Идеальный писатель

Чего я боялась больше: что он прочтёт мои тексты и зевнёт, или что прочтёт и уничтожит одним словом?
Случилось худшее. Он уничтожил. Но не меня — а того воскового истукана, которого я тайно лепила в своей голове и называла «Идеальный Писатель».

Мы говорили. Вернее, он изрекал, а я пыталась не дышать, ловя каждое слово. Он сидел в кресле, как в той самой «хрустальной башне из чистого эстетства», а я боялась кашлянуть, чтобы не нарушить гармонию. Он говорил о Пафосе как об аргументе, с трогательной верой в силу красивых метафор и правильно выстроенных словесных конструкций. Я слушала и думала:
—«Боже, я так хочу так же красиво говорить и верить в свою правоту!». Хотелось сказать «Браво!» и рыдать от умиления — от того, что меня допустили в этот писательский храм.

А потом он взглянул поверх очков и изрёк: «Это и есть моё высшее предназначение — быть эталоном, глядя на который все остальные должны рыдать от собственного несовершенства».
В его глазах была даже не снисходительность,а холодная сталь, слегка подогретая моим интересом к нему.
Я не поняла сначала, кому он сказал это.  Мне? или обращался ко всем нам, ползающим у подножия?
В какой-то момент мне прказалось,что мы играем в странную игру, похожую на шахматы. Он выстраивал свои ходы,  передвигая лакированные фигуры — афоризмы, А я чувствовала себя горлицей, которая вот-вот с грохотом сметет всё это великолепие крылом, потому что не знает и не понимает правил игры. Мой единственный, сделанный мною первый ход — это искренность, а это в его партии считается foul play.

Потом он встал, поправил складки плаща (да, на нем был этот чертов плащ Мефистофеля, как будто он только что  сошел со сцены) и сказал что-то из своего нового трактате «Как снизойти до плебеса, не запачкав плаща».
 
И тогда я беззвучно рассмеялась. И от этого смеха    словесная башня, выстроенная в моём сознании из слов и смыслов  едва не рухнула.  Сильно покачнувшись, она каким-то чудом устояла, но почему-то вдруг уменьшилась и в один миг стала маленькой  пирамидкой — обыкновенной, детской игрушкой.
Он заметил, что я совсем перестала его слушать, и его говорящий рот исказила кривая усмешка, вызванная моим непочтением к его к  совершенству.
Он налил кофе в чашки и  бросил ещё несколько слов,  что-то вроде рецепта: как взбить пафос, добавив щепотку сарказма, чтобы  испечь его фирменное ироничное суфле. И резюмировал, подводя итог нашей беседе, что ждет моих «шедевров», которые конечно же так отчаянно будут нуждаться в его дидактической деконструкции и правке.
 «Безупречность — это последнее прибежище скуки», процитировал он английского писателя Ивлина Во. Будто расписывался в бессилии перед моим неподобающем начинающему писателю непочтительном поведении по отношению к нему, маститому писателю.
Допив кофе, он смахнул фигуры с шахматной доски и произнёс:
–«Аудиенция закончена».

И в этот момент он стал не мэтром, а просто пожилым писателем, уставшим от собственного безупречно сшитого плаща.

Я шла домой и не чувствовала ног. Не от впечатлений. От катарсиса. Во мне не осталось ни благоговения, ни страха. Ничего. Лишь приятное послевкусие кофе с едва ощутимой горчинкой