На пороге смерти. Однажды в... СССР. Гл. 15

Капитан Игнат Иванович Гулько, крупный сорокалетний мужчина с двойным подбородком и фирменно-пристальным взглядом глубоко посаженных серо-стальных глаз, курировавший областной базар, был немало удивлён, когда дверь в его кабинет с шумом распахнулась, и на пороге возник цыганский барон со своей свитой. И даже не сам факт явления барона, поразил бывалого милиционера, а вид его — растерянный и жалкий.                Они были давно знакомы, а отношения их строились не только на взаимной выгоде, но и на чисто мужском уважении. Уважении силы и власти, которой обладали оба.                — Мой Мерседес угнали! — выдохнул барон. — Найди его, Иваныч, Отблагодарю. По-царски. Ты меня знаешь.                — Твой Мерс?! Да ну?! Когда и как?                — Сегодня, два часа назад. Мы только завалили в корчму пообедать, а они раз…                — В какую корчму? Кто «они»?                — Да если бы я только знал! Уже на ветках бы висели без яиц! А корчма «У СОЛОХИ». Ну точно ведьмин кабак — иначе б не угнали. Мы каждый выходной там заправлялись. Да и в будние дни… Харчи, почти что домашние.                — Каждый выходной? Давай, пиши заявление на начальника РОВД, что могу, то сделаю. Сдаётся мне, что это не случайно сталось, кто-то за вами следил, и, выбрав минуту, угнал вашего вороного.                — О, точно! Я и не подумал… Так мы сейчас на уши всю корчму поставим! — Развернулся барон к своей охране. — Погнали!                — Ну, нет! Так дело не пойдёт. Ты хочешь сам искать — давай. Тогда зачем ко мне приехал? — недовольно отчеканил Гулько.                — Иваныч, ну мы же не первый год знакомы, давай вместе. Что ты узнаешь, мне сообщишь. Что я накопаю, тебе передам. Договорнулись?                Милиционер кивнул.                — Подниму всю свою агентуру. Подгребай завтра после обеда. 
Перепугав до смерти и ничего не добившись от работяг из корчмы «У СОЛОХИ», раздосадованный барон на следующий день входил в кабинет капитана Гулько.                Не поздоровавшись и не спрашивая разрешения, тяжело опустился на стул напротив милиционера:                — Никто ничего не видел и не слышал. Как будто призраки какие-то, духи бестелесные Мерс увели! — в сердцах выговорил барон.                — Э, нет. Совсем даже не духи и вполне себе телесные, — криво усмехнулся капитан.                — Ты что-то накопал? Колись! — оживился барон. — Кто они? Да я их на ремни настрогаю! На мелкие кусочки порежу!                — Ух, как страшно! — улыбнулся Гулько. — Смотри, как бы у самого голова на плечах осталась. Народ там, видно, не простой. Короче, доложили мне: Мерс видели вчера у областной больницы. В машине двое: один — крепыш русявый, другой — то ли казах, то ли киргиз. Ну, в общем, узкоглазый. Спрашивали дорогу на объездную. И ещё: машину ищи подальше от нас. Её засекли в селе на границе области.                — Киргиз? Да он японец! — аж закричал барон, вскакивая на ноги. — Ну, пидор! Теперь за всё ответит! Из-за него два кореша моих в тюрьму попали! Товар украл, и Мерс, и бабки! Спасибо, капитан! — он развернулся к двери, потом затормозил, достал из кармана брюк пачку денег и бросил её на стол. — Давай! Пока!                Удивлённый Гулько проводил его глазами:                «Тварь черномазая! Ходит тут барин барином, бабки мне швыряет, как нищему». — Капитан взял деньги, взвесил на руке и, не считая, сунул в стол: «День прожит не напрасно». 
 После продажи «Мерседеса» ребята вернулись домой довольно поздно, так как пришлось трястись аж в двух автобусах — прямого сообщения между Кремнём и городком в другой области не было.                — Бабки завтра поделим, — устало сказал Мишка и, закинув за плечо купленную в хозмаге сумку с деньгами, потопал домой.                Встревоженная мать, увидев уставшие глаза сына, расспросами не донимала.                Мишка поужинал и завалился спать. А когда проснулся, дома уже никого не было: мать ушла на работу, а сестрёнка отдыхала в пионерлагере.                Проснулся Мишка от того, что кто-то настойчиво барабанил в дверь.                «Да они что, совсем подурели?! — подумал он о Глебе с Яном, скользнув взглядом на часы с кукушкой— восемь же только…                Он с трудом поднялся с постели, с полузакрытыми глазами, не желая просыпаться, пошлёпал босыми ногами к входной двери и щелкнул колёсиком замка, приоткрывая её.                Мощнейший удар в голову отбросил его назад, из носа хлынула кровь. Две грузных туши, ворвавшиеся в коридор, вмиг закрутили ему руки за спину так, что казалось, они вывернуты из плечевых суставов, а третий длинный худощавый, но жилистый цыган туго запеленал их верёвкой, врезавшейся в плоть до боли, терпеть которую было просто невыносимо. И только после этого в дом вошёл барон.                — Спалить бы тебя вместе с твоей халупой, — задумчиво произнёс он, — так мать твою жаль. Трудяга, не то, что ты, довбограник. Короче, ловэ на стол! Это первое. А второе, поедем кататься. Мой Мерс возвращать. Такой расклад тебя устроит?                Перепоясанный болью и в голове, и в руках Мишка пытался унять бешено скачущее сердце и соображал:                «Ну, это конец. Живым они меня не оставят. Припомнят и «винт», и стрельбу… Чёрт… Бабки найдут сразу, я их с вчерашнего и не прятал, на тумбочку бросил, там и лежат. А Мерс? Откажусь — замордуют. А так по дороге вдруг как-то и выпадет шанс…»                — Ну что, мне ждать долго? — барон кивнул, и Мишку перепоясало острой болью от молниеносного удара в живот. Дыхание остановилось. А когда, наконец, он с шумом вдохнул в себя воздух, то морщась от непроходящей боли, проговорил:                —  На тумбочке… в спальне… бабки…                Когда спустя некоторое деньги были посчитаны, барон удовлетворённо хмыкнул:                — Ну и лады. Хоть Мерс мой продал за копейки, но за «винт» мы, считай, в расчёте. Осталась тачка. Ну что, погнали?                Мишка кивнул: «Последняя надежда, — подумал он, — последняя надежда».
«Волга» с Мишкой, бароном и тремя громилами неслась по трассе со скоростью не меньше, чем у «Мерседеса», и у Мишки, зажатого между двумя цыганами, дымились мозги от вспыхивающих и мгновенно сгоравших мыслей — он судорожно пытался прикинуть сценарий будущих своих и цыганских действий.                И больше всего он дрожал, представляя, что проданного ими Мерса уже не будет на месте, что барыга перепродал его. «Тогда мне точно конец и сразу!» — долбила мысль.                «Боже, не дай барыге перепродать Мерс!» — молился Мишка так истово и долго, что, видно, Бог его услышал.                Подъехав в сумерках к дому барыги, дремавшему на самой окраине городка, они сквозь прутья железного забора сразу увидели во дворе «Мерседес». А вот белой «шестёрки», на которой ездил барыга, рядом не было. Значит, в отъезде.                Один из цыган перелез через забор и, поколдовав над замком, открыл ворота. Ещё минута, и черная громадина бесшумно выехала со двора. Обе машины тронулись и через десять минут были за пределами города, где и остановились. Из «Волги» в «Мерседес» перегрузили чемоданы.                — Вы двое, — показал барон на Седого и длинного цыган, — свезите его в лес. Да закопайте так, чтоб никакая зараза не нашла. Чтобы легавые на хвост не сели. Хватит нам, что двое и так уже на зоне торчат. Понятно?                — Понятно, — кивнул длинный, — всё сделаем, как надо.                —  Так, бабки, что у него забрали, вам оставляю. Закончите с уродом этим, поедете в Тирасполь и заберёте там товар. Если будет ещё не готов, подождёте. Но без товара не возвращайтесь! Ясно?                — Всё сделаем, барон. Не первый год замужем… — развязно ответил длинный цыган.                — Ну, и добро! А мы на Бельцы. Там ещё вчера должны были товар привезти. Короче, дела не ждут. И так два дня потеряли. Догоните, как всё закончите. — И «Мерседес» сорвался с места, а через минуту его не стало видно. Будто и не было вовсе.                Сидевший и по-прежнему связанный в машине Мишка хоть и не слышал их разговор, но шестым чувством понял, его приговорили. И хоть за всю дорогу, потребности такой у него почему-то и не возникло, он подвинулся к дверце «Волги» и застучал в неё ногами. Седой открыл её:                — Тебе чего?                — Отлить, пустите!                — Потерпи. Сейчас поедем. Отольёшь… — он сел за руль машины, а длинный устроился рядом, и «Волга» съехала с трассы на боковую дорогу, ведущую к лесу. Она въехала в темнеющий лес, и вскоре остановилась.                Оттого, что Мишка никогда в жизни не чувствовал себя таким беспомощным, и оттого, что на него неумолимо надвигалась чернеющая необъятная пасть леса, готовая поглотить его всего, он впервые реально увидел… свою смерть.                Неясно, только её образ — белым облачком, но это была она. Он в том не сомневался. И горло что-то сжало так, что ни вдохнуть, ни выдохнуть. Закрыв глаза и собрав всё своё мужество, он усилием воли вызвал в памяти лицо своего деда. И дед к нему пришёл. Его глаза были устремлены на внука: «Не падай духом, самурай! Твой час ещё не пробил!» — дед исчез.                И Мишка вдруг почувствовал, как сжимающие его горло клещи стали раздвигаться, и он снова задышал полной грудью.                Цыгане вышли из машины. Длинный открыл дверцу:                — Вылезай, герой!                Мишка с трудом выбрался наружу. Он увидел, как длинный цыган достал нож.                «Ты связан по рукам, но у тебя есть ноги. Нет, просто так я не дамся», — и Мишка приготовился. Он видел, как Седой достал из багажника небольшую лопату.                — Чуток поработать не хочешь? — вдруг обратился он к Мишке. Тот вздрогнул:                — Что надо делать?                — Копать, сынок, копать, неужто непонятно?                В этот момент Мишка почувствовал, как длинный цыган перерезал веревку, и она змеей упала к его ногам. Рук он не ощущал, и понадобилась не одна минута, чтобы кровообращение вернулось в покалеченные конечности.                Седой швырнул ему лопату и, достав пистолет, направил его на Мишку:                — Давай, работай, ну!                Схватив лопату, Мишка не спеша стал копать влажную землю, искоса поглядывая на пистолет в руке Седого, не спускавшего с него глаз. Длинный цыган, спрятав нож, пристроился на переднем сиденье машины и, опустив его, закрыл глаза.                Седой же изредка покрикивал, подгоняя Мишку:                — Давай. Живее! Давай!                Дело продвигалось медленно, пот струился по лицу Мишки и капал с подбородка. Нервы напряжены до предела.                «Ну вот и всё… Застрелит он меня и закопает. И тут сгнию, никто и не найдёт. Ни мама, ни сестрёнка не узнают… Нет, я не умру, как боров на заклании. Хотя бы он не выстрелил сейчас… Эх, говорила Вера, что не надо. И почему полез? Всего ж хватало. Нет, надо было мстить. И отомстил… Только себя приговорил, как идиот последний…» — он продолжал копать и злиться на себя, хоть всё внутри его сопротивлялось приближению конца. Поэтому копал он не спеша.                И когда Мишка торчал в яме ещё только по щиколотку, Седой, терпение которого заканчивалось, придвинулся к нему и заорал:                — Ты что резину тянешь?! Я тебе сейчас уши буду отстреливать по одному! Ты этого хо… — закончить он не успел.                Мощный бросок — и ком земли, запущенный с лопаты, ударил камнем и расплющился о его лицо. Одновременно удар лопатой под колено, подсечка, и Седой грохнулся навзничь.                Больно приложившись головой о корень дерева, он выронил пистолет, который тут же оказался в руках у Мишки. Удар с размаху рукояткой пистолета по голове Седого. Ещё удар, и Мишка явственно услышал треск. Треск черепа цыгана.                Мишка припал к земле. Выстрел в сторону длинного цыгана, но тот уже был с другой стороны машины. И Мишка наугад послал три выстрела под днищем «Волги».                Крик боли раненого, просигнализировал Сайтоеву, что он попал.                Пригнувшись, Мишка подобрался и занырнул в машину, включил зажигание, чуть отъехал и при свете фар увидел корчившегося на земле цыгана с пистолетом в руке. Взревел мотор, и Мишка, вновь пригнувшись, бросил «Волгу» прямо на раненого. Выстрел. Пуля задела капот. Но это последнее, что смог сделать цыган.                Все полторы тонны веса автомобиля смертельным грузом обрушились на него сверху. Раз и другой — Мишка сдал назад, вминая уже труп врага в жирную лесную почву. Остановил машину. Вылез. Подошёл к Седому. Тот не двигался. Мишка пнул его ногой. Показалось, что цыган шевельнулся. И Мишка, направив ствол в голову Седого, нажал курок.                Ну а потом схватил лопату и стал копать в пятнадцать раз быстрее, чем делал это раньше.                Через час всё было кончено. Предварительно опустошив карманы цыган и распихав найденные деньги по своим карманам, Мишка сел в машину и открыл бардачок, чтобы положить туда пистолеты. Но места не было — увесистый пакет с деньгами занял всё пространство.                — Ну ничего себе! — удивлённо пробормотал Мишка. — вы всё-таки опять ко мне вернулись! Вот чудеса!                Он, как мог, привёл себя в порядок и попилил на злополучной «Волге» по направлению к Кремню, старательно объезжая посты ГАИ, и никуда не заезжая даже за едой.                «Что это было?! — думал он, — Что это было?! Впервые я убил …, двоих… и что? Я ничего не чувствую. Не разрывается душа. Не мучит совесть. Как будто спаринг выиграл. Ну, нет. Это не спаринг был, а бой смертельный. И в этой яме, что копал, сейчас бы я лежал. В свои семнадцать. И не дышал бы. А я ведь только защищался. Один против двоих с оружием. Не я — они себя убили! Подонки! Наркоманы! А сколько людей они уже угробили своим «винтом» — не сосчитать. А я, как волк, что очищает лес от падали, от них очистил землю. Ещё барона бы достать… Да ладно. Всему своё время. Может свидимся ещё с блестящим пиджаком. Его так точно я жалеть не буду!» —  и Мишка с удовольствием подумал о двух пистолетах, спрятанных под ковриками сзади: «Они мне ещё не раз пригодятся. Один пацанам подарю, один себе оставлю».                И когда до дома оставалось всего ничего, и Мишка весь в своих мыслях повернул с грунтовки на трассу, он сразу заметил машину ГАИ. Выскочивший из неё старшина, богатырского роста, кобура с пистолетом на боку, ремень на пузе чуть не лопается, так махнул полосатым жезлом, что «Волга», казалось, остановилась сама собой.                У Мишки холодом скрутило живот: «Ну всё… Прав нет, документов на машину нет…» — А в уши будто кто-то шепчет: «А ты пальни разок, и все дела! Никто и не узнает. Где было два, там будет три, зато сам цел останешься».                «Ну, нет, — подумал Мишка, вылезая из машины, — вот это точно не по мне!»                — Права и техталон! — козырнув, протянул руку старшина.                Скорчив на лице гримасу святого мученика, Мишка вдруг, неожиданно для самого себя, зачастил:                — Простите, офицер! Тут батя мой, Теплов Иван Захарович, что в горисполкоме работает, попросил срочно тётку мою из больницы в село оттарабанить. Ну, я рванул, а документы в квартире забыл. Права и техталон, и доверенность. Вот… — Мишка наугад вытащил из кармана, полного купюр, отнятых у цыган, помятую десятку, — возьмите… за труды. И вот ещё, — и ещё два таких же мятых червонца нырнули в широкую ладонь. А сердце Мишки тук-тук-тук, казалось, разорвёт грудную клетку.                Ошеломлённый старшина смотрел то на Мишку, то на недельную свою зарплату в своей правой руке.                «Ну задержу его, и что? Поставят «галочку» за бдительность? И что я её кушать буду? А если и вправду его папаша в горисполкоме сидит? Всё равно выкрутится, а мне ещё и попадёт. Хотя… Теплов — фамилия-то русская, а этот… не то казах, не то киргиз. А чёрт их знает, может мамаша у него казашка. А то, что парень не простой, тут и к бабке не ходи — вон сколько бабок по карманам. Только…»                — А почему ты весь в грязи? — прищурился старшина.                — Так я же тётке огород вскопал, — вдохновенно врал Мишка, она ж больная, надо было ей помочь. — И таким искренним был тон его ответа, и так открыто он смотрел прямо в глаза старшине, что тот решился:                — Ладно. Поезжай. Да чтоб в последний раз… Не все такие, как я, сам понимаешь. Машину заберут, так батя тебе здоровьечко-то поправит. Неделю кушать стоя будешь! Понял?                — Понял, товарищ офицер! Спасибо!               
Въезжал в Кремень Мишка уже под вечер, и сразу к Сане Волкову. Мишка, ещё под впечатлением происшедшего, рассказал ему всю эпопею и предложил, как компенсацию за неполученную долю, забрать машину.                Волков помолчал. Подумал.                — Да, Малой, серьёзные дела. Мокруха, брат, это тебе не гоп-стоп. Как чувствовал я, когда предупреждал тебя, не связываться с этим Мерсом. Но дело прошлое. Ты защищался, так что всё путём. Фартовый, ты, Малой. С одной лопатой положил двоих. Да… далеко пойдёшь, если легавые не остановят. А по тачке порешаем так. Я загоню её, а деньги пополам. Идёт?                — Конечно, Саня! Благодарствую! — и Мишка пожал протянутую руку, будто выкованную из железа.                — Ладно, давай домой подброшу. Отдыхай, Малой. Придётся о тебе подумать посерьёзней, — задумчиво проговорил Волков, садясь в машину, — погнали.
— Ну, короче. Теперь вы все в курсах. — Закончил Мишка свой рассказ собравшимся на голубятне пацанам и Вере.                Все дружно и подавленно молчали. Никто не думал о деньгах, и каждый представлял себя на месте Мишки. В густом предвечернем лесу. С вооружёнными цыганами, готовыми убить и закопать. И каждый ощущал тот запах смерти, ожидающей принять Мишку в свои объятия, о котором он только что им поведал.                — Да, пацаны… — нарушила молчание Вера, — не зря я в первый раз пыталась вас отговорить от этой акции. Женская интуиция. Мы чуть не потеряли Мишку! Чуть-чуть! — Вера помолчала.                — Я вот что думаю. Пора завязывать. У нас скоро экзамены, сосредоточимся на этом. Короче, как сказал Ильич: «Учиться и учиться!». Ну, и, конечно, тренировки не бросать. Прикиньте, если б Мишка не был в такой форме, где бы сейчас он был? То-то. На том и разошлись.
                ————————————————
           Лето задавало тон настроению! Было тепло и весело. Хотелось свободы, больших городов и серьёзных решений. Впереди маячила взрослая жизнь с её возможностями и прелестями, так, по крайней мере казалось…                Вчера всей компанией завалили на речку. Погода – что надо, народу – раз-два и обчёлся. По пути заскочили в кулинарию, купили пирожков с мясом и ещё со сливовым джемом. Пирожки в той кулинарии  вкуснейшие – меры нет!  Ян притащил грушевого лимонада.                Мелкий, жёлтый песок ещё не прогрелся, но никто не обращал на это внимания – поснимали с себя одежду и разлеглись, кто как сумел. Глеб разместился возле Нади. Она, в отличие от Веры, одела цельный купальник чёрного цвета – для её фигурки и возраста получилось очень консервативно. То ли дело Вера –  в раздельном голубом пляжном костюме – парни без конца зыркают на неё, а ей – в кайф – смотрите, сколько душе угодно, не жалко! Мишка крикнул:
—Айда купаться!
Все тут же сорвались со своих мест и наперегонки к воде. Только Надя осталась сидеть на песке. Глеб подбежал к воде, оглянулся – где же Надя, а она сидит. Он к ней:
—Побежали! Вода тёплая!
Она посмотрела на него таким взглядом, который прочесть не трудно: вот, мол, стоит мой герой: высокий и мускулистый; чёлка на глаза лезет, ему приходится её рукой откидывать; а когда на неё смотрит, так до самого сердца достаёт!
—Я плавать не умею, — так сказала, как будто виновата перед ним. Глеб засмеялся:
— Я научу. Не бойся, ты же со мной!
Протянул руку – она и счастлива. Вместе к реке пошли! Мамочки, какое же это счастье, когда он рядом и ещё за руку держит… А ребята в воде, точно те рыбы: плещутся, под друг друга подныривают, брызги во все стороны летят; ещё и гогочут на всю вселенную! Эх, жизнь! Кажется, что вся она только для тебя и весь мир только тебе принадлежит! И нет сомнения, что ты – самый удачливый, и всё получится, только руку протяни и готово! А пока лето, речка и рядом добрые друзья!
Вера далеко заплыла, и Ян за ней угнаться не может. Чуть не до половины речки догребли. Там вода прохладнее и темнее, сколько там глубины – а кто его знает, до дна не нырял никто!                «Она меня что, таким макаром на прочность проверяет? Ну-ну, не сдамся!»  Назад повернули – Ян устал уже, а Вере хоть бы хны! Вот бедовая девчонка! У берега Глеб с Надей стоят. Вера кричит:
— Надюха, давай к нам! — Она с самого начала так Надю называла. С одной стороны, вроде по-свойски, по родному даже, а вот с другой – как бы, место ей своё показывает, мол, знай, кто здесь важнее! Есть Вера и есть Надюха! Почувствуйте разницу!
Надя ей в ответ рукой махнула, получилось неопределённо: то ли поплывет, то ли нет, поди разбери. Но тут Глеб взял её за руку и потянул в воду:
-— Сейчас учиться плавать будем, ты ложись на воду, расслабься и ничего не  не бойся — я за живот тебя поддерживать буду, а ты руками под себя подгребай и ногами тоже перебирай. Всё получится.                И точно, сначала страшно было – ну как вода сможет удержать её тело на поверхности? Но постепенно стало получаться не тонуть, Глеб даже поддерживать её перестал:
— Ну вот видишь! Говорил тебе – ничего сложного, — Глеб, чувствуя себя чуть ли не тренером по плаванию, совсем не заметил, что Надя была напряжена до предела, а если бы и заметил, то отнёс бы это к её боязни воды. Да и никто не заметил!.. Кроме Веры! Она видела: как только Глеб положил свою ладонь на живот Надюхе, как бы удерживая её на воде, она вся напряглась, а взгляд «поплыл», стал чуть затуманенным, как будто она вот-вот заснёт.
«Девочка-целочка!, — усмехнулась про себя Вера, — Ничегошеньки ещё не пробовала… Ну-ну…»
                —————————————————
…Вечером был дождь. Настоящий, сильный, с крупными, тяжёлыми каплями, наискось падающими на землю и крыши домов, благодаря резкому, восточному ветру. Он начался резко и нагло, совершенно без всяких предупреждений, видимо для того, чтобы показать, что только он здесь правит бал и плевал с высоты небесной, кто во что одет.                А Надя была одета в лёгкое платье в сиреневый горошек, которое никак не защищало от дождя. Они вышли погулять по городу, а тут хляби небесные разверзлись и пришлось искать укрытия, собственно, как и всем, прогуливающимся в этот час по узким улочкам города. Глебу изрядно поднадоели эти прогулки, но, видно, каждой девчонке нравится фланировать по городу со своим парнем, и Глеб эту женскую хитрость разгадал – ясно ведь, что девчонки просто выпендриваются друг перед дружкой: смотрите, мол, вот у меня какой ухажёр!                Но ничего не поделаешь, приходилось соглашаться на эти променады, ведь кроме поцелуев, в принципе, он пока ничего не добился, хотя и понимал, что нравится ей, а может даже и больше, чем нравится и есть шанс попробовать то, что уже пробовал Ян, и то, к чему в последнее время Глеб так стремился. До его дома — рукой подать и дураку ясно, что нужно идти к нему, хотя бы обсушиться.                —-Гдеб, неудобно… Что скажут папа и мама, — Надя была  сама невинность. — Так их же дома нет! Они на даче! — К этому времени  Глеб уже всё продумал. Он и без дождя собирался пригласить её к себе домой, ведь это была просто уникальная возможность – редко, когда обоих родителей не было дома.  Надю же раздирали сомнения: с одной стороны, очень хотелось пойти к нему; она понимала, что, если согласится, то непременно что-то произойдёт, и это что-то стало просто навязчивой идеей.                Ложась в свою постель, Надя воображала себя в объятиях Глеба: поцелуи, нежные прикосновения… Дальше она не шла, потому что было страшно… Как ноет в животе, она узнала, когда на речке он положил свою руку ей на живот. И она, вдруг, почувствовала, что больше не принадлежит себе и здесь только рука Глеба повелевает. Лишь от его руки зависело: останется она свободной или станет его рабыней.                С другой стороны, всё-таки одолевал страх – ведь если это самое случится – жизнь тут же изменится, а она тоже станет совсем другой. И ведь не может быть, чтобы папа с мамой не заметили этих перемен в своей дочери. А если заметят, что она им скажет? Вопрос!
Пока, взявшись за руки, бежали к Глебу, он обдумывал, как всё провернуть, с чего начать: нужно быть настойчивым или всё-таки нежным?! А может, нежным и настойчивым одновременно? Следует самому раздеть её или подать пример и раздеться первым? В принципе, можно выключить свет, тогда она не будет сильно стесняться. Если честно, он и сам немного комплексовал, что ж - это ведь впервые будет!.. Если будет!..
Когда они вдвоём вошли в квартиру, он, первым делом, сунул ключ в замочную скважину и запер дверь – теперь это была их надёжная крепость, которая укроет от посторонних глаз и, если нужно, защитит.                Глеб скинул с себя кроссовки, (предмет зависти многих пацанов в его школе), и повернулся к ней. Надя смотрела на него, и в этом взгляде читалось всё: страх, любовь, надежда, желание и ещё много всего, о чём Глеб даже не догадывался.                И он, вдруг, понял, не нужно никакого плана, надо просто обнять её и всё! Он так и сделал – внезапно обнял и прижал её к себе. Она всхлипнула — может испугалась, что вот оно, начинается, а может от счастья, о котором мечтает каждая девчонка… Так они и стояли, пока он не почувствовал, что она дрожит! Чёрт, вот дурак-то! Она же вся промёрзла в этом своём мокром платье:
— Ну-ка, давай в горячий душ!, — и он повёл её в ванную комнату. — Сейчас принесу полотенце и… какую-нибудь рубашку свою… пока платье не высохнет.                Она всё принимала молча, ведь это был его дом, и он сейчас её повелитель.                В душ – значит, в душ, одеться в его рубашку – запросто. Она покорно примет всё, что он скажет.                Глеб принёс полотенце и белую рубашку – он щеголял в ней на выпускном, прикрыл дверь и отправился в свою комнату – там, как всегда бардак! Быстро распихал брошенную где попало одежду в шкаф; гитару, лежащую на кровати, прислонил к письменному столу. Вроде всё! Сел на кровать…. Что дальше?.. Он услышал – она включила воду. Значит, она уже голая!.. Голая! В его доме!.. Глеб встал и пошёл к ней.
Горячие струи воды, странное дело, не согревали. Она дрожала, как осиновый лист – обнажённая, ещё и в чужой квартире. Глаза закрыты, темнота – это защита для неё, так ведь легче! Интересно, чем он сейчас занимается: сидит и ждёт её?                Скрипнула дверь, Надя открыла глаза – боже, в дверном проёме стоял Глеб! Он тяжело дышал и смотрел на неё — она поймала его жадный взгляд. Ей показалось, что сердце сейчас выпрыгнет из груди и вообще, она сейчас свалится в обморок прямо тут, в ванной! Он же видит её всю до самой последней клеточки!.. Но он так смотрел, будто гипнотизировал, и она не могла даже пошевелиться, застыв и глядя на него.                А Глеб тоже, словно остолбенел — совсем голая и мокрая, с распущенными волосами, она казалась ему красавицей из снов, которые он часто видел. Такая желанная и… доступная! Не снимая одежды, (вот ненормальный!), Глеб залез в ванну… Встал напротив неё, так близко, что можно увидеть пупырышки на её бархатной коже: от холода или страха?!                Они смотрели друг на друга: она боялась его, он боялся себя. Душ — единственный свидетель их предстоящей близости, не жалел тёплой воды, поливая теперь их обоих. Не отводя глаз от её лица, Глеб положил свои руки на её груди. Даже не верится!.. Сколько раз он воображал себе свои ладони на женской груди!.. Сколько раз! А ещё ведь мечтал целовать их!.. Глеб нагнулся и припал губами к розовому сосочку. Надя вскрикнула, но ему было всё равно, он облизывал сосок, целовал его и, даже кусал, но не сильно, слегка…
…Она чуть не умерла, когда он положил свои ладони ей на грудь… Она снова закрыла глаза… Боже… Стыдно и… приятно… Как же это приятно и… страшно… Нужно немедленно прекратить это!.. Нужно сказать ему!.. Что это?!.. Он целует её грудь? Она вскрикнула от неожиданности и замерла… Мамочки, как же это сладко… кружится голова… совсем нет сил, мамочки… любимый мой… Сама себя не осознавая, Надя взяла Глеба за запястья и медленно начала опускаться, увлекая его за собой. Теперь своей спиной, он закрывал её от горячих струй воды, от электрического света и от всего мира… И он совсем не придавил её — совсем не тяжело! Глеб, милый Глеб, от поцелуев останавливается дыхание… А он целует лицо, шею, грудь… Мамочки, нет сил… Как выдержать эту мучительную сладость… Она почувствовала, как судорожно одной рукой он пытается расстегнуть джинсы… Он приспустил штаны и… Божечки, это случится сейчас?                Она быстро-быстро задышала, даже пару раз всхлипнула; но природа брала верх — и Надя, не понимая, зачем она это делает, чуть раздвинув ноги, подтянула колени к себе, как бы соглашаясь со всем происходящим и приглашая Глеба в себя, осознавая, что когда всё закончится, он станет ей самым родным человеком, даже важнее мамочки, которая всё поймёт и не осудит...                Наде до умопомрачения хотелось, чтобы всё, что сейчас должно случится, запомнилось на всю жизнь. Она, было, приготовилась, даже замерла, вот сейчас… жаль, конечно, что всего лишь в тесной в ванной, ведь мечталось среди мягких подушек на белых простынях, под лучшую в мире музыку… и свечи! Обязательно свечи! Много све… И тут — резкая боль! Не очень сильная - терпимая, но неожиданная и внезапная, и от того дерзкая и ощутимая; вместе с тем, она угадала внутри себя Его! Она не знала, какое имя Ему дать! Он двигался в ней так, как будто пытался всё там исследовать и изучить, и от этого ей стало радостно и приятно, даже боль притупилась и вроде совсем сошла на нет; но, к сожалению, всё быстро закончилось… Глеб зарычал, дёрнулся пару раз и затих…                Она не шевелилась, словно боялась нарушить его покой и… плакала… от того, что случилось, от счастья и любви к Глебу, от жалости к себе, ведь не так она всё это себе представляла… А потом она увидела кровь, пятнами растекавшаяся по воде и струсила немного...                Глеб начал подниматься; она поймала его взгляд, чуть растерянный, виноватый и, даже чуть испуганный.                Он вылез из ванной и что-то пробормотав, (она не поняла), выбежал вон…                А вот этого она совсем не ждала.                Ждала тотчас же — море нежности, без счёта поцелуев. Ждала — горячих слов — и ободряющих, и обещающих, и успокаивающих её. Её душа, как дверь, отворённая нараспашку, приготовилась впустить в себя бурлящие потоки счастья, сияющие всеми цветами радуги. Те, о которых столько дней она мечтала и ночей.                Но нет. Дверь в тишине захлопнулась, вобрав в себя лишь пустоту…
Он провожал её домой. Всю дорогу молчали. Каждый думал о своём и не мешал думать другому. У самого дома он быстро поцеловал её и исчез в темноте…                Родители уже были дома.                «Сейчас они увидят! Сейчас они поймут!» — щёки её пылали. Она окинула родителей быстрым взглядом.                Папа смотрел телевизор. Мама тоже. Они ничего не заметили.                «Значит, вон оно как… — догнала запоздалая мысль — совсем не так, как в моих романтических книжках. Хотя… а что это я разнылась? Ведь я хотела этого, и потому оно произошло. Произошло не с кем-нибудь — с любимым человеком! Глебушкой, обожаемым моим! А он просто растерялся! О! Я поняла, я ведь   первая, кого он так познал. Я — первая! И это главное!  Я — первая!  И это — первая ступенька счастья! А сколько их ещё будет!» —счастливая волна вновь захлестнула её сердце, и она, закрыв глаза, юлою закружилась в своей комнате, прижав к груди любимую игрушку. 
    На следующий день Глеб не позвонил. Она измучилась, даже страдала; ведь вчера произошло такое!.. Может быть, даже - самое главное в жизни! Можно ведь сказать, что они теперь совсем как муж и жена?.. Они теперь должны быть вместе, всегда вместе, а он не звонит… Это не честно…  Или случилось что?                После ужина она ушла к себе в комнату и больше не выходила… Лежала на кровати и бездумно смотрела в потолок. Она слышала, как папа смеялся – показывали его любимую передачу «Вокруг смеха». Наталья, домработница, шумела посудой на кухне. Мама, вероятно, сидела за вязаньем, водрузив на нос свои любимые очки.                «Никому нет до меня дела … Все погружены в свою жизнь, а то, что мне сейчас так невыносимо тяжко, так на это всем плевать!..» — обиженно думала Надя. Мягкий свет фиолетовой настольной лампы убаюкивал.                Она не заметила, как заснула.                Она даже представить себе не могла, что уже который вечер из темноты за окном за ней с замиранием сердца пристально наблюдают два грустных мальчишеских глаза.

             ________________________________________               


       Серёга Бойко с детства ни в чём не знал отказа.                Батя шоферил не только в рабочие дни, но и в выходные. Находил халтуру, отвозя знакомым и не очень знакомым то стройматериалы на дачу, то по мелочи что-то: мебель там или холодильник с телевизором.                Мать работала в военторговском магазине, а там за дефицитные тряпки всегда свой наварчик имела. Они переехали в Кремень год назад, сестра матери позвала. Та выскочила замуж за начальником управления торговли, и, конечно же, первым делом взялась сестричку на тёпленькое место пристраивать.                Так Серёга и попал в девятый «А» класс второй школы, в которой на год старше учились Ян с Глебом, и конечно же про подвиги их наслышан был немало. Ему бы и хотелось задружиться с крутыми ребятами, да они как-то на него, да и на других особо внимания не обращали. Всё в своих делах. Ну и ладно. Ему и самому с собой неплохо было.                Особенно после того, как на первом же дне рождения тётки познакомился со своим двоюродным братом Женькой Крысько.                Пока взрослые выпивали да застольные песни затягивали, Женька, заговорщицки мигнув, позвал Серёгу во двор за гаражи. Там он достал уже приготовленную самодельную цигарку, запалил, затянулся и передал Серёге:                — На, попробуй!                — Да я не курю… — виновато промямлил Серёга, отметив странный запах дыма.                — Так и я не курю… Гадость всякую… — улыбнулся Женька. — Это ж не никотин. Попробуй, ты что очкуешь?                — Я?! — Серёга почти выхватил из пальцев Женьки самокрутку и затянулся. Раз и другой. Женька, не отрываясь смотрел на него. Потом забрал сигарету.                Он тоже пару раз затянулся, и передал её Серёге.                А тот уже чувствовал себя так, будто он всё может, и ему всё по барабану. Он еще несколько раз затянулся, и Женьке пришлось вырывать у него самокрутку.                — Забалдел? — довольно улыбаясь, спросил Женька. Серёга кивнул.                — Слышь, а классно как! А что это?                — Травка, — всё так же продолжая улыбаться, ответил Женька.                Серёга тоже улыбался. Он подобрал с земли камень, прицелился и бросил его в мусорный контейнер, стоявший метрах в двадцати от них. И… попал. Ещё один камень — и ещё попадание. А настроение — улёт.                — И где ты достаешь?                — А у цыган, на рынке в области. Так что, будут бабки, заходи. По-братски уступлю.                Так потихоньку Серёга и подсел на анашу, хотя употреблял не часто — брат братом, только счёт деньгам он знал.                А тут и новая беда случилась. Влюбился вдруг Серёга. Да  так, что ни есть, ни спать не мог. Впервые, но до гроба. Девчонку звали Надей, и она училась в девятом параллельном классе той же школы.                Однажды, покурив для смелости и будучи под кайфом, он подстерег её почти у дома. Остановил, и выпалил в упор:                — Надь, меня зовут Серёга. И я хочу с тобой ходить! — при этом попытался взять её за руку.                Но она, отпрянув от него, развернулась и умчалась домой.                Он повторил попытку и услышал:                — Я никогда с тобой ходить не буду! Не подходи ко мне! И… я люблю другого.                Серёга обомлел.                «Она меня послала?! Меня?! Да я её… И жениха её…» — но это лишь до вечера. А когда кайф прошёл, он понял, что в лепёшку разобьётся, перевернёт все горы на Кавказе, но добьётся её любви.                С тех пор он каждый день преследовал её, но так, чтобы она не замечала. На расстоянии. Когда же он узнал, что папа у его любимой первый секретарь горкома партии, то стал ещё более осторожным.                При этом чувство обожания и любви к Наде, такой с виду скромняжки, но недоступной абсолютно, разгоралось всё сильней и сильней, как будто кто-то невидимый подбрасывал сухие веточки в костёр его страстей.                Серёга каждый день провожал её из школы. Незаметно. Шёл на большом расстоянии, а она и не оглядывалась. Всё хотел разузнать, кто же его счастливый соперник. А когда убедился, что никого-то у неё и нет — «Иначе обозначился бы как-то…» — решил попробовать ещё раз.                Он раньше слинял с уроков, купил шикарный букет на базаре и стал ждать её у дома. Она шла, что-тот весело напевая и размахивая портфелем в такт песни. Причина была, но её знала только она — к ним в гости приглашён предмет её мечтаний. Голубоглазый Глеб. Отец договорился, что вся семья придёт.                «Во повезло, — подумал Серёга, — раз настроение у неё классное, может на этот раз и мне повезёт…» — он вышел из-за угла и перегородил ей дорогу.                — Надя, я это… Это тебе! — Он протянул букет, но по мгновенно изменившемуся её лицу понял, что опять ошибся.                Она остановилась, а потом резко подалась вперёд, обойдя его и кинув через плечо:                — Серега, ты непонятливый?! Не приходи больше! Я уже всё тебе сказала в прошлый раз…
И хоть сгоревший от стыда Серёга, тупо уставившийся на непринятый ею букет, чувствовал себя так, будто ему в лицо плеснули серной кислотой, но даже мысли перестать её преследовать у него не возникло.                Это преследование превратилось в самую настоящую манию: на переменках он следил за ней, по-прежнему пытался тайно провожать. А когда потеплело, он углядел отличный сторожевой пост — окошко спальни Нади выходило во двор, и как раз напротив него стояла детская горка и деревянный домик, раскрашенный сюжетами народных сказок.                Вот в этом домике и проводил Серёга вечера, наблюдая за окном и высматривая Надю. Когда она закрывала шторку, ловить было нечего, и Серёга, тяжело вздохнув топал домой.                Но иногда задёрнуть шторку она забывала, и вот тогда он наслаждался живым кино с любимой главной героиней. А после ночью в кровати, прокручивая увиденное, выплёскивал эмоции известным способом, после которого потом приходилось бросать простыню в стирку.
Так было и в тот самый день, когда, не дождавшись Глеба, расстроенная Надя задремала в своей комнате. Серёга жёг её глазами сквозь стекло окна, будто хотел впитать в себя каждую клеточку её тела: лица, рук и ног. Он был под кайфом, покурив недавно.                Вид спящей и такой беззащитной любимой девушки держал его в состоянии непреходящего восторга. И вдруг…                Плечистый крепкий парень подошёл к дому и по-хозяйски постучал в дверь. Его фигура в вечерней темноте показалась Серёге знакомой…
А Надя продолжала спать. Ей снилась река. С голубой водой. Если посмотреть на небо, то можно увидеть, что цвет воды и цвет неба – совершенно одинаковы. Оранжевое солнце смеялось ярко и радостно. Надя сидела в лодке на самой середине спокойной реки и наслаждалась природой и тишиной. Всё вокруг дышало совершенством, только Глеба не хватало. Она прилегла на край лодки и стала смотреть в бездонное небо. Ни единого облачка, голубая бездна, которой нет ни конца, ни края… Но что это?.. Далеко-далеко, чуть ли не у горизонта, появилась какая-то точка, едва различимая – только если глаза прищуришь, тогда увидишь. Точка не стояла на месте, она двигалась… Но не из стороны в сторону, а как будто приближалась… Через некоторое время Надя поняла, что это – живое существо… Похоже на птицу… Да, верно! Уже различимы крылья – всё-таки птица! Она всё ближе и ближе!.. Птица всё больше увеличивается в размерах – размах крыльев изумляет! Ещё никогда в жизни Надя не видела таких огромных птиц. Чёрного, с отливом, цвета и крупная голова! Такое ощущение, что летит прямо на лодку! Это немного беспокоит… Уже можно увидеть глаза, в них – стеклянное равнодушие… Она ещё ближе – это становится опасно! Нужно взяться за весла и плыть к берегу, но нет сил, физически невозможно оторвать глаз от пустого взгляда огромной птицы. Это сродни гипнозу, Надя читала про такое… Птица почти рядом, вот-вот накроет Надю и тогда…
Глебу открыла Наталья Сергеевна.                — Здравствуйте. Надя дома?                Безупречное поведение домработницы изумляло: она не ответила – вежливо открыла перед ним дверь и чуть склонила голову.                Глеб снова отметил про себя:                «Не молода, но как сохранила себя! И совсем не похожа на других тёток, которые давно махнули на себя рукой и только и заняты тем, что рыщут в поисках, где что-то «выкинут» — курицу тощую или тряпку какую…»                Константин Петрович сидел в кресле напротив телевизора, а Алла Валентиновна чуть поодаль – вязала на спицах.                — Здравствуйте, — Глеб остановился посреди комнаты, — а я — к Наде, можно?                Константину Петровичу определённо нравилась дружба дочери с отличником Глебом. Он встал с кресла и широко улыбаясь, подошёл к парню:                — Здравствуй, дорогой! Рады, рады… Конечно, проходи… Она в комнате. Да, а как твои дела? Куда поступать надумалл?                — На юридический, в Москву.                — Хорошее дело. Прямо как отец твой. Он, если я правильно помню, тоже юридический только в Харькове заканчивал. Надеюсь, поступишь. А потом и к нам, в родной город вернёшься. Нам молодые и профессиональные кадры ох как нужны. Работу подыщем, так чтобы отцу не стыдно было. Ну, ладно, иди, не буду задерживать.                Мама, не бросая вязания, молча улыбалась. Глеб для приличия постоял немножко и затем пошёл в комнату Нади. Подошёл к двери… Постучать?.. К чёрту, просто зайду и всё! Бережно приоткрыл дверь и заглянул.                Надя лежала на кровати и, кажется спала… Короткий халатик не прикрывал обнажённых коленок. Задержав взгляд на них, Глеб вспомнил вчерашнюю сцену, когда он неожиданно зашёл в ванную и увидел её, абсолютно голую. Всё случилось так быстро… Но он точно помнит – Надя сама потянула его к себе, значит сама хотела.                Он почувствовал возбуждение. Оглянулся  – в зале Константин Петрович смеялся очередной пародии Александра Иванова. Бесшумно зашёл в комнату и плотно прикрыл за собой дверь.
Когда Серёга сквозь окно увидел, кто оказался рядом с Надей, он чуть не заорал: «Глеб?! Проклятый Глеб?! Подходит к спящей и — три тысячи чертей! — ложится?..  На неё?! Сейчас она его сбросит!» — Серёга замер, как парализованный. А он и вправду был сейчас таким. Даже если захотел, не смог бы двинуть ни рукою, ни ногой. Он перестал дышать. В нём умерло всё, живыми оставались лишь глаза…                И мысли в голове набатом: «Всё кончено! Всё кончено! Ему не жить! И ей не жить! Ему не жить! И ей не жить!..»
…Поздно, поздно что-либо предпринимать – птица так близко, что чувствуется даже её запах! Запах силы и решимости! Мамочки, у птицы вместо клюва – губы! Птица приземлилась прямо на неё, объяла мощными крыльями, да так, что нет возможности шевельнуться и… прильнула своими губами к её губам! Надя проснулась и открыла глаза!.. Глеб?!..                Он лежал на ней, прильнув к её губам, одной рукой обняв её за голову, а другой стягивал с неё трусики. Ей хотелось крикнуть, что так нельзя, что рядом папа и мама и что они могут услышать, и вообще, она этого не ждала и не давала своего согласия.  Да где там!..                Во-первых, он был сильнее, а во-вторых, она и в правду боялась, что родители могут услышать. Поэтому она просто слабо пыталась оторвать от себя его руку, понимая, что ничего не выйдет, и они снова станут мужем и женой теперь уже в её комнате. Сейчас. Сию же минуту…                Он резко вошёл в неё! Она бы вскрикнула, было немного больно, но Глеб, предусмотрительно мягко, но сильно прикрыл её рот ладонью.                И снова Надя почувствовала Его в себе!  Он был в ней… властен и напорист, как будто знал, что всё здесь принадлежит ему и только ему. Его движения действовали на Надю странным образом: исчез страх, беспокойство — ушло всё! Мир поплыл неизвестно в каком направлении… Внутри себя она чувствовала разливающееся тепло и… бессилие. Это было необыкновенно приятно, как в лодке – бросаешь вёсла, и она плывёт сама по себе, качаясь на волнах и убаюкивая лодочника… Такого с ней никогда ещё не было…                Потом они долго лежали рядом. Она перебирала его волосы, покрывала его лицо лёгкими поцелуями, и ей до крика хотелось, чтобы он тоже обнимал и целовал, и ласкал её тело.  И Глеб, будто уловив её желание, медленно, чуть касаясь, погладил её по руке.                А когда она замерла, закрыв глаза и ожидая продолжения, он рывком поднялся с кровати и стал одеваться.
Надя провожала его до двери. Родители уже спали, поэтому ребята старались не шуметь. Он видел – она сияет от счастья. Ну и здорово, ему тоже было хорошо.                — Завтра папа отвезёт нас с мамой на дачу, -— она прижалась к его плечу. — Я буду готовиться к поступлению.                Глеб молчал. Он не понимал, что с ним происходит, но сейчас хотелось лишь одного — уйти.                — Подумать только, милый, целых два месяца не увидимся! — Она ещё сильнее прижалась к нему, — придешь завтра проводить?.. К обеду мы уедем… Поцелуй меня!                Глеб быстро коснулся её губ:                — Я должен идти. Спокойной ночи, Надя!                Она хотела ещё, но он открыл дверь и скрылся в темноте…                Надя вздохнула, закрыла дверь и отправилась в свою комнату, вспоминать его руки, его губы, его всего, такого родного и любимого. Она не заметила домработницу, прячущуюся в темноте комнаты, хотя Наталья Сергеевна совсем не пряталась. Она просто сидела в кресле и наблюдала за молодёжью.
Глеб не шёл, бежал домой. Он вдруг понял, что чертовски голоден! Слона бы
съел! Ещё тогда, когда это случилось в первый раз, в ванне их квартиры, Глеб тоже ощутил голод. Вот и сейчас, та же история.                «Интересно, это у всех так? Представляю, Надя сейчас сидит на кухне и рубает котлеты, которые остались от ужина!»                Лицо само растянулось в улыбке:                «Надя, Надя… Чудесное создание… Любит меня – видно не вооружённым взглядом. Наверняка рисует себе картины нашей свадьбы и всё такое».                Он представил, как они с Надей по вечерам сидят напротив телевизора, и она вяжет какие-нибудь дурацкие носки… или варежки.                «Ну уж нет!.. Нафиг мне эта женитьба сдалась, и пожить то ещё не успел».                Глеб вспомнил Веру: в ней всё по-другому! Нет тех телячьих нежностей, как у Нади; а когда она говорит – получается по делу, без сюсюканья… Интересно, какая она в постели?!.. Вера, Вера…»                Он так ушёл в свои мысли, что быстрые шаги на неосвещённом участке улицы позади себя услышал лишь в последнее мгновенье, а развернулся в тот момент, когда разъярённый Бойко с перекошенным от ненависти лицом уже занёс руку с тяжёлым обломком кирпича, подобранным по дороге.                Единственное что Глеб успел — чуть отвернуть голову влево, и правую скулу разорвало болью. Голова Серёги с открытым ртом и перекошенными глазами вмиг оказалась рядом, но тут же, как футбольный мяч, отлетела вверх и назад от мощного апперкота —  любимого удара Глеба. Ещё один удар в живот — с криком, под дых, почти до позвоночника — сложивший нападавшего.  И сверху локтем по макушке — хрясь!                Серёга рухнул, как подкошенный...                И тут раздался женский крик:                — Милиция! Убивают! — вопила прохожая, и к ней присоединилась ещё одна.
Разбираться, кто на него напал — а в темноте и из-за взрыва адреналина он не узнал Серёгу — времени не было. Глеб рванул в ближайший переулок и дворами, дворами, переулками — добрался до своего дома.
А оклемавшийся чуть-чуть Серёга, выплюнув два выбитых зуба и прополоскав рот собственной кровью, поплёлся домой, кляня Глеба и продолжая зомбировать себя:                «Ему не жить! И ей не жить! Ему не жить! И ей не жить!  Не жить… Профура… сука!..»               
 
Приблизившись к дому, Глеб увидел Яна, одиноко сидящего на скамейке. Ян был задумчив и не сразу заметил друга.
 «Сказать ему, что у меня было с Надей? Вот удивится!  Нет, выйдет, будто хвастаюсь.  Не буду».
— Здорово, брат! А ты чего здесь? Поздно же уже, — Глеб уселся рядом с другом и, не дожидаясь ответа, предложил:
— Слушай, жрать охота – сил нет, пошли ко мне, а?.
— Привет, Глеб, — Ян как будто не слышал приглашение Глеба..
— А ты чего такой смурной? Случилось что?
Ян помолчал:
— Поговорить хотел…
Глеб, сообразив, что Ян пришёл не просто так, решил не торопить лучшего друга… Он посмотрел на окна своей квартиры: в большой комнате уже темно, а вот в спальне родителей ещё горит ночник.
«Значит отец не спит, читает, наверное. Интересно, встречаются ли они ещё с тётей Тусей? Как будто дома вечерами. А там, кто знает. Ну да ладно. Раз в доме тихо, значит, всё в порядке».                Он поднял голову и окинул взглядом небо: совсем чёрное и без единой звёздочки.                «Интересно, если лететь на ракете сколько угодно времени, чего достигнешь?  И если существует грань, то что за нею?»                Наконец, Ян заговорил:
— Я думаю, Глеб, пора нам завязывать с этим.
— С чем — этим?
—  Да с Вериными делами, вот с чем. — Он повернулся к Глебу. — О! А это что у тебя? — он показал на скулу, с которой до мяса была содрана кожа.                — Да так… какой-то полоумный, причём, знакомый, кажется. Наверное, перепутал с кем-то… — пожал плечами Глеб.                — Так ты в порядке? А он где? Ты знаешь, как его найти?                — Да всё уже нормально. Я уложил его подумать на асфальте. Ты не волнуйся, не прибил, не изувечил. Так, поучил маленько. — Глеб улыбнулся.
Оба замолчали, думая об одном и том же. А что говорить-то?.. Глеб и сам об этом задумывался. О школе, пролетевшей незаметно. Об их лихих налётах.                «Всё до поры, до времени сходило с рук, и, если рассудить, то даже слишком всё удачно было!  Есть бабки и в карманах, и в заначках… И на неприятности серьёзные не нарвались. Правда, с цыганами чуть не попали?!.. Ладно, чуть-чуть не считается… А вообще-то нужно завязывать. Ещё полтора месяца и прощай родной город – разъедемся, кто куда… А Мишаня в армию хочет… Чудак-человек! Чего там делать-то? Строем ходить и тупые приказы слушать? Лучше бы в физкультурный поступал!..» — Глеб вздохнул:
— Ты прав, братишка. Так завтра на голубятне и объявим?
Ян кивнул головой:
— Ладно, пойду я…
— А пожрать?
Ян улыбнулся и положил руку на плечо другу:
— Ты где пропадал-то? У Нади?
—У неё, — Глеба так и подмывало похвастаться другу, что он теперь тоже мужик.
Ян встал со скамейки:
— Она любит тебя, не обижай её.
Глеб развёл руками, мол, я – что, я – ничего!
— А у тебя как с Верой?
Ян задумался:                — Глеб… Вера – голова… И что творится в этой голове  – никто не может знать… — он вздохнул и пошёл прочь.         

Продолжение в Главе 16