уложили их в длинную телегу. Поднялись затемно, часов в пять, и, быстро позавтракав, запрягли пару добрых хозяйских коней.
Вот и пора отъезда. Уже усаживаясь на воз, отец строго-настрого велел за хозяйством следить и бабушке помогать, а вечером за это им будут привезены подарочки. Ох, рады были ребята таким словам!
Вот и улеглась пыль от повозки. Завидев бабушку Арину у ворот, каждый из проезжавших селян вежливо снимал картуз и кланялся в знак почтения. Именно с этой-то минуты и начинается наша увлекательная история.
В это самое утро, когда бабушка Арина, по обыкновению своему, сушила в сенях целебные травы, Машенька с Ванюшкой слушали её неторопливые речи. Ванюшка всегда слушал, почти не моргая, подперев кулачком подбородок. А его сестрица два дела успевала сделать: и бабушку послушать, и в зеркальце, которое подарили родители, налюбоваться собой.
А в это время по тропинке, что петляла по высокому берегу лесной реки, шла странница. Мимо дома того хозяйского шла, да не местная она была — видно сразу.
Одежда на ней была странной, совсем чёрной, будто соткана из самой ночи. Голову покрывал плат, расписанный по тёмному полю синими диковенными цветами. Лепестки их извивались таинственными вензелями, а прожилки были прошиты серебряной да золотой нитями. Длинный плащ ниспадал до самой земли, не собирая на себе ни пылинки. Шла она не спеша, будто не ступала по земле, а скользила над ней. Взгляд её, тёмный и неотрывный, был устремлён прямо на их уютный дом. Птицы у реки вдруг замолкли, и даже ветер в вершинах деревьев затих, затаив дыхание.
Пройдя по тропинке до самого колодца, странница присела на скамейку возле куста рябины и, опершись на посох, застыла, словно ожидая чего-то.
Ванюшка, первым заметивший её в окно, прошептал:
— Бабушка, гляди-ка... вона кто идёт?
Бабушка Арина подняла глаза от вязания, посмотрела в окно — и нахмурилась, отложив работу. Лицо её стало серьёзным и сосредоточенным.
— Не «вона», а странница, внучек, — тихо поправила она. — Из дальних краёв гостья. Такие неспроста ходят. Машенька, дитятко, сбегай, узнай, не нужна ли какая помощь?
Маша, с трудом оторвавшись от зеркальца, вздохнула и побежала на улицу. Ванюшка — следом за ней.
Сделав несколько осторожных шагов, девочка робко вымолвила:
— Бабушка наша спрашивает, тётенька, не помочь ли вам? Не нуждаетесь ли в чём?
Странница медленно, будто против воли, подняла голову. Из-под тёмного плата, густого как полночь, на неё упал тяжёлый, прилипчивый взгляд — холодный и неотрывный, словно зимний лёд на лесном озере. Кожа на ее лице была бледной, почти прозрачной, а тонкие губы изогнулись в улыбке, что была похожа на сухой осенний лист.
— Какой братец-то у тебя славный, отроковица, — прошипела она, и слова ее повисли в воздухе, словно ядовитый туман. — Прямо не налюбуюсь этим пострелом. Давно я таких косточек не пробовала... А и ты, девица, еще не старишься, еще сладка поди, под репку печеную с водицей болотной...
Маша почувствовала, как по спине побежали ледяные мурашки, а в горле встал ком. Она инстинктивно отшатнулась, сердце заколотилось в груди, как перепуганная птица. И в этот миг к ним уже поспешала бабушка Арина, и без того насторожённое лицо которой стало суровым, как резная каменная глыба.
— Иди-ка, дитятко, посмотри огород, — тихо, но твердо сказала она внучке, не сводя глаз со странницы. — Нет ли там кур окаянных. Немедля!
И когда та, не медля ни секунды, бросилась прочь, прихватив за руку братца, Арина добавила, глядя в самые глаза незваной гостье:
— Что ж, видимо, не прохожая ты, а сюда тебя пути-дороги привели. И не с добром.
— Правда твоя, — странница усмехнулась, и усмешка эта была острой, как ежовая колючка. — Из-за тебя пришлось и страдать, и ноги бить, Арина. А всё потому, что слово твоё стало что дым пустой. Меня Он послал спросить: когда пришлёшь обещанное?
Бабушка сделалась неподвижной, словно высеченной из дерева. Стояла она, вцепившись в свой посох, и только глаза выдавали глухую, давнюю тревогу, что теперь прорвалась наружу.
Подбоченясь, подошла Арина к страннице вплотную, глаза её сузились в щёлочки.
— Иди своей дорогой, не зарься на чужое! — голос её звенел, как натянутая струна. — Не для тебя тут припасено!
Странница лишь губы скривила, будто уксусом поперхнулась.
— Слово дала, Арина, обещала! Он велел своё забрать. А ты же знаешь — не спрятать от Него ничего... А мне бы внучка твоего на стол поставить — румяного, с хрустящей корочкой... Сердечко девичье на углях поджарить, косточки на бульончик, а жирок перетопить на свечки ночные... Поделись, Ариша, что тебе людишки-то эти, что твои внучата? Мясо да кости, одна суета... А у меня в горшочке уж и белые коренья подросли, и травки шептуньи — только добавь дитятко в котёл!
Тут уж Арина не стерпела. Схватила она ковш с колодезной водой да как плеснёт в лицо прохожей! Брызги во все стороны полетели, а та так и ахнула, отскакивая.
— Ах ты, старая кочерыжка! — зарычала она уже вовсе не человечьим голосом. — Ну погоди!
И бросилась прочь от колодца, будто ветром сдутая. Только чёрный плащ её по земле волочился, да над нею вдоль реки вой протяжный пронёсся — то ли ветра завывание, то ли нечисти голос.
 
Бабушка Арина, завидев ту самую чёрную путницу у колодца, смутилась духом. Сердце её, многое повидавшее на веку, сжалось от дурного предчувствия. Не стала она медлить, подозвала внуков и наказала строго-настрого:
— Ныне на улицу не ходить. Не время.
Затворила она тяжёлые ворота на дубовый засов, а цепных псов сторожевых, Верного и Храбра, с привязи спустила. Ходили теперь псы по двору, насторожив уши, чуя недоброе.
К полудню стало вроде бы поспокойнее. Солнце пригревало, птицы запели вновь. Расслабилась Арина, подумала — может, и впрямь напрасно она встревожилась. Подошёл к ей Ванюшка, за руку потянул:
— Бабушка, а можно я на крышу взберусь? Голубей покормлю, на небо погляжу?
Пожалела его старуха, видит — мальчишка заскучал в четырёх стенах.
— Ступай, внучек. Только смотри, осторожней будь.
Только Ваня по приставной лестнице на горницу полез, как с реки вдруг крики послышались, шумные, тревожные. Мужики что-то кричали, руками махали.
— Смотрите, смотрите! Лебеди парнишку унесли!
Будто гром средь ясного неба грянул над домом. Бросились они с бабушкой во двор, запрокинули головы — и застыли, сердцем падая в бездну. Высоко-высоко, под самым небом, стая белых лебедей, словно грешная душа, уносила в свою тёмную сторону крохотную фигурку в синей рубахе. Только одна Ванюшкина шапка, сбитая ветром от могучих крыльев, бессильно лежала на тёсе...
— Ванюшка! — вскрикнула Машенька, выбегая на крыльцо.
Пусто было на небе, чисто, будто и не бывало там никого. Унесли гуси-лебеди Ваню. Унесли в свою сторону, в самую чащу нехоженую, откуда и солнце-то не всегда выглядывает.
Стоят бабушка с внучкой, пригорюнившись, глядят в пустоту. А в горнице теперь тишина, и нет в ней больше Ванюшиного смеха, и лежит на полу его резная деревянная птичка, так и недорезанная...

2. Тропинки тайные лесные.
----------------------------------
        А спустя час, когда гуси-лебеди скрылись в небесной дали с крохотной добычей, в доме воцарилось горе немое. Бабушка Арина, уронив седую голову на натруженные руки, беззвучно рыдала — вся её мудрая твердость вмиг рассыпалась в прах.
       Но Маша не плакала. Стоя посреди горницы, она сжала кулаки так, что побелели костяшки. Глаза же её, обычно ясные, горели теперь сухим, холодным огнём.
— Бабушка, — голос её прозвучал тихо, но с такой стальной твердостью, что Арина вздрогнула и подняла на внучку заплаканное лицо. — Я всё видела. Ты что-то ведаешь. Где Ваня? Что за нечистая сила за ним пришла? Говори правду. Я его вызволю, чего бы то ни стоило.
       В этих словах не было детской просьбы. Чудился в них вызов и нерушимая клятва. Взглянула Арина на внучку, и забилось в её глазах отчаяние, смешанное с горькой гордостью. Поняла старуха: время утаивать пришло к концу.

— Сядь, дитятко, — выдохнула она, сгорбившись. — Правду говорить стану. Горькую правду... Обо мне. О Черноборе, что в тёмном лесу силу копит, чья это проделка... чья длань ныне над братцем твоим простёрта.
И, глядя в полные решимости очи внучки, начала Арина свою исповедь.
— Знаю я, чьи это гуси-лебеди были, — голос её стал глухим, будто доносился из самой глубины времён. — Знаю, что унесли они Иванушку не куда-нибудь, а к Бабе-Яге, в её избушку на курьих ножках, что стоит в самой чаще Диких Лесов. А леса те — не наши, Машенька. Они в мире ином, по ту сторону тумана, куда ни конный, ни пеший не дорогу знает, а только птицы те проклятые.
Со вздохом тяжким призналась она, как в юности, горяча и безрассудна, сама была ведуньей — не только светлым травам покорялась, но и силам тёмным, пока не познала, сколь горька их цена и сколь прочны их оковы.
— И Яга-то та лесная, — прошептала Арина, — не сама по себе воеводствует. Служит она, костяная нога, тому самому Чернобору, о коем сказывала. Это его воля её гнет, его силу ей даёт. И посланница, что на гусях-лебедях примчалася — от него же, злодея, от его темной власти.
— И вот, пожелала я уйти от дел тех, к жизни простой, человеческой прильнуть. Но пути назад не бывает. Чтобы разорвать путы, пришлось мне идти на сговор с самим Чернобором, что в чащобе непролазной корни свои гнездит. С ним и заключила я договор, что с тех пор над родом нашим, словно туча чёрная, и висит...
— Готовила я к этому дню Ванюшку, учила его уму-разуму, смекалке... Но тайно... тайно готовила и тебя, Машенька. Не зря я в тебя и расторопность, и стойкость вкладывала. Не зря твой характер, будто булат, закаляла. Ведало сердце — не за прялкой тебе сидеть, а биться со тьмой. В тебе, дитятко, не девичья слабость, а сила моя старая, дремлющая, ныне просыпается.
Так, в горнице, пропахшей травами да страхом, и закончилось детство Машенькино.
       Будто в опустевшем мире оказались они теперь. Бабушка Арина, совсем согнувшись под тяжестью горя, смотрела на Ванюшкину деревянную птичку. Казалось, ещё миг — и рассыплется она от непосильной тяжести. Но вдруг старуха выпрямилась. Медленно, с хрустом в костях, поднялась во весь свой невысокий рост. И смахнула с лица слёзы тыльной стороной ладони, словно стирая с себя и слабость, и сомнения, и саму старость.
— Нет, — прозвучало тихо, но с той крепостью, что стены подпирает. — Не отдам я внука на растерзание тёмной силе.
Повернулась она к Маше. И девочка увидела в её глазах не старую бабку, а ту самую Арину-ведунью, что когда-то не побоялась бросить вызов самому Чернобору.
— Подойди-ка ко мне, дитятко.
Маша, всё ещё в оцепенении, сделала шаг вперёд.
— Неспроста Ваню забрали, — заговорила Арина, и голос её зазвучал глухо, будто из-под земли. — Душа светлого дитяти для них — что родник живой воды для почерневшей от зноя земли. Сломают его волю, подчинят себе — и станет мой Ванюшка живым ключом, что отопрёт дверь для самого ужасного зла.  Вот для этого я и готовила тебя, внучка, — Арина положила свои старческие, иссечённые морщинами руки на её сжатые кулачки. — Твою прямоту, твой упрямый нрав, твои ясные очи, что видят суть. В тебе моя сила, старая, дремавшая, ныне просыпается.
      Подошла она к резному сундуку. Достала оттуда и возложила на стол две вещи: маленькую, тёмную, будто опалённую огнём, деревянную бусину и лебединое перо.
— Это — часть «Сердца Леса», оберега, что сковывал мощь Чернобора. Она всегда была с Ваней, зашита в его подушку. Она — ниточка, что связывает его с домом. А это, — ткнула она сухим пальцем в перо, — твой путеводный огонёк и моя помощь. Возьми их.
Маша бережно приняла обе вещи. Бусина оказалась на удивление тёплой, а перо — невесомым.
— Что же делать нам, бабушка? — выдохнула она, и в голосе её прозвучала сталь, какой не бывало у вчерашней Машеньки.
— Нам? — Арина горько улыбнулась. — Нам, внучка, идти. Не мешкая. Пока ниточка не порвалась. Бусину — за пазуху, перо — в руку. И слушай мой наказ. Дорога предстоит страшная. Пойдём по тропе, что в самую чащу ведёт. И что бы позади нас ни кричали, ни шептали, ни звали родным голосом — не оборачивайся. Это нелюдь лесная пытается душу смутить, с пути своротить. Только вперёд гляди, только на тропу. А я буду рядом. Чуть рука с пером теплом пойдёт — знай, я подсказываю тебе дорогу. А в самый тёмный час… я и сама явлюсь, чтобы помочь.
Маша кивнула, сжимая в одной руке тёплую бусину, а в другой — лёгкое перо.
— Идём, бабушка.
Арина накинула платок, взяла в руки свой посох и, не оглядываясь на опустевший дом, вышла за порог. Маша — следом. Но повела старуха её не к калитке, а вглубь их же собственного сада, к старому могучему дубу, в стволе которого зияло дупло, похожее на тёмный глаз.
— Куда мы? — удивилась девочка.
— Прямой путь — для прямых взглядов, — пояснила бабушка. — А нам с тобой нужен путь хитрый, что от лихих глаз скрыт. Лесные тропы теперь полны стражей Чернобора. А вот есть другие тропы — те пока чисты. И помни, внучка, в сказке время бежит иначе. За час наш мирной жизни тут и день и ночь могут там пролететь. Нам нужно вернуться к вечеру, пока родители твои не вернулись. Им знать эту тайну не положено, иначе беда может случиться — всё им самим придётся делать, а к такой ноше они не готовы.
      Бабушка Арина подвела Машу к старому дубу-исполину, что стоял на краю сада, будто бы охраняя границу между миром людей и миром дикой чащи. Дуб был могуч и древен, кора его была испещрена глубокими трещинами, а в его мощном стволе зияло дупло — темное и бездонное, словно взгляд в самое сердце древности.
— За мной, внучка. Иди смело, не бойся темноты. Это не конец, а начало нашей дороги, — сказала Арина, и ее голос прозвучал как-то по-новому, молодо и твердо.
      Она сделала шаг в черноту дупла, и Маша, крепко сжав в одной руке теплое перо, а в другой — деревянную бусину, последовала за ней, ухватившись за складки бабушкиной понёвы.
       И тут случилось чудо. Едва они обе скрылись в прохладной тьме, пространство вокруг сжалось, закружилось, и Маша почувствовала, как ветхая одежда под ее пальцами вдруг стала грубой тканью, а сгорбленная спина бабушки выпрямилась. Вспыхнул странный, мерцающий свет, идущий будто изнутри самой Арины, и в его сиянии Маша увидела не старуху, а молодую женщину с длинной темной косой, гордым станом и глазами, полными огня и бесстрашия. То была Арина-ведунья, какой она была в годы своей юной силы.
— Видишь? Сила еще не ушла, — прозвучал в темноте ее молодой, звонкий голос, и ее крепкая, уверенная рука потянула Машу вперед.
       Это длилось всего одно потрясенное сердцебиение. Они сделали еще шаг, и свежий ветер ударил им в лица. Молодой облик Арины растаял, как туман, и снова перед Машенькой стояла ее знакомая бабушка, но в ее глазах все еще тлела искорка недавней мощи.
       Они стояли уже в совершенно другом лесу. Воздух был густым и влажным, пахнущим прелой листвой, сырой землей и смолой хвойных исполинов. Сосны здесь были выше и толще, их стволы поросли седым мхом, свисавшим, как бороды древних старцев. Свет сквозь частые ветви пробивался с трудом, окрашивая все вокруг в зеленоватые, полумрачные тона. Тишина была звенящей, настороженной, будто сам лес прислушивался к непрошеным гостям.
— Это Черноборово пограничье, — шепотом сказала Арина, и её голос снова стал старческим, но обрёл новую твердость. — Здесь тропы живые. Они могут вести, а могут и завести. Смотри в оба. Ничего не бойся, иди смело вперёд, не оглядываясь. А я... я теперь стану незримой, но всегда буду рядом с тобой, Маша.
       Она указала посохом на едва заметную тропинку, петлявшую между корней, — и тут же растворилась в воздухе, словно её и не было.  Перо в руке Маши пульсировало ровным, успокаивающим теплом, указывая верное направление. И пошла Маша одна лесом тёмным, а сзади всё голоса разные слышались, да завывание недоброе. Но шла она смело, не оглядываясь, как бабушка наказывала. Она указала посохом на едва заметную тропинку, петлявшую между корней. С каждым шагом знакомый мир оставался все дальше, а вокруг сгущалась подлинная, неигрушечная магия. И вскоре лес начал проверять их на прочность.
      Сначала сзади послышался тихий, настойчивый зов, похожий на голос матери: «Машенька, вернись, холодно тут...» Девочка инстинктивно замедлила шаг, но бабушка пошептала откуда-то:
— Не слушай. Это морока. Иди вперед.
Потом из чащи донесся плач, точь-в-точь как у Ванюшки. У Маши сжалось сердце, но она, закусив губу, лишь крепче сжала в ладони братнюю бусину и шагала не оглядываясь.
        Тропа вела их все глубже. Воздух становился все тяжелее, а тишину теперь разрывали непонятные шорохи и щелчки. Вдруг Маша почувствовала, как перо в ее руке дрогнуло, а его свет стал чуть ярче. Она подняла глаза и увидела, что они выходят на небольшую, заболоченную полянку. Посреди нее, у самого края черной, пузырящейся топи, лежал огромный валун, покрытый мхами. И на этом валуне сидел старичок-домовой, Проша, с лицом, исчерченным глубокими морщинами отчаяния. А вокруг него висел невидимый, но ощутимый гул-гром, скрежет-звон, что исходил от беса Шума-Гама, прихвостня Чернобора.
        И окружен он был невидимой силой — гулом-громом, скрежетом-звоном, что исходил от беса Шума-Гама, Черноборова прихвостня. От такого гвалта дух домового, к тишине да порядку привычный, совсем изнемогал, едва дышал.
       Увидела это Маша, сердцем сжалась. Не испугалась, подошла смело, перо путеводное к груди прижала и запела тихую песню — ту самую, что бабушка над Ваниной колыбелью певала. Голос ее, чистый да ясный, словно родничок в глухом лесу. Умолк Шум-Гам, отступил, не стерпел такой красоты.
       Вздохнул домовой полной грудью, очнулся, смотрит на девицу, как на ангела небесного:
— Спасибо тебе, красна девица, за тишину твою. Куда путь-дорогу держишь?
— Иду я в поисках братца Иванушки, что гуси-лебеди унесли. Да вот долго уже бреду, а конца пути не видно.
— Возьми же от меня совет: не ходи тропой, что вереском поросла, там нечисть сторожит, в самую темную пасть к ней попадешь. Сверни на ту, что папоротником прикрыта, — она прямая, ко Избушке на Курьих Ножках тебя выведет, хоть и невидная с первого взгляда.
      Сказал старичок-домовой и тут же под корнем кедровым в норе барсучьей укрылся. И пошла Маша далее, совету домового внемля. А на пути ее встал сам хозяин лесов — Леший, старик седой, а по лесу ему и счету нет годам. Да не грозный он был, а жалкий да несчастный: кружил на одном месте, как белка в колесе, руками размахивал, за ветви цеплялся, сам себя бранил:
— Забыл! Все тропы свои позабыл! Не найти мне выхода!
       Навел на него чары Морок-Суховей, слуга Черноборов, лихой да коварный. Заставил Лешего в его же владениях, как в клетке, кружиться, тропы родные от него же скрывать. Догадалась Маша, сердцем чутким поняла, что делать. Обошла его трижды, как водится в старину, и горсть землицы родной ему протянула:
— На, дедушка, земельки родной, может, вспомнишь, кто ты есть.
Рассеялась чара, прояснился ум Лешего. Глаза его прояснились, смотрит на Машу с изумлением:
— Выручила ты меня, дитятко, от напасти лихой! Освободила от морока окаянного! Куда же идешь-то местами погибельными?
Все ему поведала Маша. Подумал Леший, бороду седую погладил, молвил:
— Прими же от меня помощь!
Свистнул он, и выбежал из-под кочки зайчишко, ушки торчком, глазки бойкие.
— Следуй за ним, — наказал Леший. — Не подведет. Проведет он тебя тропами потаенными, где ни одна живая душа, кроме зверья лесного, не ходила, и где стража Черноборова и не ступала. Прямо к опушке, где Баба-Яга костяною ногою тропу протаптывает.
       Дорога к избушке Яги лежала через Гибельное Болото. Воздух здесь был густым и сладковато-гнилостным, а с серой воды поднимались пузыри, лопаясь с тихим вздохом. Шагать приходилось по зыбким кочкам, едва видным в предрассветных сумерках.
       Внезапно тишину разорвал приглушённый, яростный рык. Маша замерла, вслушиваясь. Звук шёл не с тропы, а из заросшей топи слева. Осторожно раздвинув осоку, она увидела его.
       В западне из чёрных, живучих корней, похожих на щупальца, билось странное существо. Оно было слеплено из ила, тины и речного гравия. Его тело, больше похожее на груду мокрых валунов, было опутано тугими петлями, которые пульсировали тёмным светом и с каждым движением впивались глубже. Это была третья беда — Водяной.
      Увидев Машу, он зашипел, и его глаза-лужицы полыхали зелёной яростью.
— Чего уставилась, сухоножка?! Иди своей дорогой, пока я тебя за босые пятки в трясину не утянул!
       Но Маша разглядела за злостью отчаяние. Эти корни были не болотными, а тёмными, чахлыми — паутиной Чернобора. Они высасывали из него силу, медленно превращая в камень.
— Я могу помочь, — тихо сказала она, не зная, чего ждать в ответ.
— Помощь?! — прохрипел Водяной. — Мне, царю топи, помощь сухопутной букашки?! Да я... — но его гневный монолог оборвался стоном, как ещё одна петля сдавила его каменное плечо.
      Маша не стала его слушать. Она подошла ближе, рискуя провалиться. Она помнила бабушкины сказки: такие чары боятся живого, чистого сердца. Не раздумывая, она протянула руку и коснулась ближайшего корня. Не чтобы сорвать его, а с жалостью, как будто гладила больное животное.
— Держись, — прошептала она. — Ты же сильный. Ты должен держаться.
Из её пальцев, самих того не ведая, струился едва уловимый золотистый свет — тот самый, что позже разбудит брата. Корень, которого она коснулась, дёрнулся и ссохся, рассыпаясь трухой. Водяной ахнул от неожиданности.
       Маша, не останавливаясь, обошла его, касаясь одной петли за другой. Её ладони горели, а в глазах стояли слёзы — но уже не от страха, а от странной боли за это грубое, несчастное существо. Когда лопнула последняя петля, Водяной рухнул в воду, поднимая фонтаны брызг. Он отплыл, тяжело дыша, и уставился на Машу с немым потрясением. Его ярость исчезла, сменившись глубоким, непонимающим взглядом.
— На кой ляд? — прохрипел он, и голос его булькал, как вода в омуте. — Я б тебя не вызволял... Я б... взирал со стороны.
—  Ты в западне томился, — просто ответила Маша. — А всякому, кто в неволе, воля надобна.
Она повернулась, чтобы уйти, но его голос, уже беззлобный, остановил её.
— Отроковица!
      Маша обернулась. Водяной что-то сжимал в своей мшистой лапе. Это было маленькое, отполированное водой голубоватое стёклышко, висящее на прочной болотной траве.
— Прими... Свисток . Коли... коли придешь на воду мою — подуй в него. Единый раз. Мы долги помнить горазды.
       И с этими словами он бесшумно ушёл под воду, не оставив на поверхности ни единого пузыря. Маша сжала в ладони прохладный камешек. Она не знала, пригодится ли он. Но теперь у неё был ещё один странный союзник в этом тёмном лесу.
       Так и прошла Маша путями потаенными, а в руках ее бережно согревалось перышко лебединое, что безопасную дорогу указывало. И привел ее зайчишка  прямиком к той самой поляне, где стояла Избушка на Курьих Ножках.

   3. Избушка  на Курьих Ножках.
      ---------------------------------------
В самой глухой чащобе, куда не ступала нога человека и куда солнечный луч боялся заглянуть, притаилось царство древнее. Здесь, среди вековых деревьев, что стояли словно заколдованные стражи, возвышалась Избушка на Курьих Ножках. Не просто дом, а живое существо, хранящее вековые тайны.
Воздух здесь был густой и тяжёлый, напоенный ароматами влажного мха, перепревшей хвои и дурманящим дыханием болотных цветов. Исполинские сосны, укутанные в седые мантии лишайников, застыли в безмолвной охране этого места. Землю устилал пушистый ковёр из векового опада, а в зелёноватом полумраке, словно чёрное зеркало, лежало лесное болотце. Воды его были неподвижны и черны, а над поверхностью стлался молочно-белый туман, холодный и влажный, как дыхание самой смерти.
В центре этого заколдованного царства, на причудливо изогнутых курьих ножках, стояла она. Избушка эта скривилась от времени, поросла мхом и древесными грибами, а её слепые оконца-щелки казались глазами спящего чудовища. Лишь скрип поворота нарушал гробовую тишину, возвещая о том, что страшная хозяйка близко.
Внезапно воздух разрезало мощное хлопанье крыльев. То возвращались к своему логову гуси-лебеди — верные приспешники тёмной волшбы. Ослепительно белые, почти призрачные в полумгле, они не издавали привычного птичьего гогота. Их голоса звучали как древнее, утробное шипение, словно из глубины веков доносился шёпот самой погибели.
Словно живое, понеслось лебединое перышко над узкой тропой, а за ним, затаив дыхание, спешила Машенька. Кругом творилось неладное: из чащи доносился ледяной хохот леших, из-за кочек тянулись склизкие руки кикимор. Но девочка, закусив губу до крови, неотрывно следила за белым путеводным огоньком и твердила бабушкин наказ: «С тропы не своди очи, дитятко!»
И вывело её перо на круглую поляну, будто на ладонь невидимого великана. В центре возвышалась избушка, от вида которой захватывало дух. Стены её были сложены не из брёвен, а из сросшихся меж собой корявых стволов, словно сама чаща породила это жилище. Высокая, островерхая крыша сверкала пластинами берёсты, а на самом коньке, вместо обычных коньков, восседали черепа. В их пустых глазницах мерцал неживой, зеленоватый огонь, освещая поляну призрачным сиянием.
— Помоги, освободи меня, Машенька! — донёсся из-за избушки голос Иванушки.
Сердце её ёкнуло, и она кинулась туда, но тут же из теней выскочили стражи-гуси. Окружили Машу, шипя утробно и хлопая крыльями. Вожак уже вытянул шею для удара, но его чёрный глаз уловил в воздухе знакомый знак — лебединое перышко в её руке. Он замер, отступил, и вся стая утихла, скрывшись в тенях. Передохнуть ей было не суждено. С грохотом ломающихся сучьев на поляну опустилась дубовая ступа, а в ней, поднявшись во весь рост, стояла Баба-Яга.
— Фу-фу! Русским духом пахнет! — проскрипела она, озираясь горящими глазами. — Кто тут без спросу?
Маша спрятала перо за спину и громко ответила:
— Я за братцем своим, за Иванушкой, пришла! Знаю, у тебя он!
Яга скрипуче рассмеялась.
— А ты смелая, вся в бабку свою Арину! Может, отпущу я вас, а может, останетесь на закусочку.
— Может и съешь? — бесстрашно ответила Маша. — А не боишься, что мои косточки поперёк твоего горла встанут?
Яга, поражённая дерзостью, отшатнулась, а затем громко расхохоталась.
— Ну и девица! Что ж, посмотрим... Избушка, избушка, повернись к лесу задом, ко мне передом!
Изба заскрипела протяжно по старчески и тут же развернулась на мете, переставляя корявые ноги –корневища. И тут же образовалась дверь тесовая ступеньки лесенки. Изба изнутри оказалась просторнее, чем снаружи. Маша, вспомнив наказ, поклонилась в красный угол, а потом — в сторону печи.
— Здравствуй, избуша-матушка, прими гостью!
Яга, собиравшаяся язвить, замерла с приоткрытым ртом. А в ответ по срубу прошёл одобрительный скрип.
Воздух в горнице был густой, пропахший дымом и сушёной полынью. Стены из почерневших брёвен, казалось, дышали. На них висели связки трав, лапки лягушек и пучки корешков. В переднем углу стоял Чур — страж границы между мирами, а на полке — деревянные идолы, чьи глаза-угольки следили за Машей.
И вот капище ожило. Печь сама распахнула заслонку, и по воздуху выплыли ухват с дымящимся горшком и лопата с лепёшками.
— Гости на порог, а у меня уж и хлебы на стол плывут, — усмехнулась Яга.
Волшебство набирало силу: берестяной туес сам наполнился сытой, а глиняная дежа выплеснула на стол новые караваи.
— Ну так как, красна девица? Готова выкуп за братца положить? — впилась Яга в Машу взглядом. — Ешь, пей. Правда, смотри в оба... Иной раз и похлёбка куснуться может.
Ужин прошёл в гнетущем молчании, нарушаемом лишь чавканьем да причмокиванием старухи. Яга ела не просто жадно — она поглощала пищу с каким-то древним, звериным упоением. Но сперва, к удивлению Маши, она вдруг швырком поставила перед девочкой глиняную миску с дымящейся овсяной кашей, щедро политой деревенским маслом, и деревянный ковшик с ягодным взваром.
— Травись, красна девица, — буркнула она, не глядя. — Не сказано, что Баба-Яга гостей морить должна. А уж коли судьба тебя ко мне принесла...
Она не договорила, лишь усмехнулась в свою склизкую похлёбку, от которой тянуло сыростью погреба и чем-то ещё — горьким, как полынь, и терпким, как кора векового дуба.
И пока Маша осторожно пробовала добрую, простую еду — а каша оказалась на удивление вкусной, пахшей солнцем и чистым зерном, — сама старуха принялась за свои диковинные яства. Сперва она хлебала прямо из горшка тёмную похлёбку, в которой плавали сушёные мухоморы, корешки и то ли куски мяса, то ли сушёные лягушачьи лапки, громко причмокивая и облизывая пальцы. Потом принялась за чёрный хлебец, испечённый из мха и сосновой коры — ломала его грязными ногтями и обмакивала в чару с густой сытью, пахнущей болотной ржавью и гнилыми орехами.
Со стола исчезали и иные яства, что сами приплыли к ней в берестяных плошках: лепёшки из папоротниковой муки, от которых в воздухе стоял горьковатый дух старого леса; варёные желуди в оболочке из липкого берёзового дёгтя, блестевшие, как смола; какие-то серые грибы, шевелившиеся на тарелке, будто ещё живые.
— А мне-то негоже с тобой одной сытью запивать! — буркнула она и, не вставая, швырком поставила рядом с собой другой ковш. Тот сам наполнился мутной жидкостью, пахнущей как перебродивший хвойный сок с примесью полыни и ещё чем-то острым, от чего у Маши защекотало в носу. Отпила она залпом, громко крякнула и принялась грызть какие-то сушёные стручки, хруст которых стоял в тишине, словно кости ломаются. Казалось, в её худое тело вмещалось втрое больше, чем в здорового мужика-пахаря.
Наконец, облизав последнюю крошку с ладони, она с грохотом отодвинула пустую миску. Её глаза блеснули в полумраке, как у сытой совы.
— Вон там, под оконцем, спать ляжешь, — ткнула она костлявым пальцем в лавку, где лежала охапка сухого папоротника, пахнущего пылью и грустью. — Утро вечера мудренее. Завтра поутру спрашивать стану!
И в её голосе прозвучала такая неотвратимая угроза, что Маша почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Ночь в избушке Бабы-Яги только начиналась.
Она, кряхтя, взобралась на печь, повернулась к стене, и через мгновение изба наполнилась оглушительным храпом — с присвистом, бульканьем и скрежетом, будто в горле у неё закипала смола и ломались сухие сучья.
Маша, обессиленная, устроилась на указанной лавке. Тяжёлые думы о брате смешивались с этим адским концертом и ночными шорохами избушки, где каждая щель словно дышала и шептала.
Очнулась она от лунного света. В оглушительной тишине Яга тенью метнулась к порогу. Маша, повинуясь тревожному зову, подкралась к окну. Воздух за частоколом был липкой духотой. Луна сочилась ядовитым светом, выедая из тьмы острые колья. Среди них стояла Баба-Яга. К ней из-под земли просочилась Тень — гуще мрака, холоднее ветра.
— Готовь дитя, — прошипел голос, похожий на шелест листьев. — Чёрному Хозяину потребны его русые пряди и сок молодости.
Яга мотнула головой к выворотню — дереву, чьи корни сжимали каменную темницу, где томился Иванушка.
— Не расплескала. Семь копий на страже. Не подступятся.
— Подступлюсь я, — отозвалась Тень. — И возьму не только его. Возьму память о солнце. Останется мешок с костями. Ты же получишь ключ от уз, что тебя сковали.
— Знаю. Мне — свободу от пут. Ему — свободу от жизни. Вам — ключ от жизни его.
— А сестра его? Не встанет ли поперёк дороги?
Плечи Яги дёрнулись от смеха.
— Помешать? Нет уж. Час её пришёл. Пора печь зажигать. Будет к ужину похлёбка... С одной потрошинкой лишней.
Слова эти ударили Машу, словно обухом. Теперь она всё поняла. Маша услышала, как Баба-Яга вернулась в избу и вновь захрапела на печи. Потом поднялась затемно, когда первые петухи в сёлах ещё не пропели. Старуха не смотрела на неё, копалась в своих закромах, скребла по полу клюкой. Она явно куда-то собралась, а затем Маша услышала, как Яга обратилась к Коту-Баюну.
— Спишь, дармоед недоделанный? Ладно. Слушай сюда, Котофей Иваныч! Гостью стереги! Волосом с неё не упади, шерстинкой не подавись. А коли сбежит… сам знаешь, на что твою бархатную шкурку пущу.
И, не сказав больше ни слова, не взглянув в Машину сторону, вышла. Через мгновение послышался скрип, и ступа с противным гулом рванула в небо, затянутое свинцовыми тучами. В избе воцарилась тишина. Маша лежала, притворяясь спящей, и чувствовала на себе тяжёлый, неморгающий взгляд. Кот-Баюн, огромный, как молодой барашек, уселся на пороге, завернув вокруг себя пушистый хвост. Его зелёные, с вертикальными зрачками глаза светились в полумраке холодным фосфорическим блеском. Он не мяукал, не урчал. Он просто смотрел. Сторожил.
Тишина в горнице избушки на курьих ножках сгустилась, словно кисель остывший. Под взглядом Кота-Баюна каждая секунда тянулась, будто год. Маша боялась пошевелиться, боялась дохнуть громко.
И вот, когда очи её отяжелели и разум затуманился, в самом тёмном углу, где тени гуще всего лежали, возникло свечение слабое. Не ярче светляка, но облик принимало. То был домовой Проша, по преданьям, прятаться умеющий. Редко являлся, а уж теперь — под самым носом у стражи лохматой.
Явился он не весь — лишь очи совиные, тревогой полные, да ладошка полупрозрачная, что к челу Машиному прикоснулась. Было прикосновение то прохладно, будто вода родниковая, и развеяло оно дурман страшный.
— Восстань, дитя неспящее! — прошелестел голосок в уме её, словно шуршанье листвы сухой. — Хозяйка к Сердцу Каменному путь направила к Черной Ключнице, ступу волю дав. Но слуги её уж на подходе. Лес шевелится. Кот сквозь сни видит, но я скрою тебя от взора его. Недолго.
Кот на пороге не двинулся, но уши его насторожились, словно рябь в воздухе уловили.
— Как бежать? Дверь на запросе, окно под замком, — в отчаянье подумала она, взор по стенам меча.
— Не дверью и не окном бегут из избы на курьих ножках, — прошелестел у самого уха знакомый голосок. Маша обернулась и увидела домового Прошу, сидевшего на прялке в красном углу. — Вон за той прялкой, в срубе, есть трещина. Не простая трещина — то врата. Ступишь в них — окажешься на дворе. Но не мешкай! Путь тот недолог, морок спадет и Кот-Баюн почует!
Сердце Маши забилось чаще. Подобравшись к углу, она отодвинула старую прялку, всю в пыли вековой. Провела ладонью по срубу — и вдруг пальцы её наткнулись на шероховатость. Присмотревшись, она узрела: одна из трещин в древесине была пряма неестественно, будто прорезана резцом, и так черна, что взгляд в ней тонул. И тянуло из неё запахом сырой земли, прели и древности.
Не раздумывая, Маша шагнула в черноту.
Холод обжёг кожу. Мир перевернулся. Исчез пол, пропали стены. Летела она, либо падала, сквозь вихрь красок и звуков, до неузнаваемости искажённых. В ушах звенел перезвон колокольный, смешанный с воем ветра. Длилось сие миг, а может, вечность. И вот — толчок. Очутилась она на дворе, у самых ног избушки. Рядом, подмигнув, возник домовой Проша.
— Бежим! — схватил он её за руку и потянул к зарослям на краю поляны.
        Но было поздно. Из тени леса уже выходила стража крылатая. Сам главный Гусь-Лебедь, пригнув к земле змеиную шею, шипя сердито, направился к ним. От утробного шипения кровь стыла в жилах. Но в тот миг Маша услышала тихий шёпот, идущий от тёплого пера в её руке: «Не бойся, Маша. Протяни ему перышко...»
        Когда вожак был уже в двух шагах, сверкая чёрными глазами-бусинами, Маша вытянула руку. На её ладони лежало лебединое перо, пульсирующее мягким светом.
        Гусь замер. Его шея выпрямилась, свирепый блеск в глазах угас, сменившись почтительным изумлением. Он склонил голову, едва касаясь клювом пера, будто принося клятву верности. Затем отступил, развернулся и так же величаво, не оглядываясь, скрылся в лесной чаще. Вся стая, словно по незримому приказу, последовала за ним.
        Сердце Маши забилось от надежды. Она кинулась к страшному выворотню. И тут увидела его — не каменную темницу, а клетку, сплетённую из ветвей черёмухи. Внутри, на мягком ложе из изумрудного мха, спал Иванушка. Он был бледен, как лунный свет. Его русые волосы и синяя рубаха были усыпаны мелкими белыми лепестками, словно нежный зимний иней покрыл его в разгар весны. Он казался не пленником, а частью этого заколдованного уюта.
        Маша протянула руку, но упругие прутья черёмухи плотнее сомкнулись, тихо шелестя. Клетка была живой и не поддавалась силе. Отчаяние снова подступило к горлу. Но тут её взгляд упал на лебединое перо. И Маша вдруг поняла. Она медленно, с безграничной нежностью, протянула руку и коснулась пером спящего брата в просвет между прутьями. Провела по его щеке, сметая лепестки, и прошептала:
— Иванушка, братец, проснись. Я пришла за тобой.
        Иванушка вздохнул глубже, и его веки дрогнули. В тот же миг тёплый свет от пера перекинулся на ветви клетки. Древесные прутья, коснувшись этого сияния, вздрогнули. Они не сломались — они мягко и бесшумно разошлись сами, как расступаются утром лепестки цветка. Ветви скользнули в стороны, освобождая путь, и замерли, превратившись из темницы в безобидный венок на мху.
Клетка открылась. Не силой, а сердцем горячим.
        Маша осторожно взяла брата за руку и повела его прочь. В этот миг из леса, бесшумно, как призраки, вышла вся стая. Вожак сделал шаг вперёд, и в его чёрных глазах не было ни злобы, ни покорности — лишь глубокая, неизъяснимая печаль и тихая решимость.
«Он тоже был обманут, дитя, — прошептал голос бабушки. — Некогда вольные птицы, он и вся его стая были прокляты Чернобором. Твоё перо... оно напомнило им о том, какими они были прежде. Они не враги твои. Они — такие же пленники.»
И тут Вожак низко склонил голову, подставляя спину. Вслед за ним так же покорно и величественно склонились ещё два самых крупных гуся.
— Садись, дитятко, — сказал Проша, подталкивая Машу. — Они донесут вас до опушки. Себе — во искупление, вам — в благодарность.
С последними силами Маша взобралась на спину Вожака. Домовой усадил Ваню на спину второго гуся. Вожак взмахнул могучими крыльями, и они понеслись над тёмным лесом. Но едва они оторвались от земли, как из избушки раздался звук, от которого кровь стыла в жилах.
«Мяу-у-у-у-у... Хозяюшка-а-а! Упускают!» — проревел Кот-Баюн, и его голос, чудовищный и древний, впился в ночь.
С грохотом пала ступа Яги с небес! На пороге, освещённая адским заревом, стояла Баба-Яга.
— Ворочайтесь! — закричала она, потрясая посохом. — Затопчите их!
Но было поздно. Птицы, почуяв свободу, лишь громче закликали, уносясь в предрассветную дымку. Яга в бессильной ярости швырнула им вдогонку помело. Увидев, что гуси-лебеди обратились против неё, она не просто закричала в ярости — она пустилась в странную, прыгающую пляску, вычерчивая посохом круги на земле.
— Ах так?! — взвыла она. — Мои же слуги? Так получайте же!
— Лес, встань на дыбы! Земля, всколыхнись! Духи тьмы, мне в помощь!
Она металась по поляне, и с каждым её словом чаща вокруг начинала оживать злой, угрожающей жизнью.
— Плети болотные, вязкие да липкие!
— Дерева, руки распустите, путь им преградите!
— Туманы, духи забвения, разум им отымите!
— Топи, затяните в объятья свои!
— Корни-удавки, за пятки хватайте!
— Сеть паутинная, пелена слепая!
— Ветер, встречный и злой, их назад возвращай!
— Морок, чары обманные, путь ложный покажи!
Испытания обрушились на беглецов все разом. Гуси, ведомые внезапно проснувшейся волей к свободе, отчаянно бились против стихий. Они петляли, уворачивались от цепких пут, резко взмывали вверх, едва не задевая сплетённые ветви.
— Лети, моя стая, не слушай, не смотри! — мысленно молила Маша, прижимая к себе Ваню.
Яга, видя, что чары её разбиваются, впала в настоящую ярость. Но против Яги был сам лес. Старый Леший, хоть и боялся Яги, сердцем потянулся к детям и стал помогать исподтишка. Яга в злобе металась, но тщетно. Когда ступа уже настигала детей, путь им преградила вздувшаяся река. Вода кипела чёрной пеной.
— Куда же вы? Река-матушка и мне послушна! — просипела Яга.
        В отчаянии Маша нащупала на шее прохладный свисток — дар Водяного. Она дунула в него. В ответ река вздохнула. Огромная, тёмная волна поднялась позади детей и обрушилась на Ягу, утянув в пучину. В последний миг Маша увидела в пене мшистое лицо с понимающими глазами. Долг был возвращён. Вода успокоилась. Свисток рассыпался в пыль. Маша, собрав последние силы, подхватила брата и побежала к опушке.
        Когда стая вырвалась на солнечную поляну и рухнула на траву, Маша, едва держась на ногах, опустилась под корни старого кедра. Гуси-лебеди не улетели. Они выстроились перед ними. Вожак склонил шею в глубоком поклоне и издал пронзительный, чистый крик — прощание и благодарность. Вся стая подхватила его, и воздух наполнился их многоголосым кликом.
        Птицы поднялись в воздух и сделали над поляной три широких круга, их белые крылья сияли в солнце. Затем они повернули на восток и, превратившись в белое облачко, растаяли в утренней лазури. Навсегда свободные.
 
      4. Побег.
     ---------------
       А тропинка, будто живая, вела их всё дальше, извиваясь прихотливым узором меж вековых деревьев. То ныряла она под могучие корни дубов, что подобны были спинам спящих драконов, то взбегала на пригорки, усыпанные серебристым мхом. По краям её, в бархатной тени, горели бледные огоньки ночных фиалок, а ветви плакучих берёз склонялись до самой земли, словно указывая путь. Воздух здесь был густой, напоенный ароматом хвои и мёда дикого дягиля, и казалось, сама природа, затаив дыхание, помогала беглецам.
       Сперва зашелестели вершины древ-исполинов, хоть ветра в степи не было ни на духу. Потом с разных сторон послышался треск сучьев — тяжкий, мерный, словно ломаются в лесу кости. Из чащи тёмной, на опушку, выползли первые твари — лесовики-корчевики, существа, свитые из корней столетних да глины сырой. Очи у них тлели, как уголья в пепле, а голоса шипели, будто ужи ядовитые.
         Было их пока негусто, но ведала Маша сердцем — то лишь первая посылка тёмная. Где-то позади, набирая прыть лихую, неслась по лесу ступа костяная, ведомая слепой яростью Бабы-Яги. Уж туманы-обманщики начали виться над лесными топями, ткучи образы ложные, чтобы с пути сбить душу христианскую. Совы-наседки ведьмины да вороны-лазутчики Чернобоговы разлетелись по всему лесу нечистому, словно чёрная туча, в поисках беглецов.
        Казалось, вот-вот и они выйдут к знакомым местам. Но чем дальше Маша и Ваня бежали, тем непонятнее и враждебнее становился лес. Тропа, по которой они шли, начала вести себя как живая: то она извивалась, как уж, уводя в сторону, то вдруг закручивалась в хитрую петлю, возвращая их к той же самой раскисшей сосне, то ныряла в глубокие овраги, которых раньше не было, то безнадежно терялась в русле внезапно появившихся ручьёв. Лес вокруг словно ожил и сознательно путал их, не выпуская из своих цепких объятий. Маша крепче сжала в руке перо, но оно пока оставалось просто тёплым — этот обман был делом рук местной нечисти, а не прямой угрозой, требующей вмешательства бабушки Арины.
Они заплутали. Понастоящему, безнадежно заплутали.
       Именно тогда, в самой чаще, где стволы деревьев сплелись в непролазную стену, а под ногами хлюпала топь, они и наткнулись на Кикимору Болотную, которая горько плакала, сидя на коряге. Вся её сущность, обычно такая зловредная, сейчас была наполнена обидой и горем. Оказалось, Чернобор, знавший её слабость к блестящим безделушкам, пообещал ей волшебный гребень, что превращает тину в самоцветы, если она заплетёт все тропы перед беглецами своими колдовскими узлами. Кикимора старалась изо всех сил, сплела такие хитрые сети, что и птица не пролетит. А Чернобор, получив своё, лишь рассмеялся и отнял обещанный дар.
        Машенька смотрела на плачущую Кикимору, и сердце её сжалось от жалости. Она вспомнила бабушкины слова: «И в самом тёмном сердце есть щель для света». Не раздумывая, она сняла с шеи свои любимые бусы — те самые, что подарил ей отец на прошлое рождество. Они были из тёмного тёплого янтаря и блестели на тусклом болотном свете мягко, по-домашнему.
— На, — просто сказала Маша, протягивая бусы Кикиморе. — Они не волшебные, но... они настоящие.
        Кикимора удивлённо умолкла, уставившись на подарок. Никто и никогда не дарил ей ничего просто так, без обмана. Она медленно протянула костлявую руку и взяла бусы. И случилось чудо — её злые черты смягчились, а в глазах появилась капелька добра.
— За добро плачу добром, — проскрипела она и свистнула, проводя руками по воздуху.
      Все её хитрые узлы и путаницы, что опутали лес, сами собой расплелись, расчищая путь. Затянувшие овраги туманы рассеялись, а ручьи, скрывавшие тропу, отступили, обнажив твердую землю.
— А теперь слушайте. Прямо идти — на стражу наткнётесь. А вы сверните вон у той сухой сосны, в овражек. Там тропа моя, потайная, по кочкам да камышам. Никто, кроме меня да болотных кикимор, её не знает. Выведет она в обход всех застав.
       И действительно, тропа, узкая и скользкая, но верная, привела их туда, куда нужно, минуя все ловушки. А Кикимора ещё долго сидела на своей коряге, перебирая тёплые янтарные бусины и впервые за долгие годы напевая себе под нос не злую, а тихую, забытую колыбельную.
       И тут же, словно отозвавшись на этот пробудившийся в чаще проблеск добра, на защиту детей встали те, кто воле тёмной не покорился. Проснулся в чащобе своей Леший-хозяин, зашумел буреломом, сбивая со следа прислужников ночи. Водяной же в омуте водовороты крутил, туман наводил, чтобы спрятать беглецов. А малые домовята — братья лесным духам по сути своей — зашептались по щелям да дуплам, указывая пташкам небесным, куда детям стопить податься.
       А уж Избушка-на-Курьих-Ножках и вовсе диво явила. Вспомнила она и ласковое слово Машино, и крошки хлеба, что девочка у порога её оставила неделю назад. Пока Яга злая в погоне металась, избёнка сама собой с корней повернулась и пошла по следу Машиному да Ваниному. Что-то теплое, словно уголёк живой, тлело в её смоляном сердце от той малости. О чём думушки вязала Изба — никто ведать не мог. Но шла она верно, и было ясно — раньше всех отыщет она и Машу, и Ивана.
       Погоня, яростная и неумолимая, обрушилась на отроковицу Машеньку и братца её Иванушку, едва ноги их из избушки Бабы-Яги ступили в лесную чащу. Воздух, доселе неподвижный и душный, взвыл и закружился, сгибая вершины древних сосен, словно тростинки. Ветви елей, словно цепкие руки, хлестали их по лицу, пытаясь удержать. Сами деревья, казалось, протягивали ветви-плети, чтобы преградить им дорогу, а под ногами то и дело попадались колоды, подставленные недоброй волей. Из глухой чащи доносился скрежет мерзостный – то ступа костяная, пестом погоняемая, проламывала себе путь сквозь бурелом. А по бокам, подобно гончим псам ненасытным, уже выскакивали корчевики, существа древние и злобные, и выворачивали лапами своими корявыми целые пласты земли, мохом поросшие.
       Бежали Машенька и Иванушка, не разбирая дороги, что едва поспевал. Сердце её билось, подобно птице, в груди затравленной. И вот, на первой же звериной тропе, предстал их очам заяц молодой, трепещущий от ужаса в деревянной пасти силка, знаками неведомыми и зловещими украшенного.
       Промчаться мимо, оставить тварь лесную на погибель – было бы поступком благоразумным. Но в очах его стояла та же бездонная тоска, что и в душе её юной. Рухнула отроковица на колени, налегла на жерди упругие всею тяжестью. С хрустом ловушка разжала свои объятия смертные. Заяц, не оглядываясь, метнулся в спасительные кусты, но, скрываясь в их тени, на миг остановился, кивнул ей с благодарностью, и ухо длинное своё устремил в сторону, противоположную гулу нарастающей погони.
      Последовали они его безмолвному наказу. Но глас Бабы-Яги, яростью адской распаленный, уже гремел под самыми небесами:
— Чуете, слуги мои верные!? Чуете души, что страхом и… окаянной добротой своей пахнут?! Изничтожьте и изловите их!
       Новое испытание подстерегало беглецов: яма, хворостом и личиной мирною прикрытая. На дне её, в тенетах, сплетенных из жил болотных, бился, словно птица в силке, малый лесовичок. Величиной он был не выше дитя, весь из мха да шишечек, а во мраке ямы светился, будто гнилушка. Речи не было у него, лишь очи, полные смоляной муки, взирали на Машеньку с мольбою последнею.
       Не думая о том, как выбраться назад, сползла отроковица вниз. Сеть оказалась крепче стали закаленной, но, обретя в кармане своем обломок кремня, ударила она им о камень, и, озаренная искрами отчаянными, порвала путы. Лесовичок, выскользнув на волю, дотронулся до руки Машенькиной своей лапкой, шершавой, как кора.
— Ступай по руслу, – прошептал он. – Вода его давно ушла, но память течения жива. Она следы твои сокроет.
      Побежали они с Иванушкой по дну иссохшему, меж камней гладких, что на дремлющих ящериц походили. И впрямь, визг проклятой ступы и лязг корчевиков начали отдаляться, с пути истинного сбитые. Но недолгой была передышка. Почую сердцем чёрным неладное, возопила Яга вновь, и голос её, будто железо о стекло, прорезал лесную тишь:
— Он им, тварям лесным, помогает! Ловите же! На слабость их упадшую уповайте!
       И вот, на выходе из русла, ждала их преграда: лисёнок малый, рыженький, заточенный в клетку из веток сплетённых, что сжималась неумолимо, грозя кости хрупкие его сокрушить. Отчаяние обуяло Машеньку, ибо руками разрушить творение злое было невозможно. И заплакала она тут от бессилия и жалости к зверю лесному — и от этих-то слёз чудо случилось!
       И свершилось диво: ветки, из коих клетка была сплетена, ожили, зашевелились и стали пожирать сами себя, в прах и тлен обращаясь. Лисёнок, на свободу вырвавшись, не молвил ни слова, лишь ткнулся мокрым носом в ладонь Машеньки, да побежал впереди, путь им указывая.
      Но в этот миг роковой погоня настигла их окончательно. Из-за деревьев, подобно туче грозовой, выползли корчевики, а в просвете меж крон, зловеще скрипя, показалась ступа с Бабой-Ягой, что пестом своим, словно мечом, размахивала.
      И произошло тогда нечто, ни в сказке сказать, ни пером описать.  Дуб, что спина дракона, что вначале путь им преграждал, ныне склонил свой корявый сук, укрыв их от взора недружего. Травинки-муравы мягкою периной под ноги легли, а колючий кустарник раздвинул свои объятия, пропуская детей вглубь, в самую чащу-защитницу. Старые сосны застонали, сбрасывая шишки на головы корчевиков, а берёзы принялись хлестать их по глазам гибкими прутьями своих ветвей. И лес, что доселе был им супостатом лютым, по милости дел её добрых, обратился в защитника и покровителя. Погоня не отступила, но была у них отныне не одна лишь цель — спастись бегством. Была у них ныне помощь верная, дарованная самою душою леса.
       Внезапно сплетничавшие кусты ольхи сомкнулись, скрыв беглецов, а корчевики, пустившиеся вдогонку, споткнулись о внезапно выросшие корни-путаницы. Сама земля стала уходить у них из-под ног, осыпаясь в внезапные ямы, что рыли кроты-работяги. Даже вороны-лазутчики, кружившие над лесом, вдруг с карканьем отступили — их атаковала стая разъярённых сорок, чьи гнёзда Маша еще дома, в мире живых, от мальчишек-озорников берёгла.
      Укрыл их лес собой, под рябину завёл, ветвями пушистыми прикрыл. И стали стихать в отдалении шумы и голоса и скрипы — сбилась со следа погоня Ягина.
— Иванушка, — выдохнула Маша, опускаясь на мягкий мох, — нужно передохнуть. Бабы-Яги нет, но всё равно сиди тут, не шали. Никуда не ходи.
      Силы покинули её разом, словно обручем стянутые. Руки-ноги стали плетьми. Не слышала она больше ни шелеста листьев, ни щебета проснувшихся птиц. Глаза её сомкнулись, и сон накатил на неё тёмный, бездонный, без сновидений и пробуждения, словно сама земля взяла её на руки, чтобы отдать долгий отдых за все добрые дела. А ветви рябины, что укрыла их, тихо зашелестели над её спящей головой, словно напевая колыбельную, что знали только они — девочка и лес, что стал ей верным другом.
      Иванушка кивнул, но чем дольше он сидел, тем сильнее разгоралось в нём любопытство. Прямо перед ними лежала круглая, будто специально выметенная, полянка, залитая дождём солнечного света. Воздух над поляной был неподвижен и тих, ни пчёлы не жужжали, ни мошки не вились.
       А в самом её центре стоял... хрустальный цветок. Невысокий, с полупрозрачными лепестками, он светился изнутри тихим, переливчатым сиянием, точно в нём была заключена крошечная радуга. Это было так красиво и необычно, что мальчик, забыв обо всём на свете, тихо поднялся и сделал несколько шагов к диковинке.
Шаг этот стал роковым.
       Белое облако, заслонившее солнце, оказалось отнюдь не облаком. За ним на небе укрывалась ступа Бабы-Яги. Тихим, зловещим коршуном она опустилась на поляну. Ловко брошенной Котом-Баюном верёвкой, свитой из крапивы, был опутан Иванушка так, что крикнуть не мог. И тут же поднялась высоко вверх ступа под довольный хохот Яги и весёлое мяуканье Кота-Баюна.
— Ищи теперь братца у Чернобора, дерзкая отроковица! — крикнула напоследок Яга и скрылась в облаке.
      Глубокая пелена сна, в которую провалилась Маша, была не просто усталостью. То был морок, наброшенный на неё отчаянием. И сквозь эту пелену доносился настойчивый, но слабый голос:
— Машенька... дитятко, встань...
      И вот сквозь сон показался ей образ — не бабушки Арины, какой она знала её, а молодой женщины в светлом. Девичий стан, коса густая, русая, в переплет с алой лентой. Лицо — белое, очи — ясные, серые-пресерые. Стояла она вся — словно заря алая, что тьму ночную разгоняет.
— Внученька, пора. Не время спать, время вставать, — звучал её голос, молодой и сильный.
      Маша с трудом открыла глаза. Над ней всё так же шумели ветви рябины, подстилая под голову мягкий мох. В лесу, кроме неё, никого не было, но в воздухе ещё витал тонкий запах полыни и свежего сена.
И тут она увидела их.
       Чуть поодаль, в самой гуще лесной, стояла, пригорюнившись, Избушка на курьих ножках. Курьи ножки её были поскребны в дорожной пыли, а на коньке крыши сидела та самая сорока, что от ворон оберегала. Избушка тихонько, почти неслышно, поскрипывала, словно укачивая чей-то сон. Она нашла их. И терпеливо ждала.
       А подле Маши стояла молодая Арина. Не видение, не дух — сама бабушка, во плоти. Лицо её, измождённое дорогой, светилось тихой радостью. В руках она держала туесок с мёдом-травником да краюху хлеба, глядя на внучку тёплым, полным надежды взором. Лес не отпускал их — он стал им домом. И верные сердца успели-таки найти друг друга, пока Маша набиралась сил для последней битвы.
 
           5. У Врат Чернобора.
           ----------------------------
       Между двух исполинских валунов, что встали стражами на краю света, зиял проход в царство Чернобора. Самые врата те были сплетены из множества костей — ступицы черепов, жерди рёбер, прутья ключиц — и скреплены жилами иссохшими. Заперты они были на замок булатный, пудовый, почерневший от времени и чужой боли. А ключи от него висели на поясе у Чёрной Ключницы, что стояла на стене Гнезда Перекрёстка.
На стене высокой, у самого края, недвижно стояла женщина в платье цвета воронова крыла. Чёрная Ключница. Статная, высокая, кожа — белизной зимнего месяца, волосы — чернее полночной смолы. Лицо — красоты холодной и отточенной. Но всего страшнее были очи — огромные, цвета старого золота, с зрачками, как у кошки лесной.
— Господин мой поручил мне врата стеречь, — прошипела она. — По какому праву путь требуешь, отступница?
— Право моё — в правде, что прямее частокола твоего, сестрица, — отозвалась Арина. — Пропусти нас. Ребёнка вернуть иду.
— Ребёнка? — язвительно рассмеялась Ключница. — Чьё это дитя-то? Твоё?
— Всяк за свое бьется, — спокойно молвила Арина. — Дитя тут ни при чём. Отворяй врата.
— Легко сказать — отворяй! — Ключница с силой сжала связку ключей. — Всяк входящий должен сполна заплатить. Душу твою я когда-то не добрала...
Тут шагнула Маша вперёд:
— Ты не страшная. Ты — несчастная. Сила твоя — в слабостях чужих. Но сама ты — пустота.
От этих слов Ключница отшатнулась. Чары её дрогнули. Арина же протянула руку к Избушке, и та смела ограду и встала перед вратами.
— Не силой, а правдой, — молвила Арина. — Проиграла ты, сестрица.
Врата дрогнули и проступили в воздухе.  За валунами открылась дорога, какой не видывал ни один человек. То не была тропа, а словно река, укутанная дымкой чёрного тумана. Под ногами — лишь зыбкая, серая пыль, похожая на пепел. Лебединое перо вспыхивало искорками, разгоняя туман. Иногда доносился скрип Избушки, а в пыли попадались тёплые сосновые иголки — знак, что Леший указывает путь.
       В клубах тумана возникали голоса. То детский смех Ванюшки, то голос матери.
— Не слушай, дитятко, — шептала Арина. — То ветер шепчет украденными словами.  По краям дороги стояли каменные болваны с фосфорическим огоньком в глазницах. Повсюду мелькали чёрные птицы — слуги-разведчики Чернобора.
— Держись сердца своего, — говорила Арина. — Оно верный путь укажет.

Наконец они достигли терема Чернобора. Окружал его высокий дубовый тын-частокол, и страшно было на него взглянуть — на кольях развешаны были пучки волос человеческих, седых и чёрных, русых и рыжих. То была плата за долгую жизнь колдуна, скопленная за многие века. Сам терем был деревянным, многоярусным, а на самой его макушке стояла огромная мельница. Крылья-лопасти её, словно из чёрного бархата, вращались с тяжким скрипом, и казалось, будто само Время взмахивает крыльями — но не вперёд, а вспять, дабы Чернобор молодел всегда, отнимая годы у людей.
       Путеводное пёрышко отыскало лазейку, и Маша протиснулась внутрь. В покоях, где вместо ковров лежал мох, а вместо свечей светились гнилушки, сидел в клетке из живых еловых ветвей Иванушка.
— Сестрёнка! — крикнул он.
Из теней, отбрасываемых сияющими сундуками, возник сам Чернобор.
— Ах, вот как! — прогремел он. — Частокол мой неприступный обошла?
Он взметнул руки, и стены дворца застонали. Вихрь подхватил Машу и стал кружить, отрывая от земли. Она из последних сил тянулась к клетке брата, но тщетно.
      И в этот миг в покоях Чернобора случилось чудо. Лебединое перо, что тихо лежало на полу, вдруг вспыхнуло ослепительным светом. Из сияния этого вышла уже не бабушка Арина, а девушка в белом платье, с глазами, полными молний, и с посохом из чистого света.
— Забыл, Чернобор, — голос её звенел, как сталь, — что истинная сила не в тёмных чарах!
Она ударила посохом о пол, и световая волна покатилась по залу.
— Мельницу! — крикнула она. — Его сила в её крыльях! Остановите их!
       Маша, собравшись с духом, вырвалась из ослабевшего вихря. Иванушка, видя сестру, изо всех сил налег на прутья своей клетки — и они, ослабленные светом, с хрустом поддались.
      На крыше Ваня почувствовал, как бусина на его шее, подаренная сестрой Машей, вспыхнула ослепительным теплом. Волной, сметающей усталость и боль, она хлынула по его жилам — дикая, первобытная, богатырская. Ваня выпрямился.
— ДАРОВАНОЙ СИЛОЙ... ВОЗВРАЩАЙСЯ ТЬМА, ОТКУДА ПРИШЛА!
Мускулы на его руках вздулись, как канаты. Раздался оглушительный треск — это дуб, возрастом в несколько столетий, не выдержал чудовищного давления. И крыло, повинуясь его нечеловеческой воле, дрогнуло, остановилось и поползло вспять. Мельница взвыла, будто живое, раненое существо, и замерла. Внизу, в зале, раздался вопль, полный такого ужаса и отчаяния, что кровь стыла в жилах. Это кричал Чернобор.
— Не-е-ет! Моя си-и-ла!
      Его могучая тень забилась и заметалась. Чернобор стал меняться на глазах: кожа, бывшая тугой и смуглой, мгновенно покрылась паутиной морщин, почернела и обвисла. Пышные волосы поседели и полезли клочьями. Он судорожно хватал воздух, пытаясь удержать уходящую жизнь.
— Нет... не может быть... — его голос стал старческим, дребезжащим. — Я... бессмертный...
      Но было поздно. Его стан согнулся, одежды вдруг стали ему безмерно велики. Ещё мгновение — и на месте грозного колдуна остался лишь скорченный, высохший трухлявый пень. Лёгкое серое облачко пыли медленно поднялось в пронзительно свежем воздухе.
       В тот же миг небо над ними разверзлось. Загрохотали громы, такие, что задрожала земля. Терем, лишённый колдовской сути, с треском начал разваливаться, брёвна вылетали из пазов, словно спички.
— Маша! Ваня! — крикнула Арина, собрав последние силы. — Ко мне!
      Дети бросились к бабушке. Ваня, подхватил сестру, чьи ноги подкосились от усталости. Они едва успели спуститься по рушащейся лестнице, как та с грохотом обрушилась вслед за ними.
       И тут произошло чудо. Воздух, густой и сладковато-прогнивший, вдруг стал свежеть и очищаться. Вечная мгла, клубившаяся над владениями Чернобора, рассеялась, как дым. Сверху, сквозь рушащуюся кровлю, хлынул яркий, слепящий солнечный свет. Впервые за много столетий здесь был ясный, по-настоящему живой день. На поляне, где стоял грозный дворец, теперь лежала лишь груда тёмных брёвен, поросшая мхом. Помолодевшая Ариша, что стояла, опираясь на посох, с каждым мгновением светлела и тускнела. Вот уже снова перед детьми стояла их любимая, седая бабушка Арина — морщинистая, уставшая, но с безмерной добротой в глазах.
— Ну что, внучата, — сказала она, раскрывая объятия. — Пора нам домой. А то родители с базара скоро вернутся.
      И они втроём, держась за руки, пошли по тропинке, что вела из сказки обратно к  дому. А там, на самом краю, их уже ждала, терпеливо переступая с ноги на ногу, Избушка на Курьих Ножках. Она тихо поскрипывала брёвнами, словно торопя путников.
— Спасибо тебе, — ласково проговорила Арина, поглаживая её тёплое, смолистое бревно.
        Избушка в ответ качнулась и, подхватив их, легко и быстро понесла прочь от мрачных владений Чернобора. Они мчались лесом, и вдруг Маша, вглядевшись в одну из лесных прогалин, тихо ахнула.
        На старом, некогда могучем пне, сидели, сгорбившись, две одинокие фигуры. То были Баба-Яга и Чёрная Ключница. Но от их былой мощи не осталось и следа. Сидели они в грязных, полинявших одеждах, с пустыми, потухшими взорами. Яга что-то безучастно бормотала себе под нос, перебирая высохшие корешки, а Ключница неподвижно смотрела в одну точку, сжимая в руках свою связку ржавых, никому не нужных ключей. Они были повержены не мечом, а пустотой, что пришла на смену их тёмной силе.
Избушка на Курьих Ножках, не замедляя хода, гордо прошла мимо, не удостоив бывших владычиц даже взглядом. И вскоре впереди, на знакомом пригорке, показался заветный дуб — их настоящий, родной путь домой.
Они были уже близко. Совсем близко.


Эпилог. Храните сказку.
--------------------------------

      А наутро, едва занялась заря, первые же лучи солнца нашли ребятишек на речном крутояре. Но место у костра было пусто. Костёр аккуратно засыпан землёй, палатка свёрнута, а седой старец, туго перетянув свой котомку ремнем, как раз закидывал её на плечо.
      Дети остановились в нескольких шагах, словно боялись спугнуть последние мгновения чуда. Стояли молча, а на душе у каждого была та самая светлая и щемящая тоска — будто прощальный звон колокола уносится в небеса, и ты провожаешь его, зная, что не догонишь.
      Старик обернулся, и в его мудрых, глубоких очах они прочли, что это — прощание.
— Дедушка… — начал было самый смелый из мальчишек, но слова застряли в горле.
Старик подошёл к нему, положил свою тёплую, жилистую руку на его голову, а потом окинул взглядом всех.
— Ну, что стоите, словно птенцы горемычные? — голос его звучал тихо и ясно, как утренний воздух. — Не прощайтесь со слезой. У нас на Руси испокону говорят:
—  Храните сказку. Пока жива она в детских сердцах, и душа народа не очерствеет.
Поклонился им в пояс — не как детям, а как полноправным наследникам великой традиции. Развернулся и тронулся в путь.
       Они смотрели, не в силах пошевелиться, как его тёмная, чуть сгорбленная фигура удаляется по тропинке, что вела мимо посада, в дальнюю, подёрнутую утренней дымкой, синь. Шёл он медленно, но бодрым, нестареющим шагом странника, для которого дорога — единственный дом. Вот он достиг поворота, на миг остановился, обернулся, помахал им рукой... и растворился в сиянии восходящего солнца.
       А дети ещё долго стояли на берегу. И грусть их была не горькой, а светлой. Грустью по чему-то бесконечно дорогому, родному и настоящему, что лишь на миг прикоснулось к их жизни, чтобы навсегда остаться в ней — тёплым заветом и тихой верой в чудо.
Конец.

2025г.