Мы умерли? - спросил кто-то

 Когда-то он был частью огромного дуба. Он помнил, как дрожал от ветра, как жадно пил дождевую воду и как каждую весну его распирало от сладкого, липкого сока. Жизнь была тяжелой, мокрой и шумной. Быть деревом — значит постоянно бороться: за солнце, за место, за право не быть съеденным короедом.

Потом пришел металл, ударил в бок, и мир перевернулся.

Его и сотни других поленьев сложили в темную, тесную яму. Сверху насыпали землю. Воздух исчез. Кто-то зажег огонь, но не дал ему разгореться.


Было только невыносимое пекло. Температура росла, а дышать было нечем. Ему казалось, что его пытают. Но потом пришло странное смирение.

«Отпусти», — шептала темнота вокруг. — «Отпусти всё лишнее».

И он начал отпускать. Сначала ушла вода — его кровь, его жизнь. Она испарилась белым паром, унося с собой страх. Потом ушли запахи — деготь, масла, всё то, что делало его «вкусным» для мира.

Он чувствовал, как его тело сжимается, трескается, меняет структуру. Годовые кольца — летописи его прошлых лет — сближались, становясь плотнее.

В этой печи он не горел. Он вызревал. Это была аскеза. Медитация, насильно навязанная огнем. Из него выжигали саму возможность гнить.


Когда яму открыли, он не узнал себя. Он больше не был теплым, шершавым деревом цвета меда. Он стал черным. Абсолютно, поглощающе черным.

Он попробовал пошевелиться и задел соседа. Вместо глухого деревянного стука раздался чистый, почти стеклянный звон: дзынь. Он стал легким, как перо. Вся тяжесть земной жизни, все эти тонны воды, которые он таскал от корней к кроне, исчезли.

— Мы умерли? — спросил кто-то из поленьев рядом. — Нет, — ответил он, чувствуя внутри странную пустоту. — Мы проснулись. Мы стали чистым углеродом. Мы теперь — скелет огня.

Он понял, что теперь он бессмертен. Обычное дерево сгниет в лесу за десять лет. Он же, черный уголь, может лежать в земле тысячелетиями, и время его не тронет. Он стал архивом самого себя.


Его финал наступил зимним вечером. Его положили в жаровню. В этот раз огонь был другим. Это было не насилие, а приглашение.

Спичка коснулась его черного бока. Дрова обычно сопротивляются огню: они шипят, дымят, стреляют искрами, словно в истерике. Но он принял жар спокойно, как старого друга.

Он не вспыхнул. Он заалел. Сначала тонкая красная линия побежала по трещинам, потом глубинное свечение охватило его всего. Он не тратил силы на дым. Он не тратил силы на высокие языки пламени, чтобы произвести впечатление.

Он просто отдавал тепло. Он стал прозрачным от жара. Внутри него, в тех лабиринтах, где раньше текла вода, теперь плясали крошечные голубые огоньки. Он чувствовал, как распадаются его последние связи, но боли не было. Было чувство выполненного долга.

«Я не исчезаю, — подумал он, рассыпаясь в невесомый серый пепел. — Я просто становлюсь теплом, которое согреет чьи-то руки».