Песчинка во времени и пространстве

Песчинка во времени и пространстве.

Дневник единочества. Пятница, 2 июля

Моя холостяцкая жизнь началась ранним июльским утром 2004 года с проводов жены с дочкой в питерском аэропорту и покупки в табачном киоске жестянки вишневых сигарилл с тонким мундштуком.
– Ну, теперь можно и закурить, – сказал я водителю, устраиваясь на заднем сиденье «Волги». – Поехали!

Вернувшись с работы, я был преисполнен желания выспаться в дочкиной комнате, но к вечеру забыл и остался в гостиной – этот порыв оказался забытым. В последующие дни у меня не возникло желания тревожить детскую обитель храпом – дочкино царство должно было остаться нетронутым до возвращения хозяйки, в которой она встретит своих любимцев: многочисленных плюшевых собачек, кошек и даже большого крокодила.

Вторая ночь единочества прошла беспокойно. Во сне снова заселял московских гостей, опаздывал на деловую встречу и в аэропорт… Несколько раз просыпаясь таращился на часы, с трудом соображая: «Где я? Что я делаю?». Единочество, как производная от кратковременного уединения, когда ты не просто одинок, а существуешь в единственном числе во времени и пространстве, оживая только в снах, где путешествуешь в любом измерении.

Единочество может быть только добровольным и это состояние накрывает тебя в любое время, даже в минутный отрезок – главное уметь отключиться от окружающего мира. В единочестве невозможно обрести счастье, поскольку ты всегда в нем один, как на необитаемом острове. А если вдруг тебе покажется это состояние гармоничным, то лучше обратиться к психиатру, поскольку жизнь даже больного человека нуждается в социуме пусть и сумасшедшего дома.

Утром вспомнилась строчка из шуточного стишка Сергея Фирсова: «Тяжела и неказиста жизнь российского артиста», как ироничный вздох о надуманных трудностях артистического бытия. Чиновничья жизнь сродни лицедейству: свои и чужие личины прирастают намертво. Маски с годами становятся вторым, третьим, четвертым «лицом» чиновника. Он не может их сорвать, даже возвращаясь к семье. Сколько раз слышал от жены: «Оставляй свою работу за порогом!» Но закрыть глаза – это не выключить тумблер, от работы не отмахнешься. Хорошо, если есть собака: выйдешь на улицу и, спустив с поводка, будешь наблюдать за ее повадками, отпуская напряжение, с которым прожил рабочий день, решая производственные проблемы. А мне дома и водка не всегда помогает, и жена моя – не первая леди, чтобы каждый вечер выводить меня на прогулку выговариваться.

Работаю чиновником больше двадцати лет и службу свою считаю полезной. Однако чиновником себя не ощущаю – моя работа как оператора в вычислительном центре: люди при терминалах, а серверы, как единый мозговой центр, производят нужные сводки цифр. Чиновников народ недолюбливает, считая нахлебниками, только какие вц-шников чиновники? Ни льгот, ни привилегий и зарплата – ниже плинтуса. Одним словом, неудачники, фанатично влюбленные в свое ремесло.

В отсутствии семьи нашел время полечиться и в выходной день поехал к иглотерапевту, но впервые безрезультатно. Странное возникло ощущение: встречу она назначила, как всегда, в восемь утра. Я немного опаздывал. Кодовый замок в двери подъезда неожиданно оказался сломан, а лестница до последнего этажа была завалена рекламными газетами и объявлениями. Широкие, давно не мытые подоконники были усеяны окурками и обрывками измятых записок, оставленных коммерческими агентами. У меня возникло странное ощущение, будто какая-то «защита» исчезла из пространства подъезда, некогда ограждавшего от бедлама вход к целительнице. Легкая лестница с пологим уклоном, всякий раз поднимала настроение и вселяла надежду в безвыходных ситуациях – она подсказывала выход.

Окружающая обстановка вызвала у меня нехорошие ощущения, сменившиеся тяжелыми предчувствиями: может что-то случилось? Но сердце упрямо гнало прочь глупые мысли, столь же неотвратимо возвращая их снова на то же место, после безответных звонков в закрытую дверь…

Телефонный автоответчик тоже не работал. Отзывавшийся обычно сочным голосом целительницы: «Сейчас меня нет дома, но вы можете оставить свое сообщение после сигнала…». При этом она всегда предупреждала, если не могла принять пациента, – повторял я про себя, возвращаясь к станции метро.

Вернувшись домой, я позвонил знакомому, сообщив необычную новость, чем его озадачил. Но ничего нового он мне не сообщил, и мы договорились созвониться, если что-то узнаем. И для него, и для меня целительница была для нас той самой палочкой-выручалочкой, способной вылечить от самых тяжелых недугов. Ее руки обладали редкой энергией, которую она щедро тратила на пациентов. Во время сеансов она отдавала ее без остатка, и часто говорила, что беречь такую силу – значит разрушать себя. От нее на «своих» ногах выходили онкологические и безнадежные больные, впечатлительные дамочки средних лет, будто сбросившие десяток годов паспортного возраста. Все это было похоже на чудо, чему вряд ли кто-то мог поверить, если бы сам не увидел результата.

Но, конечно, абсолютного исцеления она не гарантировала – все оставалось в руках людей и их последующего поведения в жизни. Она лишь давала шанс на выздоровление, и старалась облегчить участь тяжело больных и хворых, но никогда не предсказывала будущего, а уж тем более не говорила что именно каждый из них должен был исправить в своей жизни, чтобы перестать болеть – все это оставалось во власти пациентов.

Видимо, ей было даровано ясновидение и позволено целительство, но брать на себя большее не разрешалось. Поэтому на сеансах, извиняясь за глухоту, она всегда говорила сама о том, что видела в гороскопе пациента, и прислушивалась к нему, только при первом знакомстве.

Стараясь не придавать большого значения произошедшему событию, я рассудил, что рано или поздно все прояснится, и вернулся к своим обычным делам.

Выходной день продолжился под знаком наслаждения единочеством: по телефону никто не звонил, хоть я и установил звонок на максимальную громкость. Складывалось впечатление, что никто не знал, что я стал на время холостым, в чем, впрочем, была и моя вина, поскольку друзья настолько уверовали в мою семейную непогрешимость, что не решались даже обращаться с авантюрными предложениями.

Единственный звонок раздался около шести вечера. Это был коллега из Калуги. Он снова приглашал приехать к нему в гости, о чем мы договорились еще в мае, в Твери. «Слово надо держать, – промелькнуло у меня. – Надо съездить».

Решили созвониться пятого или шестого июля, когда я куплю билеты на ночной поезд до Москвы, откуда с Киевского вокзала, доберусь электричкой до Калуги. «Вернусь, наверное, к одиннадцатому, – предположил я, не заглядывая в календарь и не думая об отпускных планах. – Пары дней хватит!»

Пока стиральная машина выполняла рутинную работу, я взял с полки книжку и погрузился в эзотерику Мулдашева, размышляя о том, как далеко продвинулся этот мистик в познании Вселенной. Он увлек меня не меньше прежних авторов этого толка. Я ходил по комнате, вспоминая новые мыслеформы и повторяя: «Интересно и очень любопытно». А смог бы я пройти путем Мулдашева в Тибете, о котором он рассказал в книге? Я всерьез надеялся, что такая возможность еще представится в жизни.

Впечатления автора я переживал как свои собственные – настолько они были зримы и реальны, будто я сам стоял в Долине Смерти. Подобной силы в его прежних книгах не было. Плотность информации здесь была запредельной. Временами, когда ее поток превышал возможности восприятия, я, читая, забывался: глаза сами смыкались, теряя строки... Как и после предыдущих его сочинений, возникало чувство, что к ним необходимо вернуться. Но до этого, как водится, не доходило – ни одну книгу я так и не перечитал.

Ночью посмотрел «Игры мотыльков» Прошкина – фильм того стоил! Своего рода «Маленькая Вера» XXI века. Я отметил про себя, что ментальность молодежи уже совершенно иная, а проблемы в России – все те же. И герои воют от них по-настоящему, от безысходности, только в этом плане все больше детской истерики и беспомощности.

Интересно, найдется ли в России режиссер, писатель или сценарист, который сможет не просто показать, но и решить этот извечный вопрос: «Что делать?». Лишь бы он не оказался коммунистом или националистом. А Мулдашева мне все равно надо перечитать.

Вспомнились события прошлой недели. Какая мистика может скрываться в самой безобидной ситуации! Что подтолкнуло меня, перебрав десяток книг в магазине, извлечь с полки «Последнее танго в Париже» Роберта Элли? Вспомнить, перелистывая страницы, останавливаясь на отдельных абзацах, с удивлением узнавая имена героев, которые в фильме не звучали, что было главным условием при их знакомстве – никаких имен, ни прошлого, ни будущего.

Распалившись до желания немедленно прочитать найденную книгу, вырываю из новостной ленты информацию о смерти Марлона Брандо:
«…он жил в своем особняке и при нем было восемь его женщин от восемнадцати до шестидесяти лет, которые, по его свидетельству изводили себя бесконечными стараниями выглядеть перед ним лучше, чтобы он в свои восемьдесят, смог заметить это и завалить избранницу. Но они, по его словам, совершенно не справлялись со своими обязанностями…». Теперь остается пересматривать его фильмы.

Впереди третья ночь. Спать пока не хочется. Вспоминаю дочку. Живо представил ее с бегемотом Мотей, собравшуюся домой из Петропавловска… Будто с ее двора летают самолеты до Петербурга... Глупыха! Она еще не поняла, как ее надули. А вот смогут ли обмануть через год - будет зависеть от того насколько ей понравится гостить там нынешним летом.

В завершении ночной работы за компьютером «легким» движением перевернул фужер красного вина на клавиатуру… Модем не среагировал и продолжал набор номера. Привычно «вошел» в почтовый ящик… Но на уборку полусладкого вина ушло полчаса – пейте сухое! Липкие клавиши пока не «зависали», но было очень досадно за свою неаккуратность, которая могла стоить и компьютера. Но не зря говорят, что IBM допускает пролить на клавиатуру до одной чашки горячего кофе! Пока изменений в работоспособности не заметил. Подождем до понедельника.

Фрагмент пространства №1.

Поездка в Калугу удалась. Выйдя утром в пятницу девятого июля на Комсомольской площади доехал в метро до Киевского вокзала, а потом на скоростной электричке оказался через три часа в Калуге. Местный начальник Александр Николаевич встретил меня у вагона. Он не изменился за последние двадцать лет, сохранив поджарую фигуру и открытый, слегка насмешливый взгляд голубых глаз, выдававший в нем неистребимого оптимиста.  Мы обнялись, несколько мгновений разглядывали друг друга, будто убеждаясь в искренности намерений, и поехали в гостиницу. Наскоро побрившись и переодевшись, я вышел на улицу, чтобы отправиться в родовое гнездо Гончаровых – поселок Полотняный Завод под Калугой.

Дорога обещала быть скучной, но я не ошибся: музей, что в двадцати пяти верстах от города, калужане обожали и регулярно посещали, а вот у москвичей он вызывал лишь вежливую скуку: подлинников почти не осталось, а небольшой дворец, ставший «императорским» после одной ночевки Екатерины, отстраивали заново уже в советские годы. Экспозиции "оживали" только в результате эмоциональных рассказов экскурсовода. Временами слышалось сожаление об особо дорогих предметах семьи Пушкиных, переехавших в столичные музеи Москвы и Петербурга. Пушкину это наверняка не понравилось бы, – подумалось мне.

После культурной программы захотелось чего-то приземленного, и мы отправились на обед в районный отдел. Встречали местного начальника по-русски, хлебосольно. Потом вернулись в городской центральный офис, где снова закусывали и вели неспешные беседы о работе. Утомленные долгим днем, мы разошлись около восьми вечера, дойдя пешком до гостиницы. Договорились завтра утром выехать в Оптину пустынь, а по дороге встретиться с давним коллегой, поменявшим нашу службу на должность в правительстве соседней области.

Чтобы описать наше следующее путешествие по святым местам, пожалуй, потребуется взвешивать каждое слово. Не уверен, будет ли такое повествование интересным, поэтому отложу его до лучших времен. Скажу лишь одно: святые места лучше посещать одному – так впечатлений остается больше.

Разумеется, в таких местах статус паломника не имеет значения, но выправку и осанку прихожане узнают безошибочно – даже без пиджака и галстука. И когда мои друзья, громко перекидываясь шутками и не обращая внимания на недовольный ропот верующих, пошли без очереди к источнику под раскатистый возглас Славки, который, казалось, не замечал никого вокруг:
 
– Чего это мы будем женщин вперед пропускать? Мы их не стесняемся, с ними и пойдем окунаться! Сколько ж тут в очереди торчать? –
мне захотелось провалиться сквозь землю. Моих спутников это ничуть не смутило – они продолжали заразительно смеяться. А женщины, стоявшие в очереди, неожиданно затянули "Богородицу", будто снимали возникшее напряжение.

Побывав в Оптиной пустыне и Шамордино, мы заехали на небольшой карьер. Выбрали место на берегу среди соснового леса. Было солнечно, но не жарко. Все отметили первый погожий день лета. Зажарили шашлыки. Подтрунивая друг над другом, смеялись, вспоминая годы совместной работы. За разговорами просидели до семи вечера, когда Славка неожиданно предложил мне уехать к нему на подмосковную дачу, в Шереметьево. Я согласился, не раздумывая ни секунды.

Познакомившись со Славкой шесть лет назад, мы быстро сдружились, хотя и были скорее антагонистами, чем родственными душами. Славке всегда были нужны слушатели и соратники. В своих рассуждениях он был категоричен и пристрастен и, хотя никогда не служил, всегда придерживался армейского правила: есть мое мнение, а есть неправильное. При этом он был незлопамятен и щедр в дружбе, искренне делясь многими идеями и замыслами в вопросах управления. Но, по существу, они и были «его» идеями, поскольку только он их мог реализовать, опираясь на собственный авторитет, ретивость и огненную харизму.

Я неоднократно ночевал у него на госдачах, которые он менял для проживания после развода с женой. Потом был период охлаждения отношений, который пришелся на время его назначения министром. Но после гибели общего друга Виктора Ортенко он как-то потеплел ко мне. Мы часто вспоминали Виктора, с которым они были знакомы еще со времен работы инструкторами в ЦК КПСС на Старой площади. Их дружеские отношения, а временами бескомпромиссные споры, доходившие под «парами» до крайностей, не вызывали тем не менее взаимных обид и легко забывались на следующий день, как у настоящих мужиков. Острота потери друга не проходила и сейчас. Славка откровенно признался, что, встретившись с Виктором накануне его смерти он почувствовал, будто прощался с ним, а потому, как он сказал, и выпили совсем немного, да и сидели недолго…

Около восьми часов вечера мы рванули из под Калуги на Славкиной «Шкоде» в Московскую область. К загородному дому подъехали около полуночи. Проснувшись на следующий день в новом для себя месте, я быстро оделся, и, с легким удивлением и радостным ребячьим восторгом стал ходить по комнатам большого дома. Позднее с удовольствием слушал рассказы своего друга о долгом строительстве коттеджа, растянувшемся на двенадцать лет. Впервые побывав в таком особняке, быстро понимаешь все преимущества загородной жизни и ощущаешь «заразную» необходимость какой-то период провести в таком же доме. Стало понятно стремление москвичей к загородной жизни. Три-четыре часа ежедневной дороги на работу и обратно они воспринимают как плату за восстановление после столичной суеты. Тем более что от городской квартиры такой дом ни в чем не отстает, а во многом выигрывает: большие кухня и гостиная, сауна в подвале, мощеная площадка вокруг, свой огород с ягодами и овощами и, конечно, чистый воздух. Даже шум взлетающих самолетов в Шереметьево не омрачал моего настроения – наоборот, наблюдая за ними все последующие дни, я будто отправлялся в очередной «полет» с каждым из них, с удовольствием растягивая время своего единочества.

Возвращение домой затянулось. Прожив у Славки еще два дня, огорчений от пребывания так и не обнаружил. Пока он был на работе я готовил к его приезду нехитрый ужин. Ходил в магазин, прогуливался внутри небольшого коттеджного поселка, вызывая настороженные взгляды местных жителей на чужака среди своих.

В среду пришло понимание, что нужно возвращаться домой. Славка довез меня до своего офиса на Чистопрудном бульваре. Показал кабинет и на этом наше свидание закончилось - у министра было много работы. В Москве я зашел в центральный офис своей службы к Андрею Ильину. Больше никого видеть не хотелось и, пообедав с ним в стеклянном ресторане на бульваре, отправился на вокзал, поспешив на дневной поезд в Петербург.

Дома меня "ждала" все та же пустая квартира и снова работа… Но дали горячую воду!

Осмысливая свое короткое путешествие в Калугу и Москву, утром неожиданно, будто «услышал» подсказку: любите и относитесь к жизни как к счастливому случаю, выпавшему однажды на вашу долю, как к подаренному Всевышним шансу обрести счастье в постижении ее главного смысла, и всеми силами избегайте уныния и недовольства тем, что в отдельные периоды жизни подаренное вам счастье бытия будет не во всем соответствовать вашим представлениям об истинных ценностях мироздания.

Объяснить откуда пришло ощущение «услышанного» я не смог, но оно постепенно превратилось в осознание какой-то доселе неведомой ценности, став будто оптической линзой, сквозь которую я все чаще стал смотреть на окружающий мир, а его понимание сделалось на какое-то время другим, более полным и глубоким.
 
Четверг, 15 июля.

Сегодня снова рабочий день – и он мало чем отличался от вчерашнего. Счета, подписи, входящая почта, прием граждан: все смешалось в однообразную карусель. Вырвался из нее только к семи вечера. Дома, уже разуваясь, поймал себя на мысли, что вымотался, а казалось бы, всего один день.

Поначалу после отпуска мне работалось легко: отдохнув накануне четыре дня, и придя на службу, наметил много планов, пообщался с коллегами, провел совещание, но к 16 часам вдруг как свинец навалилась усталость. Подумал, что надо как-то дозировано относиться к контактам и общению, исключая лишние. Иначе любой, даже кратковременный отдых, и накопленный запас сил будет испаряться за несколько часов.

Мое двухнедельное отсутствие на работе и эпизодические посещения во время отпуска, неблагоприятно сказались на коллективе управления. Удивительно быстро в этом механизме все может расстраиваться! Сначала, как трещинки, появляются мелкие неурядицы, быстро вырастающие до проблем и межличностных конфликтов. Любовь и презрение в людях — как два антагониста: одни ведут к созиданию, другие — к гибели. При этом вторые особенно коварны: начав с разрушения чужого, они неизбежно обращаются на своего хозяина, и тогда человек оказывается в тупике, где нет ни смысла, ни сил, ни желания двигаться дальше. И ведь никто не предупредит — надо догадаться самому. Но если бы кто-то мог понять это сам!

Сколько нужно терпения для каждого, чтобы поднять настроение, возвратить уверенность в силах, подтолкнуть к осознанию собственной необходимости и важности выполняемой им работы, в чем приходится убеждать несколько раз на дню, подтверждая, что средства не могут быть целью и пробуждать интерес к делу… Но так получается далеко не всегда.

Вчера видел свою служебную машину после аварии. Причины нелепого случая вроде бы «все объясняли» и не вызывали у меня даже злости, а только досаду. В минувший понедельник мой водитель Сударушкин повез начальника хозяйственного отдела на Литейный проспект в больницу, где лежала его дочка. На перекрестке с улицей Жуковского он поторопился и, не дождавшись, пока рассосется "пробка", выехал на полосу встречного движения, чего он никогда не делал даже по моему прямому указанию. Этим неожиданным маневром он подставил под удар правый борт "Волги" выезжавшим из подворотни «Жигулям», которые были нагружены книгами. Удар был настолько силен, что лопнули стекла, и оказались задеты передние и задние крылья машины. Повело и правую стойку.

Машина была застрахована, и ремонт, по сути, становился заботой страховой компании, но беспокойство меня не отпускало. В произошедшем чувствовалась какая-то предопределенность. Вспомнилось, как перед отъездом в Калугу Сударушкин жаловался на своего начальника: тот настойчиво предлагал ему взять отпуск на время моей командировки. Но водитель отказывался – просто не было денег.
– Понимаете, с Зудовым трудно на эту тему разговаривать… – говорил он тихим, просящим голосом.
Мне тогда пришлось вмешаться и позвонить своему заместителю. А еще всплыли обрывки чьих-то недовольных разговоров о недисциплинированности водителя… «Затюкали его без меня», – мелькнуло у меня.

Но конечно все могло произойти и на ментальном уровне. Водитель мог следовать чужой воле Зудова. Но это не распространяется на правила дорожного движения, которые водитель должен был соблюдать. После шести лет поездок на заднем сиденье служебной машины, я убеждался в этом много раз: когда неожиданно начинали совпадать с водителем «придуманные» тобой маршруты движения и даже повороты, выполняемые будто по невербальной подсказке! Или, поддавшись настроению хозяина, водитель мог ехать, как ты хотел, забывая о правилах и собственной безопасности. Со временем ко мне пришло осознание того, что применение такого «оружия» должно быть лишено эмоций, а уж тем более негативных. Не зря говорят, что водитель начальника – член семьи и подчиняется только ему. Видимо, я сам в какой-то момент решил упростить себе жизнь на работе, вспоминая о водителе только при выезде, а в остальное время передав его начальнику автохозяйства.

Еще работая с Цветковым, предшественником Сударушкина, меня не покидало ощущение, что рано или поздно на новой машине мы обязательно побываем в аварии, – она будто меченая была. Но до времени проносило. А вот стоило мне уйти в отпуск, и автомобиль потерял оберег. Теперь вне зависимости от исхода ремонта, думаю, что не захочу в нее сесть – железо «помнит» удары, а распространенное мнение, что бомба дважды в одну воронку не падает, на автомобили не распространяется. Так что полгода, видимо, придется ездить на старой «Волге», отдав битую машину заместителю.

Среда, 28 июля.

Залитый вином ноутбук и редкие телефонные разговоры отрезали меня от возможности общения с родными. И даже когда после работы хотелось укрыться в тишине, незримое присутствие жены и дочки в квартире действовало исцеляюще. А если в памяти всплывали яркие моменты, то я вдруг понимал, что такое настоящее счастье. Вот только случалось это крайне редко. И, возможно, именно эта недосягаемость близких и обостряла чувства.

Мы большие любители рисовать образы-идеалы друг друга, которые, как хрупкие стеклянные статуэтки, вышедшие от мастера-стеклодува, оказываются слишком тонкими для северного климата, рассыпаясь от сквозняка «незакрытых дверей» наших отношений. Мне иногда казалось, что моя жена все правильно понимает и соглашается со мной только спустя какое-то время, наотрез отказываясь признаваться в этом даже себе самой. Но, при отсутствии чувств полагаю бессмысленным выяснять отношения и устанавливать правила между супругами – природа возьмет свое, в этом мире все построено на любви. И не мной придуманы эти законы, я лишь уверен, что нельзя пренебрегать ими.

Четверг, 29 июля.

Сегодня вечером бродил по магазинам. Несмотря на недавнюю болезнь и возвращение из Сибири со сменой часовых поясов, настроение было светлым, и я с наслаждением вглядывался в лица петербуржцев. Забавно. На улицах очень мало добрых и жизнерадостных лиц. Когда живешь с ними бок о бок этого не замечаешь, а вот отъехав в любую сторону от северной столицы видишь открывшуюся разницу. Но об этом позже. Почему-то больше всего мне сейчас хочется писать. И пусть все остальное подождет…

Однажды летом, в конце 90-х, мы сидели с другом Серегой Каретиным в Стокгольме на кухне мансардной квартиры, которую нам уступил на ночлег знакомый нашего переводчика немецкий швед Шульц. Его любимой поговоркой была банальная сентенция, ставшая впоследствии нашей шутливой формулой жизни:
«Что наша жизнь? – Пить. Любить. Путешествовать!» – Вот как все может быть просто…

В тот вечер заканчивался наш многолетний проект сотрудничества, и та поездка в столицу Швеции была последней. Попивая пиво и закусывая с русским аппетитом наскоро приготовленный ужин, мы болтали с переводчицей о непредсказуемости жизненных перипетий, которые каждый из нас считает главными.

За окном шестого этажа хорошо просматривался закат на озере Мэлори, а тишина окружающих кварталов дополняла какую-то неестественную для русских обстановку покоя и умиротворенности, располагая к неспешным беседам и длинным монологам, о содержании которых сейчас было и не вспомнить... Но формула Шульца почему-то задержалась надолго.

Фрагмент пространства №2.

Командировка задумывалась давно – приглашение в Иркутск я получил еще в апреле. Скудный бюджет моей конторы и необходимость покупать билеты заранее здорово охладили мое сладостное предвкушение лихого перелета. Но в конце концов все сложилось удачно. Даже когда девятнадцатого июля, приехав в аэропорт, я узнал о переносе рейса на два часа, не слишком огорчился. Скоротал время за бокалом «Балтики» в ресторане Пулково на втором этаже – и не напрасно! Последними решениями авиакомпаний на борту самолетов запретили подавать даже слабоалкогольные напитки, как, впрочем, и продавать тоже! "А без этого как уснуть?" – услышал я позднее соседа в самолете.

Мой последний переход часовых поясов состоялся три года назад при перелете из Нью-Йорка в Москву. Тогда запомнилось, что лететь навстречу солнцу всегда легко, но теперь в день вылета меня ждал в Иркутске рабочий день, и захочется мне спать или нет, я не знал, отправляясь на пять часов вперед... В самолете заснул почти до самой посадки.

На выходе с летного поля меня встретил Анатолий Моздоев, местный начальник окружного отдела. Наша система всегда славилась тем, что в каждом регионе были «свои коллеги», и если ты кого-то не знаешь, то уж рожа питерского начальника давно была засвечена и с этим ничего нельзя поделать… Но всегда можно было извлечь пользу и не беспокоиться понапрасну – найдут и встретят в любом состоянии.

Мы сели в служебную машину и поехали на базу отдыха «Голубой залив». Миновав Иркутск, через полчаса мы были на месте. Многое вокруг напомнило Карельский перешеек: песок, сосны, только метров на десять повыше, да и иголки подлиннее: в Сибири, видать, породы другие.

Времени у меня было немного. Я подселился в номер к самарскому коллеге, Геннадию Ивановичу, который встретил меня на пороге номера радостный, но помятый и «без галстука» со вчерашнего дня. Хозяева здесь гостеприимно встречают, – подумал я. Наскоро приняв душ, я переоделся и спустился на завтрак, а в десять часов занял место за столом на совещании.

Сибиряки – народ мудрый. Они понимают толк в работе и знают ей цену, в отличие от тех канадских лесорубов, что на делянке думают о женщинах, а дома – о работе. В повестке совещания хоть и был десяток вопросов, но завершили к двум пополудни. Проекты документов подготовили заранее, материалы разослали, так что ни долгих чтений, ни пустых обсуждений не требовалось.

После обеда, выехали под мелкий дождь на северный берег Байкала в солнечную обсерваторию. Самый большой телескоп для наблюдений за солнечной активностью был построен на высоте 75 метров над уровнем Байкала, недалеко от поселка Листвянка. Кроме него, чуть ниже по склону стояли два телескопа поменьше. Из-за низкой облачности в тот день небесное светило посмотреть не удалось. Увидели только на цифровых фотографиях в помещении обсерватории. Но освидетельствовать на фотопленку внешнее устройство телескопа и комнаты наблюдений нам разрешили.

Стоило спуститься под гору вниз, а хозяевам разложить на столе закуски и наполнить стаканы…, как солнце не заставило себя ждать и призывно засветило… Но к телескопу уже никто не вернулся.

Во время короткого пикника директор обсерватории прочитал лекцию о проводимых наблюдениях за планетами. Чувствовалось, что, отдав этой работе почти сорок лет, он знает о ней почти все. Рассказчик он был отменный, как, впрочем, любой неординарный ученый. В зависимости от реакции добровольных слушателей он мог свободно погружаться как в научные глубины, так и «всплывать» на поверхность граненых стаканов, не перегружая внимания слушателей. Внешность его была вполне типичной для некабинетных ученых: среднего роста в больших очках в пластмассовой оправе, худощавое лицо с глубокими морщинами и сохранявшие пышность русые волосы с проседью, одного цвета с бородкой клинышком.

К общему удивлению, выяснилось, что заместитель начальника местной конторы когда-то возглавлял эту обсерваторию, в которой его заместителем был нынешний директор, рассказывавший, что расчеты строятся исключительно на методах общей теории статистики. Однако многим экскурсантам было уже не до этого…

На склоне было жарковато. От стола я держался подальше – с дороги пускаться в "карьер" не хотелось – впереди был длинный вечер, и, похоже, не один, да и смена часовых поясов пока не позволяла правильно ориентироваться во времени. Коллеги дальневосточники, стоявшие рядом, твердо уверили меня в том, что наручные часы они даже в Москве никогда не переводят и продолжают жить по своему времени, но заезжают в столицу, как правило, за три-четыре дня.  В свой пластиковый стаканчик я наливал байкальскую воду, сочувственно наблюдая за движениями коллег, занятых жадной разделкой соленого омуля, неторопливо работая руками, блестевшими от рыбьего жира.

Солнце разгулялось, но дымку над Байкалом так и не разогнало. Фуршет растянулся почти на час – хватило времени, чтобы сфотографироваться во всех ракурсах. Когда автобус медленно наполнился участниками, мы начали спуск с горы. Водитель временами выключал двигатель, и транспортное средство катилось по инерции по грунтовой дороге. Автобус то прижимался к склону, где в траве пассажиры радостно высматривали грибы, то круто сворачивал, опасно накреняясь, и в такие моменты женщины были готовы повизжать. Но спуск окончился благополучно, и уже через несколько минут мы стояли на берегу Байкала.

Листвянка чем-то напомнила Черноморское побережье: те же пристани с кораблями и живописные склоны. Только здесь владения «новых русских» соседствовали с рыбацкими развалинами, вросшими в землю, – немыми свидетельствами лет, прошедших со времен их закладки. Такое соседство удручало, но, наверное, только туристов. Местные же просто живут здесь – кто-то выжидает, кто-то терпит, а кто-то уезжает навсегда.

Ненадолго сделали остановку у сувенирных рядов на пристани Листвянки. Даже те, кто был здесь вчера, не удержались и вышли на осмотр продукции местных промыслов. Больше всего меня удивило обилие поделок из можжевельника. Даже спустя длительное время, дерево сохраняло запах и неповторимый цвет. На складных столиках торговцев были разложены многочисленные полудрагоценные камни и изделия из них, но в какой-то мере на выставках в Питере я уже пригляделся к ним, вспоминая о принадлежности знакам Зодиака. Взгляд останавливался на тех, что отражали местные обычаи и традиции: талисманы и обереги. Наверное, исповедуя другие религии, можно было найти что-то и для себя, но без веры это вряд ли имело смысл.

Быстро вечерело. Мы возвращались в пансионат. Большинство участников приехали накануне и успели осмотреться на Байкале, и даже искупаться и позагорать – июль для здешних мест единственный месяц для этих целей. «Я же строго следовал расписанию командировки и прилетел только в день открытия. Из Петербурга я «захватил» с собой дождь, который встретил нас прямо на пороге пансионата».

Состав участников оказался пестрым. Кроме полутора десятка сибиряков, к совещанию примкнули гости из других федеральных округов. Когда еще можно побывать на Байкале? А Лешка Чернядьев с Урала прихватил с собой дочку с сыном из Флориды, которые гостили у него. Получился интернациональный состав из тридцати двух человек!

О каждом из нашей команды можно рассказывать долго, но об этом позднее, если хватит времени и терпения. Чиновники – обычные люди, каждый с опытом прожитой жизни, со своим характером и увлечениями, а объединила нас одна судьба – профессия и преданность ей.

Вечер завершился торжественным ужином. Необычным сюрпризом стало то, что под каждой тарелкой лежали ксерокопии куплетов про статистику, написанных на известную музыку. Исполнение этих песен было включено в программу застолья, и инициатива хозяев была горячо поддержана нестройным хором в конце вечера. Правда, к моменту исполнения петь смогли уже не все.

Ужин затянулся, особо стойкие засиделись за столом до двух часов. Я покинул нестройный хор около полуночи и, чувствуя «абсолютную трезвость» и то, что другого случая мне не представится, пошел купаться на залив в Листвянке.

Всю ночь шел дождь. Темнота в Сибири – это когда на улице не видишь вытянутой руки. Вода была холодной, но терпимой, главное, что пологое дно позволяло контролировать глубину и удерживало от желания заплывать далеко. Никто больше ночью купаться не стал. Генка сослался на то, что вдоволь набултыхался накануне.  За мной следили бдительные хозяева, готовые к непредвиденному развитию ситуации, но обошлось без происшествий.

Так закончился, наверное, один из самых длинных дней в моей жизни: к шести часам перелета добавились пять часовых поясов и двадцать часов бодрствования в Иркутске – такая получилась арифметика.

Суббота, 30 июля.

Восстанавливать хронологию событий, не уходя в лирические отступления, занятие непростое. Нужно написать о поездке, а позади уже две недели, и зная, что если я не сделаю этого сегодня, то вообще не смогу вернуться к запискам, уйдя с головой в работу со второго августа.

Фотографии, сделанные в поездке, меня не порадовали. То ли погода сыграла злую шутку с качеством пленочных изображений, то ли мистер КОDАК подкачал? Но одно могу сказать точно: для Байкала объектив фотоаппарата оказался мелковат – глаз видит значительно больше.

Фрагмент пространства №3

Отъезд. Двадцать первого июля в десять часов утра, попрощавшись с пансионатом «Голубой залив», мы отправились за 260 км к Ольхонскому проливу. Небольшой автобус, короткая база которого заставляла его по-лягушачьи подпрыгивать на ухабах, быстро удалялся от Листвянки. Дорогих гостей по пути следования дважды встречали хлебом-солью.

У бурятов есть несколько святых мест вдоль трассы Иркутск–Баяндай: обо (сэргэ) — как их еще называют. По преданиям, здесь жили монахи, и путники обязательно делали остановку, если хотели, чтобы путешествие, охота или рыбалка оказались удачными. В таком месте на обочине ставили деревянные ворота, на которых путешественники подвязывали ленточки. Была там и беседка, и летний туалет, и сакральное место, где нужно было оставить денежку или… сломанную сигарету. Зачем сигарету нужно было сломать мне так никто и не объяснил.

Первую остановку сделали на 57 километре. Для меня многое было неожиданным: местное телевидение, интервью, буряты в национальных одеждах. Гости не успели проголодаться, а нам настойчиво предложили отведать местной водки тарасун и закусить рыбой и шашлыками. Вручая стаканы с мутноватой молочной жидкостью, которую большинство из нас никогда не пробовали, буряты радушно улыбались, как дети, чокались и опрокидывали содержимое. Я только пригубил напиток и незаметно поставил стакан на стол. Крепкие напитки мне никогда не нравились, даже когда по служебной необходимости приходилось пить водку, я быстро научился делать это маленькими глотками, а то и вовсе только подносил к губам.

Много фотографировались. Остановка длилась около получаса. Потом все сели в автобус и через короткий промежуток времени приехали в Усть-Ордынский Бурятский автономный округ. Там нас ждали в администрации и на торжественном обеде. Приветственные выступления и представление округа в кабинете главы растянулись на сорок минут. После обеда, гости медленно вышли из-за стола и не спеша тронулись дальше. Автобус теперь сопровождали две машины с мигалками, как было положено для высоких гостей из столицы.

На улице стояла мягкая погода, градусов двадцать. Наша команда, уставшая от хлебосольных приемов, наконец расслабилась, и дорога перестала казаться такой утомительной. Почти все в автобусе дремали; бодрствовал, пожалуй, лишь двенадцатилетний внук Чернядьева да несколько человек рядом. От мальчика веяло такой простодушной добротой, что его исполинский рост – на глаз под метр девяносто, с широкими плечами – выглядел контрастно и даже забавно для его возраста. Я мысленно прозвал его Голиафом. Увлеченно играя на планшете, он то и дело отрывался, чтобы пояснить соседям, как устанавливал эту игру с большого компьютера, а заодно рассказывал, какие в Америке существуют законы, защищающие детей от родителей и позволяющие даже отцу получить иск от собственного ребенка.

Слушая Голиафа, я вспоминал подаренные мне книжки по ювенологии, просмотрев которые я убедился, что эту науку придумали люди, никогда не имевшие собственных детей, потому что обычным родителям такое не могло бы прийти в голову.

За окном пейзаж менялся от степей к сопкам и невысоким предгорьям. Низкая облачность навевала зевоту, а однообразие горизонта, который по мере движения оставался почти неизменным, делало дремотное состояние необратимым и, сколько я ни силился бодриться, разглядывая окружающее пространство за окном, побороть Морфея так и не смог…

Незаметно въехали в Сахюрту, откуда уже виднелась южная часть острова, Ольхонские ворота и одноименный пролив. От пристани паром должен был перевезти нас вместе с автобусом на Ольхон. Было около восемнадцати часов.

На берегу скопилось полтора десятка машин и автобусов, но мы были «первыми». Невесть откуда взявшийся бурят в милицейской форме, до смешного строгий, стал отсекать жезлом транспорт на подъезде к пришвартованному парому. Никто особенно и не возмущался против представителя власти – паром был бесплатным, а поскольку расходы покрывала местная администрация – она и была главной. Побродив немного по отлогому берегу, мы с Геннадием Ивановичем забрались в автобус и вскоре въехали на борт небольшого парома, который забирал до шести машин одновременно, доставляя их на остров. Многие из наших не захотели садиться в автобус и путешествовали на палубе.

Отчалили. Пролив длиной в километр прошли незаметно быстро – за пятнадцать минут. Причалив на противоположном берегу, мы выехали с парома на автобусе и прямо с борта двинулись к самому большому поселку на острове – Харанцы. В отличие от шоссе, дорога на острове была без покрытия, а временами и вовсе переходила в бездорожье. Тряслись около сорока километров.

В Харанцах проживает около одной тысячи жителей, тогда как на всем Ольхоне живет меньше полутора тысяч оседлого населения. В Питере таких обитателей можно было бы запросто вселить в один многоэтажный дом, а здесь в их распоряжении был целый остров!

Скажу откровенно: длительные автомобильные поездки никогда не вызывали у меня симпатии. Не то чтобы я плохо переносил дорогу, просто гонки по бездорожью – не мое. Сколько раз хотелось остановиться, побродить в одиночестве по окрестностям, понаблюдать за местной жизнью. Но мы всегда спешили, словно следуя ленинскому лозунгу: «Дальше, дальше, дальше!» – к неведомой для меня цели. Разумеется, командировка – особый статус. Подчиняешься общим правилам, а потому – «молчи, грусть».

Наверное, дело еще и в том, что всякий раз при поездке за пределы Петербурга, мне не хватало времени заранее познакомиться с местами предстоящего пребывания, хотя сегодня для этого есть все ресурсы Интернета. Может быть тогда и восприятие было бы обостренным и сфокусированным, поскольку получаемая информация ложилась бы на известные факты, и в дороге я бы чувствовал себя как на проверенной по карте территории. Но эти истины, как всегда, были сделаны «задним числом». Возможно, именно поэтому, оказавшись на Байкале, я начал жадно впитывать информацию об острове Ольхон, словно пытаясь наверстать упущенное

На Байкале больше 30 островов. Мы поселились на крупнейшем из них. В переводе с бурятского Ольхон толкуется как «лесочек» и «сухой». На острове триста дней в году светит солнце, а осадков выпадает не больше двухсот миллиметров. Местность Ольхона – это четыре природно-климатические зоны: тундра, степь, леса, горы. Здесь нашли стоянки человека новокаменного века, его примитивные орудия (каменные скребки, костяные иголки, крючки) и захоронения людей. Еще видны остатки сложенных из местного камня-плитняка жертвенников, городищ, защитных валов древнего народа – курыкан, которых сменили буряты; их святилища – это соединения шаманского и буддийско-ламаистского культов.

Шаманство здесь далеко не символическое и отношение к нему куда более живое и повседневное, чем мы привыкли видеть в отношении к официальным религиозным институтам. Шаманов охотно принимают в гости, слушают их, присутствуют на обрядах и колдовстве. Один из шаманов Валентин Хагдаев приходил и к нам в лагерь, участвуя в ужине, а после него долго пророчествовал у костра после полуночи, но я не присоединялся к «посвященным».

Долго ли, коротко ли, но дорога к вечеру привела нас в юрт-лагерь «Гармония» по соседству с поселком Харанцы, рядом стоял еще один такой же лагерь «Фан», а на севере по побережью – детский «Сарм», и это, как говорят местные менеджеры от туризма, было только начало. Когда на остров проведут электричество число организованных мест отдыха многократно возрастет. По дороге мы видели установленные мачты линий электропередач, для подключения которых осталось только проложить кабель по дну Ольхонского пролива. Остров всегда манил туристов. Сюда активно приезжают немцы и французы, некоторые даже остаются на продолжительный период.

Ощущения на Ольхоне совсем другие, чем в любой другой среде обитания: воздух хочется «есть» ложками, а ощущение собственного состояния чем-то напоминает невесомость. Только вот чистая байкальская вода почему-то вызвала у меня легкое раздражение в желудке, напомнившее забытую изжогу. Видимо, организм настолько привык к питерской воде с примесями, что вкусовые ощущения стали невосприимчивы к структурированной воде. Я пробовал ее пить и во время купания, но результат был тем же. Местные говорили, что для бытовых нужд они качают воду из озера с глубины 200 метров. В одном остался убежден – вода в Байкале минерализованная.

По прибытии вечером внимание командировочных переключилось на бытовое обустройство. Нас поселили в юртах по четыре человека, но поспать не удалось. Выяснилось, что электричество здесь подают с девяти вечера, когда на три часа запускается дизель-электростанция, а в остальное время в каждой войлочной юрте под потолком можно «зажечь» от аккумулятора одну лампочку, и никаких других розеток не найдешь, только шведская печка по центру. Ее устройство позволяет поддерживать температуру в юрте от одной охапки дров в течение полусуток.

Потом был длинный-длинный ужин до утра и застольные песни хором. Хозяева где-то раздобыли дамскую гитару со струнами из проволоки. Туристы угомонились с рассветом после ночных купаний. А утром гостей подстерегал неожиданный сюрприз: паром, на котором мы переправились на остров сломался и Моздоев, отправившийся отвезти замминистра, ничего не смог поделать, кроме как посадить его на моторку и, напутствовав пожеланиями благополучно добраться до Сахюрта и дальше до аэропорта Иркутска, безнадежно запил.

Мог ли я знать, что сутками позже те же приключения ждали и меня: у парома после трехлетней эксплуатации сгорел двигатель, и мотористы, оставшись на острове ушли в запой. Позже я узнал, что паром остался неисправным и после нашего отъезда, и вместе с туристическим автобусом и служебными автомашинами он простоял на Ольхоне еще месяц.

Утром следующего дня, после завтрака, гости отправились с экскурсией на северную оконечность Ольхона - мыс Хобой. Только услышав про УАЗы и бездорожье, я категорически отказался от сафари. Ночная неумеренность давала себя знать и организм требовал ограничения подвижности.

Выспавшись до полудня и вообразив себя Робинзоном, я медленно удалился от лагеря по направлению к берегу Байкала. Оказавшись в полном одиночестве, я неосознанно, как мальчишка, вскинул руки над головой и воскликнул: «Велик ты, Господи, сотворив такие чудеса вокруг!», – что показалось мне вполне естественным.

Здесь, где все дышало первозданной красотой, почти не тронутой человеком: пологий склон, редкие сосны, на которых я впервые видел соседство молодых зеленых и старых рыжих шишек, каменные обрывы и песчаные лагуны, где каждую песчинку при дуновении ветра можно было рассмотреть в воздухе в движении с другой, без грязи и пыли. Прожив четыре дня в командировке, моя рубашка оставалась белоснежной, что трудно представить, живя в городе!

Вода на поверхности Байкала всегда показывает характер. Невесть откуда набежит волна, а то и до барашков дойдет или воцарится покой на поверхности. Сколько раз спускался к берегу – столько видел перемен в "настроении" воды, нужно только остановиться и разглядеть его. На берегу долго не задержался и полез в воду. Сначала она обожгла, а потом мне не хотелось вылезать – вода была «ласковая». Она имела еще одну особенность: в Байкале вода была словно маслянистая, выходишь и руки будто кремом смазаны – пальцы к ладошкам прилипают.

От всей этой красоты веяло глубоким покоем и уверенностью в своих силах, будто неотрывных от единства с природой. Это ощущение я провез с собой весь следующий день, когда покинул лагерь, и отмечал эту спокойную уверенность в людях, помогавших мне перебраться на материк и отправиться в аэропорт. Глядя на них, думалось: никакой суеты и страхов, все, что должно произойти – произойдет, мы только проводники. Удивительная здесь живет молодежь – люди слова: сказано – сделано. Если установлена цена, больше никакого торга, а первое движение – прийти на помощь и быть полезным. Все – по-простому; в общении, без столичной фанаберии. Главное качество, ценимое в партнерах, – надежность. Что тут сказать – нам бы так!

Прожив единственный день в «Гармонии» и предоставленный самому себе, я нашел поблизости собачью ферму, где содержалось два десятка беговых голубоглазых лаек, и вволю насмотрелся на удивительных собак-охотников.

По дороге на берег я встретил сынишку местного рыбака маленького Сашку, который начал знакомстве со мной с короткого обращения:
– Привет! Тебя как зовут?

– Олег. А тебя?

– Меня? Саша. А ты, что пьяный? - И Саша внимательно вглядывался мне в глаза.

– С чего ты взял?

– А мой папа всегда пьяный. А сколько тебе лет?

– Сорок шесть.

– И моему папе столько же…

Больше он ничего не сказал. Разговор не сложился. Говорят, что на Ольхоне мужиков редко видят трезвыми, а женщины в тридцать лет выглядят как в пятьдесят – все домашние хлопоты на них, а мужья или работают, или готовятся приступить...

Есть поверье, что остров забирает силы у людей, поэтому путешественники стараются ничего с Ольхона на память не увозить: ни камней, ни других предметов, поскольку, перемещенные в новое место, они начинают забирать энергию из окружающих людей, требуя своего возвращения в святые места.

Последний вечер на острове прошел по установившейся традиции: ужин за полночь, разговоры и песни. Я попросил местных ребят увезти гитару, которую так и не смог "укротить". Из-за стола расходились неохотно, но усталость брала свое, завтра всем нужно было рано выезжать, а мне первому.

Обратная дорога в одиночестве была совсем непохожа на предыдущий путь – везде ждала неопределенность. Служебная «Волга» быстро домчалась до переправы, где директор нашего юрт-лагеря, отправившийся меня проводить, побежал искать лодку с мотором. Было около полудня. Невесть откуда взявшийся Моздоев, пытался затащить меня на очередной пикник и настойчиво предлагал рюмочку теплой водки. Я вежливо отказывался, но он продолжал тянуть меня за рукав. Пришлось быть категоричней.

– Будешь так говорить, вообще без меня отсюда не уедешь… – буркнул он и пошел на пристань пошатываясь, в семейных трусах. Большой начальник для здешних мест самолично решал вопросы переправы на материк гостей!

Через несколько минут подошла алюминиевая «казанка», в которую могло поместиться не больше трех человек. Рискуя зачерпнуть воду бортами, перехватываясь за высокий причал пристани, мы уселись в лодку вчетвером и отчалили. Погода испортилась. Сильная качка и брызги не позволяли прицельно фотографировать.

Еще один перегон позади, – подумалось мне, когда до берега оставалось меньше полусотни метров, – теперь надо успеть в аэропорт. Директор юрт-лагеря, поначалу не собиравшийся переправляться через пролив, в последний момент прыгнул в лодку. На материке он быстро отыскал корейский микроавтобус и, разбудив водителя, договорился отвезти меня в Иркутск. К нам присоединилось еще двое неместных ребят. Тепло попрощавшись, мы тронулись.

С одной остановкой, мимо святых мест, мы доехали до аэропорта за четыре часа, где я стал ожидать объявления посадки в самолет до Петербурга. Бродил по залу ожидания и зоне вылета, покупая в подарки маме и старшим сыновьям сувениры и всякую мелочь. Командировка заканчивалась и время тянулось медленно. Снова пришлось коротать его за пивом.

Уже в салоне самолета выяснилось, что мы летим через Омск, откуда всего за пять часов я мог бы добраться до Петропавловска в северном Казахстане, где мог встретиться с дочкой и ее игрушечным бегемотом... Но что-то подсказало, что мой внезапный приезд может обернуться неожиданным поворотом в отношениях с женой  и отказался от авантюры.

Из Омска вылетели в салоне, переполненном китайцами. Они болтали без умолку, но не смогли помешать мне быстро заснуть.

Воскресенье, 1 августа.

Жизненные ценности и загадки мироустройства.

Все мы живем по-разному и смысл каждый из нас в жизни видит свой. Одной из больших загадок для меня всегда оставался вопрос: как регулируется мироустройство. Кто делает одни страны богатыми и процветающими, а другие – отстающими и безнадежными? Почему распавшийся Союз не стал для России ступенькой в верх, а обрушился вместе с лестницей пирамиды, сохранив ключевые кадры в управлении, которые спустя двадцать лет после начала перестройки, сохраняют даже большее влияние, чем имели в эпоху однопартийной системы?

В поисках объяснений бессмысленно проводить исторические ретроспекции и делать логические построения – в большинстве опубликованной информации отсутствует скрытая часть, и ее не найдешь в пространстве всемирной паутины. С ней можно «встретиться» только случайно, полагаясь на собственную интуицию. Например, выключить звук при просмотре телепередач, или просмотреть случайным образом газетные статьи, концентрируясь на статьях и фотографиях, которые привлекли внимание. Такой поиск всегда подчиняется подсознательной логике, а отсутствие формально поставленных целей повышает шансы найти именно то, что давно искал. Накопление информации – процесс длительный, рано или поздно он переходит в качество, позволяя отодрать жвачку от скрытой записи об истинном положении вещей.

В конце семидесятых я слышал о том, что в пригороде столицы Индии находится некий разведывательный центр, в котором на основании анализа ежедневной информации мировых средств массовой информации, делаются достаточно точные прогнозы о развитии событий и ситуации в мире на предстоящий год, два, три. Наверное, это происходит помимо воли пишущей братии, когда между слов и строк прорывается смысл невербальных откровений.

Я давно открыл для себя: управляем не мы – управляют через нас, что только в индивидуальном аспекте совпадает с христианскими заповедями. В масштабах государства законы управления работают уже под другую «музыку». В чем всякий раз убеждаешься при знакомстве с новыми идеями, возникающими на еще не успевшим окрепнуть фундаменте старых отношений. Кто-то очень настойчиво, под самыми благовидными лозунгами, испытывает на прочность мою страну. Она, не успевая окрепнуть, получает новый сокрушительный удар и команду «перестроиться», и снова впереди маячат перемены, от которых обычно ничего хорошего не ждут.

В ближайшее время будут перераспределены полномочия между федеральным центром и субъектами федерации, от которого последние проиграют очень много… Но возмущений не будет, потому что следом произойдет укрупнение регионов, будут заменены существующие льготы «адекватными» денежными выплатами, а с 2006 года на территории страны будет развернута новая административно-территориальная структура – десятки тысяч муниципальных образований с своими органами власти, полномочиями…, но без финансовой поддержки. «Что ж идеи нам близки, – пел великий артист, – первым лучшие куски…».

На первый взгляд разумность вышеприведенной стратегии объяснима, но только без общей цели и идеологии в государстве она скорее обречена на провал. Что изменится в той же Иркутской области, где будет упразднена самостоятельность автономного округа? В ее столице больше не остановятся министерские делегации, а гостям, покидающим щедрое застолье у главы округа, не придется опускать глаза, наблюдая на улице грязных, бедно одетых дошкольников с голодными глазами…

Скажу откровенно, что многие мои друзья устали от резонаторов непоколебимой правоты нашей политики и обилия нормотворческой деятельности в стране. Если бы только десятая часть из того, что пишется, говорится, и принимается, еще и делалась, и не только в центральных городах, то этим реформам можно было бы слагать здравицы, а пока только похоронные марши.

Пребывая в сибирской глубинке, я не переставал удивляться как далека открыточная государственность региональных столиц от действительности, даже при наличии всех атрибутов местной и федеральной власти. Натурально-денежный товарообмен, хорошо если на десятую часть добровольно декларируется, а уж продукция личного подсобного хозяйства и вовсе нигде не учитывается. Но понимаешь, что по-другому здесь и быть не может, без такого «порядка» народ будет вымирать еще быстрее, так пусть хоть так сам себя прокормит без помощи центральной власти.

Надежду оставляют появившиеся в последнее время молодые люди 30-40 лет, непьющие, с горящими глазами, стремительно развивающие свой бизнес в глубинке. Все за что принимаются – становится успешным: туризм, собаководство, рыболовство. Но времени должно пройти еще немало, чтобы эти ростки дали устойчивые всходы.

А в нашем городе продолжается замена членов команды и ротация кадров. Обычно, так бывает в лесу, когда подслеповатый старик с трудом отыскивает молодые грибы, а все чаще кладет в корзинку старых, с виду крепких и даже «молодцеватых» подосиновиков и боровиков, жизнь которых давно прожита, и новое место вряд ли их оживит. Разве что на сковородке? Но старик упрям, а корзина должна быть полной.

На многие совещания меня теперь не зовут, да я не очень-то и расстраиваюсь, потому как ничего кроме разочарования они не приносят. Совсем недавно пришел к выводу, что «настоящим» чиновником я так и не стал, и, наверное, не буду. К повышению тоже не годен, потому что, прежде всего не обладаю набором качеств, необходимых для этого: преданность, управляемость и предсказуемость. Остальные на сегодняшний день просто не востребованы.

Но для меня – это не повод для уныния! В жизни остается еще очень много пространства для познания, и главное из них – книги. Прочитаешь и непреодолимо тянет к описанию пережитых ощущений. Будто поднимаешься на крышу единственной в одноэтажном городе башни и видишь то, о чем раньше только догадывался. Некоторые страницы оказываются копией собственного характера. Наверное, поэтому появилось желание написать и после десятилетнего ученичества подвести для себя жизненный итог. Черновик получился достаточно быстро, но то, что не вошло в черновую редакцию «не отпускает» и «рвется» на первые строчки.

Известная истина о том, что талантливый ученый, равно как артист, или художник, работает, используя лишь малую часть своих возможностей, порождая у непосвященных ощущение божественной легкости во всем, к чему прикасается рука Мастера. Не скрою, что такова и теория Лазарева, в которой он, используя «инструмент измерений», открывает для читателей далеко не все. Искренне обрадовался, найдя в его книгах созвучные мысли об осторожности доведения до пациентов информации и ее строгого дозирования, исходя из способностей пациентов принять ее. Но есть, кажется, и другое, к чему нередко велик соблазн прибегнуть – врачевать, когда тебя об этом не просят, советовать книги и давать лечебные рекомендации, в них изложенные. Такой «доброты» после некоторых попыток теперь стараюсь избегать: последствия изучены, уроки сделаны – каждый сам должен взять информацию, которая ему нужна, чтобы найти свою дорогу к счастью.

Осознание табу пришло интуитивно. На первых порах, наверное, из ощущения превосходства исключительного владения, потом из осторожности и сознания неустойчивости сформировавшейся новой системы ценностей и ориентиров – себе всегда проще объяснить, нежели кому-то доказывать. Да, и нужно ли? И вопрос не в равнодушии, а скорее в равноудаленности каждого из нас от законов мироздания. Для кого-то оно открывается с одной стороны, и совершенно с другой – остальным. Овладевая такой теорией, изменяешься сам. Получая неплохие результаты в профессиональной деятельности, становишься увереннее и сильнее в достижении поставленных целей, сохраняя чувство любви к каждому из приходящих к тебе, пробуешь формировать свое управление коллективом на основе созидательной инициативы для каждого из них. Чередуя контроль исполнения и попустительство, скрупулезность в крупных сделках и пренебрежение мелочами в суете, внешнюю жесткость и внутреннюю мягкость, ты не можешь не признать собственное одиночество на вершине известного только тебе потенциала. Без друзей, но с подчиненными. А иногда и без семьи, но с неизменно любимой работой.

Наверное, я в чем-то увлекся, но несколько раз ловил себя на мысли, что расставаться с прочитанным тяжело. Продолжение можно найти быстро, начав сначала. Информация, заложенная в последних книгах Лазарева, многоуровневая, а главное доступная. Но если при чтении предыдущих было стойкое ощущение, что их издание будет продолжаться, то сейчас, мне кажется, что оно не превысит двенадцати книг.

Понедельник, 9 августа.

Откровения после полуночи.

Заинтересовался документальным фильмом о творчестве Зощенко, прошедшем на экране «Культура» под названием «В жизни меня били три раза…». Восьмого августа моему любимому писателю исполнилось бы 110 лет. Он умер в Сестрорецке в год моего рождения двадцать второго июля. Еще один фильм, как дань памяти писателя – «Один день из жизни инженера Баркасова» посмотреть не смог.  Поставленный в 1982 году он до сегодняшнего дня оставался для меня неизвестным, но как любые киноэкранизации Зощенко, на мой взгляд, чрезмерно изобиловал эксцентричностью и клоунадой.

Проза Зощенко намного глубже, и даже там, где за кажущейся простотой возникало ощущение мелкотемья и незатейливости сюжетов, у меня не исчезало ощущение многомерности изложения, скрытого за кажущейся простотой смысла. И об этом не могли не догадываться великие актеры, читавшие в фильме его рассказы.

Слушая закадровый голос о жизни и смерти великого писателя, мысленно переносился в детство, когда впервые в гостях услышал чтение Зощенко. Брат моей матери декламировал рассказы, читая их по ролям, как на сцене, подражая простоте поведения зощенковских персонажей. Наверное, тогда и пришло ощущение, что этот писатель мой. Позднее я пробовал копировать его стиль в собственных рассказах. Проходило время. Нереализованные замыслы ненаписанных рассказов, щедро расходились в обсуждениях планов среди друзей, но дальше не шло. Так сложилось, что реализовать талант мне всегда мешают внешние обстоятельства, к которым я, вроде как и непричастен: «Так получилось… Простите… Паршивая выдалась погода…».

Осознание необходимости самореализации в жизни приходит не с дипломом об окончании средней школы, и даже не после института, а с прожитыми годами.

Говорят, что американцы считают нормальным, если человек на протяжении своей жизни неоднократно (с интервалом в 3–5–7 лет – у каждого это складывается индивидуально) проходит через переоценку ценностей. Хорошо если меняется только место жительства и работы, тяжелей, когда меняют семью. Тот, кто безболезненно проходит подобную перетряску, не накапливая зла и обид, получает «пропуск» в следующий этап жизни, а вместе с ним и новые знания, новый опыт. Главное, сохранить чувство любви, продолжая накапливать его. Если человек не справляется с новыми обстоятельствами в жизни может включиться «программа уничтожения», которая задолго до того, как человек осознает фатальность происходящего, станет медленно разрушать организм, подготавливая физиологический финал. Интересно сходятся теории разных авторов из самых, казалось бы, противоречивых фактов, личного опыта и событий складываются стройные системы знаний о мироустройстве. На протяжении всей книги Мулдашев цитирует в эпиграфах слова проводника-шерпа Тенцинга о Тибете: «Многие люди приходят – смотрят, смотрят… Некоторые люди приходят – видят».

Мне иногда кажется, что в реальной жизни дела обстоят примерно также: очень многие люди считают, что знают зачем живут. Но приходит день подведения итогов и, обернувшись назад, они понимают, что прожит только «черновик», который готовы переписать набело… А времени уже не остается.

Как часто находясь в «плену» страхов, привычек, зависимости от оценки окружающих, мы так редко бываем свободны в своем волеизъявлении. А что мы хотим в этой жизни? Для меня давно стало аксиомой понимание того, что нам позволено будет сделать все, что захотим в этой жизни. Только найти мечту – вопрос времени, лишь бы желание ее найти было неукротимым.

А много ли мы хотим в этой жизни. Я всегда и во всем хотел первенствовать, и учиться делать все, что мне хотелось: хорошо плавать и кататься на горных лыжах, играть на гитаре и фортепиано, писать музыку, сочинять стихи и прозу, фотографировать, путешествовать, зарабатывать достаточно средств, чтобы не задумываться о содержимом своего бумажника, оставаясь независимым. Когда эти желания не имели ничего общего с тщеславием и гордыней – все получалось, и все рушилось, когда целью становилось самоутверждение. Бойтесь своих желаний?

Как просто писалось, когда обращался к незримому собеседнику, любимому человеку или другу. Строчки будто сами ложились на бумагу, искренность откровений творила чудеса. И совсем не мог писать «под заказ»: слова выдавливались, как засохшая паста из тюбика, что порой стоило громадного терпения сочинить даже страницу. Так было во всем и не только в литературных опытах. Но оставалось одно желание – сделать все самому. С детства оглядываясь на сверстников из благополучных семей я хорошо понимал свое место в жизни «сегодня и завтра», а поскольку неудовлетворенность таким положением, о несправедливости тогда даже не думалось, во мне безостановочно свербело одно желание – я хотел учиться.

Все получилось в конечном итоге – грех жаловаться на судьбу! Осталось только… научиться жить на новом этапе, опираясь на открытые истины, в новом пространстве, не пересекающемся с людьми, оставленными в прошлом и тех, что ушли из моей жизни навсегда. Индивидууму не присущи элементы массового сознания, которым можно управлять через систему воздействия, – он «сам себе» хозяин каждого утра и дня, оставаясь песчинкой во времени и пространстве.

Санкт-Петербург, 2004 (ред. 09.09.2026)