К мечте через гордость

Посвящается светлой памяти Франца Кафки

Я – городской воробей, живу на свете два года, успел многое посмотреть, много куда слетать, переслушать щебетания птичьих стай, кое-какие знания от них впитать. Меня больше не удивляют жутко медлительные существа, которые бросают крошки в холодно–белые дни. Не удивляет, что в этот сезон они носят меховые гнезда прямо на головах. Садиться туда не хочется. А ведь кое-кто из наших стариков хвастался тем, что дескать в другой стране, куда оседлым пташкам, как мы, не собраться, птицы ездят верхом на животных. Эти привязанные к земле бескрылые существа, коими весь наш двор полон, внушают мне странное чувство. Иной раз существо бросает еду даром, и считается, что издревле так повелось. В другой раз смотришь на него, а оно как пойдет, пойдет на воробья, протянет лапищу с кормом, да медленно… Можно с ног до головы рассмотреть его, пять раз измерить расстояние между нами и уж потом вспорхнуть. Тихоходностью нашего брата не поймаешь. Здесь нужна стремительность и коварство. Быть может, существо здоровается таким образом? Проверять никто не хочет: мир полон опасностей.
          Но не внешнее наблюдение за субъектами столь заторможенными и двусмысленными меня занимает, а размышление о картине, которая мне привиделась во тьме, когда я, прицепившись, ночевал на ветке. Изложу ее самому себе, хоть страшно вспоминать, чем начирикаю невразумительное, и сородичи не поймут меня. Мой внутренний язык объясняет больше, чем звуки, которые вылетают из клюва. От своих я слышал такое же мнение: внутренний язык воробьев богаче наружного.
Возвращаясь к миру, увиденному во сне: я был разукрашен перьями – своими и взятыми от синички, кругом птичьи возгласы, песнопения, как на пиршестве. Потом я захотел удалиться. Тесно. Пришлось протиснуться через тела, хлопающие крылья, чьи-то острые клювы, издающие повизгивания. Прыгая через них, я пробрался к месту, откуда мог вылететь, - круглая дырочка, размером с рябиновый плод. Конечно, не то, чтобы ничего, ногу, клюв просунуть можно, но я вопросил: «Весь-то пролезу?» Меня начали подсаживать птицы покрупнее, и я устремился в дырочку, из нее просвечивал яркий день. Потом началась новая история: я не вылетел, не стал свободным. Глазами другого я увидал себя поставленным на полочку – красивый, блестящие перышки, сытый. Не пыльный, а вымытый, полный жизненной силы, но обездвиженный, как странные предметы, что висят на срубленных елях в белую пору года. Они похожи на нас, но выглядят безрадостно, словно подсадные птички. Я стоял в большом сером гнезде бескрылого существа. Серостью гнездо напоминало строгий галочий глаз. Мало того, я был одновременно внутренним оком этого существа, властелином гнезда, где собраны его трофеи.
– Вот это – воробьиха, хороша! Это – семена, ягоды, шишки, запас. Здесь я поставлю тебя, воробей. Ты- мое спелое зернышко, – говорю Я-великан. - Я знаю, что в любой момент могу взять тебя с полки и съесть. Ах, какой ты лакомый!
Жутко, жутко! Ведь иное мое, маленькое, жаждущее жизни, полета, поймано, даже чирикнуть не может, стоит на полке. Я-великан-хозяин имею замысел: присвоить, оставить хорошеньких, живучих воробьев только себе. Этот мир вдруг уменьшился и вставился, как крошечное маковое зерно, в другое гнездо без воробьев. Там стояли предметы, свойственные медлительным существам (изредка кормящих нас), но не было даже растений. Тишина, неподвижность. Странная вычищенная чистота царила кругом, ни шелухи, ни перышка, ни кляксы помета. Мир без пятнышек! «Мое, мое» – говорю я, будучи великаном-хозяином: «Я спрятал тебя». А маленькое воробьиное страдает и вопит, заточенное, никем не слышимое. Потом все кончилось, я увидел обычный двор: лающая зверюга несется (пожалуй, что быстро) на сворку и кусает, рыча, своих; мяукающая разорительница умолкла и жмется к земле, чтобы стремительно прыгнуть; бескрылые существа разгуливают по тропам, словно в этих маршрутах весь смысл их бытия. Ах, что же значило мое видение? Его трудно постичь самому, не то рассказать сородичу. Хочется стать другим. Быть больше, чтобы смелости прибавилось, и чтоб не взлетать и уворачиваться, извечно боясь, что каждый норовит отобрать у воробья жизнь или кроху пищи.
Хорошо, если Я-великан настолько силен и хитер, чтобы изменить себя, стать перелетной птицей, я забрал бы всех сородичей с нашего города, посадил в вычищенное гнездо, разморозил бы воробьиху и остальных мной зачем-то пойманных. Я утащил бы, раз силен, нашу стаю в страну, где тепло весь год! Щебечут некоторые, что вода с неба хлещет теплыми струями в тех краях, не оборачивается в белые хлопья. Я бы не скучал по холодам. Чистил бы себя в песке и дорожной пыли, задорно это! Воробьихи галдят, как увидят, что барахтаюсь, сами туда ударяются. В конце концов, всегда есть мелкие лужи для очистки крыльев. Мы – птицы не водоплавающие, но в воде нуждаемся. Недостойно плюхнуться в глубокую воду, мыться там, хлопать крыльями, изображая плавучесть. Нет, только лишь вода мелкая. Если назвался шустрой, малой птицей, будь добр, выбирай мелкую воду. Не вгрызайся клювом в большие куски, а тащи весь кусок целиком, да подальше. Следи за весом куска, как бы не перевесил тебя. Не менее нахально, чем велики их притязания, залезай на трапезные площадки бескрылых существ, ведь там еда. Однако, это местный совет тех голодных братьев, кто зачем-то селится в центре города, где на каждый лакомый кусок по десять клювов. О чем это я? Ведь размышлял о теплой стране, где живет зверь, у которого рог на носу. Рогонос? Рого-зверь? Не припомню, а ведь мы слушали гарканье цапли, которая о нем поведала. Она перелетная. Сама видела, как ее родня на том звере катается. Он не гонит ее, не охотится, носит птицу на себе, как малый остров. Гнезда они на нем все же не вьют. Так кто же оно – могущественное существо внутри меня – помощник или птицелов? Я принадлежу городу и наземным существам, раз они заселили округу? Гнездам их нет числа. Или большое внутри меня, алчущее, поможет мечте сбыться? Как не испугаться, а взять сию силу, ее коварство, скупость, и обернуть в свою пользу? Перехитрить оседлость! От стаи к стае, мало-помалу лететь на юг! Ведь слышал я, что по всему миру рассеяны воробьи. Смогу ли… Если бы все мы, кто живет в городе, слепились в одного большого воробья, возжелавшего поменяться, он впитал бы в себя быстроту, сноровку, жажду жить сытно от каждого, и вылез бы оттуда Воробей-перелетчик, смелый, важный, умеющий без еды долго, как сова, но красивый, как я. Он слетал бы в теплую страну, вернулся и передал бы мне на чистом воробьином, что разъезжал верхом на зверо-острове и обозревал перевернутый клюв у него на носу. Когда воробей чирикает воробью – это, как смотреть одними глазами, как есть в один клюв, ощущая единство вкуса. Цаплин язык ломанный, малопонятный. Воробьиный- чистый и ясный. Зачем Я-великан вставил одно гнездо в другое? Мы, воробьи, что-то куда-то вкладываем для постройки гнезда. Есть птицы, вставляющие еду в щели. Мои родители учили: съедай прямиком. Значит не для запаса приснилось. Я хотел присвоить живучесть – свою и остальных воробьев. Это меня устраивает, живость и подвижность- воробьиная гордость. Жутко раздражает неспешность, особенно она проявляется в том, как долго некоторые решают и достают прежде, чем бросить. Медлительность пугает: тот, кто замедлен, может ускориться, а значит лукавит. Воробей никогда не замирает, кроме ночного отдыха. Хорошо изъясняется воробей сам с собой, об этом все наши устные, куда более простые, сказания. С виду мы друг на друга похожи, малы. А внутри меня живет великан-заточитель. Как воробей, я заточен в городе с остальными вместе. Моя мечта – это ездить верхом на носороге.


15-16.12.2025, Москва