Мосты судьбы

                Россия, 1886 год, моментами Франция.

   Эх, сколько бы ни прожил ты на этой земле, сколько бы ни изучил себя и своих знакомых, тебе всё равно в полной мере не удастся понять, на что способно человеческое слово и отношение к другим, тоже имеющим душу людям. Мы все совершенно разные, но при этом, каждый из нас по-своему может менять окружающих, впоследствии тоже влияющих на чью-то чужую судьбу. Душу слишком легко ранить и сама трагедия в том, что этого невозможно избежать. Даже одно колкое слово, сказанное вскользь, может изменить характер человека, способного нагрубить в ответ другому. Самое важное, в порыве эмоций наносить как можно меньше вреда и сохранять тёплые отношения. И это, в принципе, и есть то, о чём сулит нам в своих строках Библия.

   Я сам не раз подвергался такому воздействию, но, к несчастью, то принесло мне только грубость, надменность, самоуверенность и эгоизм. А прийти к такому «я» мне удалось не сразу. Начинал я свою жизнь точно так же, как и все остальные, невинным человеческим дитя, первозданным неогранённым рубином.

Скажи мне, кто твои родители, и я скажу, кто ты. Да, эта фраза немного исковеркана, но я не могу умолчать о самых близких мне людях. Если честно, на них я совершенно не похож, они всего лишь дали мне жизнь и отправили в то место, в котором я и вырос.

   Маман моя была русских корней, а точнее – чисто русской особой. Папа привёз её с собой во Францию, в Париж – не самый тихий, но и не самый бедный город. Ох, их счастью не было предела! А мне-то как было счастливо вдали от них на учёбе!

   Всю первую половину своей осознанной жизни я провёл в пансионате, куда меня совсем маленького отдали маман и папа, якобы чувствуя в этом полное моё согласие и реальную помощь его в моём обучении. Эх, в том возрасте я уже довольно чётко понимал свои эмоции и также слишком чутко воспринимал чужие обиды и колкости, которые после изъездили мою ранимую душу вдоль и поперёк, оставляя в моей биографии отпечаток некогда бывшего изгоя общества.

   Читая свои записи в старом, изорванном моими же сокурсниками блокноте, я мысленно возвращаюсь в те тошнотворные дни пансионатской жизни, когда я был совершенно беззащитен и лишён родительской поддержки. А вот и самая последняя запись. Боже, как же всё размыто! То ли от слёз моих, то ли от дождя… Вспомнил! В тот день я шагал по широкой мостовой, выложенной холодным гранитом, и судорожно изливал свою душу доброму другу-блокноту, шевеля липкими от дождя страницами. Помниться, присел я в тот день на лавку… окрашенную лавку… Она оставила большие зелёные полосы на новом, только что купленном маман кафтане, прямо перед воскресным богослужебным пением. Двор у церкви был обширен, разбежавшиеся по нему ребята не сразу заметили того пятна позора, что ярко светилось на мне и не могло оставить незамеченным. Вот тут-то и прилетел в моё поле тяжёлый камень. Хи-хи, ха-ха… что такого в заливном детском смехе? Но это, если он добрый… Закружились вокруг меня потехи, насмешки, обиды, словно стая коршунов вилась над своей добычей. Шутка про маминкиного сыночка, казалось, мне совсем не подходила, но это не мешало ребятам меня так называть. Они напористо, с усмешкой, дразнили меня доносом отцу, человеку с военной выправкой и тяжёлой рукой. Признаться, я правда не знал какой он… и поэтому боялся… Но это ещё что! Кто, по-вашему, вынесет публичное раздевание? О, мадам Жанет, увидев моё горе, как женщина, всегда следившая за порядком и помогавшая в чужой беде, кинулась снимать с меня кафтан! Она была мне самым близким человеком! Но тут её помощь вышла мне боком… Ох, как тогда на мне прелестно смотрелся её накрахмаленный выходной фартук! Ухохочешься.
В тот момент мне казалось, что я нужен только как клоун, что я – только потеха, мимолётное развлечение для надменных королей. Сгореть от стыда был готов! Но вида горечи не подавал, вдруг изобретут на этой почве новую шутку. Помню, и батюшка тогда меня отчитал! До сих пор вижу в мыслях его кривую рожу с большим красным носом , внушающую мне вдали от посторонних глаз мысль о внутренних дьяволах, о моих внутренних дьяволах! И всё из-за фартука мадам Жанет! Наверное, для вас слишком сложно представить священника, дело которого – утешать и проповедовать веру в Бога, согнутым над малым дитё и заставляющим его поверить в то, что тот отречён самим создателем! А я всегда любил молиться, любил представлять, что там, наверху, он меня слышит и никогда не оставит в беде. Но после того случая я перестал… перестал верить, надеяться, стремиться к утешению… И, думаю, если бы вы были на моём месте, из-за скрипа двери вам стало бы понятно, что за вами через щёлку кто-то подглядывает…

   Захлопнуть бы этот талмуд навсегда! Чёрт с ним! В печь! Я хранил его, чтобы помнить о том, кем я был и кем стал. Но сейчас, когда я добился своего превосходства, возвращаться к этим противным заляпанным страницам не хочется уж больше никогда.

   Треск пожухлых поленьев наполнил слабо освещённую комнату героя. Он сидел, уткнувшись глазами в скомканные листы бумаги, так быстро теряющие в огне свои силуэты. Господин Л. медленно, но не выдыхая от облегчения, откинулся на своё любимое кресло с вязаной накидкой, подаренной маман. Мягко опуская свою бренную голову на плечо, он тяжко, как по привычке, без эмоций прошептал: «А всё-таки… Да… А всё-таки, я одинок…». Минуты были придуманы не для него, Л. не считал времени, он просто сидел и сидел, пока звонкий голос его не озарил мрачную комнату усадьбы: «Филиппыч, подавай лошадей!»

                ***
   Ох уж эти воспоминания… кто ж от них отделается? Они преследуют нас на каждом шагу, лезут в голову и сминают наше сознание… Но, понимаете, так и должно всегда быть, это обычный порядок вещей. Без дум о прошлом нас бы и вовсе не существовало, ведь прошлое – это сами мы, и от него не получится уйти, как бы прискорбно и обречённо не звучали мои слова.

   Эх, люди настолько разные есть, и не все чёрно-белые. Сегодня они могут быть плохими, а завтра хорошими… Вот и господин Л. по выпуску из пансионата тоже оказался не чистым аленьким цветочком. Но зато, к сожалению, как показала жизнь, он оказался способным превратиться в своих обидчиков… ну что ж? У всех в душе водятся свои черти. Только дай им волю и… Странно, что Л. умолчал об одной ситуации, хотя я знаю его, как человека честного, в первую очередь с самим собой. Нет, он не мог не вспомнить об этом случае, когда одиноко сидел в тёмной комнате напротив старого камина...

   Дело в том, что это была не последняя запись…Ту, про девушку, про свою первую школьную любовь, он давно уже стёр из своих рукописей как самую злую шутку, сыгранную с ним когда-либо судьбой. Эх, женщины… Не секрет, что юношам привычно предаваться любовным порывам ещё в столь юном возрасте и что любовную печаль, горесть и обиду тяжело переживают все на свете, не только молодые люди… Бедный…бедный Л. Ему удалось постичь то самое прекрасное чувство на свете, но только было оно с примесью надменности, пощёчин и пары слов в насмешку. Не спроста говорил Л., что одинок. Это, однако, сущая правда. Отвергнутый ею и всеми остальными, он продолжает сидеть в своей усадьбе, немного утомлённый от работы и закрытый от посторонних интересов. Но не забывайте, что он всё также остаётся при деньгах, с почитаемой во Францией фамилией и прочными, как цепь, нервами. Я драматизирую, не так уж и была она ему важна, как и всё то остальное, что давно осталось в прошлом.

   Знаете, если честно, Л. по жизни и сам не раз отвергал и предавал, не чувствуя своего эгоизма. Он никогда не стремился подпускать к себе друзей… Но любовь заветную продолжал ждать и однажды, приехав на свой уикенд в Лион, остановился в роскошном отеле, арендованном милой старушкой у него же самого. Ах, как описать ту прыть и удовольствие разгульной жизни! Везде был Л. самым настоящим королём! Двери знакомых заведений открывались перед ним, обещая самую тёплую встречу не только с заработавшими денег арендаторами, но и с милыми дамами и бедными на вид, расфуфыренными кавалерами, которым он никогда не отказывал себе в удовольствии заехать по нахальной морде.

   Вот тут-то и влюбился наш король. Да в даму не простую, а в самую настоящую мэрскую дочь! Но право сказать, кому нужны такие сантименты? Зачем преувеличивать значение связей, когда речь идёт о чувствах столь возвышенных, что способны поднимать от земли и находить ключ даже к самому чёрствому сердцу, открывая в нём лучшие черты и наделяя его обладателя долгожданным утешением?
Она вела себя, как настоящая светская львица. Не удивительно, но, однако, Л. был настолько очарован ею, что стал сознавать свою уязвимость, проникавшую из глубин души и детских травм наружу.

   Бегая за ней, как тогда, мальчишкой, он так надеялся на руку и сердце своей новой избранницы, что пообещал её отцу, взяв полную ответственность за свои слова, обеспечить невесту лучшей жизнью в Париже, и, разумеется, жизнь эта имела в подтексте совместный быт под одним крылом и не могла быть устроена Л. без благословения на женитьбу.

   Всё, к сожалению, оказалось в этом моменте не совсем гладко… да что там говорить? Какое «гладко»?! По правде сказать, вся эта romantique история закончилась ужасной трагедией как для отца с дочерью, так и для самого Л. Недолго успел он пожить со своей слишком резвой дамой. Честно, Л. толком не понимал истинно их чувство или нет. Все ужимки, смешки, встречи в клубах с другими кавалерами давали почву для сомнений, крадущихся, как волк в тёмном лесу. Надменность невесты, её скандалы открыто лезли в сторону Л., казалось, что его используют лишь как выгодную, хоть и не совсем интересную в женском плане партию для жизни в столице. А вроде бы, настоящих поводов для ревности и не было. Поверьте, дама из Лиона без памяти любила Л., звала его на каждый светский вечер или бал, старалась окружать заботой, весельем… Как печально, что такая отдача не увенчалась успехом. Гордость вновь возобладала в нашем короле. Последней, достаточно крупной ложкой дёгтя, представляете, стал собственный отец невесты, которому пришлось ой как не кстати описать всё имущество Л. в Лионе по причине мне не известной. Понятно, к чему может привести такой исход. Ни к чему хорошему! Гнев и только он заставил Л. прибегнуть к плану, коим он часто играл с сознаньем людей, словно дёргая их за ниточки, как марионеток. «Нужно быть глупцом, чтобы не знать, что человек – это всего лишь легко управляемая кукла, которую при том можно перешивать не по разу» – часто говорил Л. в своих кругах, намекая на выгодность осторожного и услужливого с ним обращения.

   О, скажите мне, какова же роль художника в жизни людей? Нынешние мастера, поэты, музыканты никому не интересны. Они никому не западают в душу, не открывают человеческие сердца, не призывают и не покоряют своим творчеством. Но запомните, именно такие люди и их произведения наделяют человека духовным богатством. Конечно, другое время – другие обычаи. Сейчас не каждый свободный принимает всем горячим сердцем в дела обыденности творчество, и ни один занятой не интересуется тем, без чего наш мир всё равно не обойдётся – искусством.
Во времена же господина Л. связавшие свою жизнь с холстом художники, служили не просто душевным утешением, но и были самыми почитаемыми и обсуждаемыми людьми нового времени. Столько интриг, осуждений и мнений могли сыпаться в их сторону, но, несмотря на это, заказы богатых людей тоже были не редкостью. Музеи, выставки, творческие сообщества – все искали эстетику, стремились к совершенству, осуждали уродство и любые, даже самые малые пошлости. Красивое чёрное платье было пиком моды, но оставалось оно таковым лишь до того момента, пока какая-нибудь дама, которой завидовал весь Париж, не опустит перед взором художника свою бретельку и не оголит белёсые, как снег, ключицы.

   Женщин рисовали постоянно, а во времена светского искусства мужчины-романтики смогли получить ещё больше возможностей без осуждения и обещанной божьей кары рисовать этих прекрасных созданий. За всю человеческую историю таких картин накопилось не мало, и кто бы мог подумать, что спущенная с плеча бретелька способна загубить не только женскую судьбу, но и карьеру талантливого художника.
Мир черствел и не без помощи Л. Именно он стал тем самым чёрным пятном, которое обычно впоследствии так широко расплывается по белой скатерти. Да, Л. сам начал скандал, связанный с его любимой женщиной и, как ему казалось, не без причины.
Нашёлся на окраине Парижа один талантливый художник, каждый день наблюдавший за изящной дамой, коей и была невеста господина Л. Он видел её то в саду дома, то на участке соседнего особняка у подруги, то в ярко украшенной карете вместе с женихом. В общем, в такие мимолётные моменты он и рисовал свои эскизы, изображая самыми нежными красками очертания мадам, что в итоге и вынудило его всё же попросить у своей музы пару часов рядом с ней и с холстом.

   О, тот на вид бедный господин, который даже не бросался в глаза (ибо Л. непременно заметил бы его настойчивость) оказался юным, обожаемым всеми и довольно известным художником. Пообещав произвести на публику Парижа восхищение не только его полотном, но и самой мадам, господин А. взялся за кисть и принялся рисовать модель. «Какой точёный профиль! В Вас я вижу непревзойдённую эстетику!» – часто восклицал он, начиная по выходным свою работу.

   Спустя пару таких встреч его длинные пальцы, имеющие большее значение для музыканта, нежели для художника, сделав очередной пируэт, однажды остановились и медленно отодвинулись от холста. Вся фигура господина А. в тот момент давала понять, что работа завершена: он размахивал кистью, мягко улыбался уголочками губ и восхищённо смотрел на свой шедевр, на котором только что поставил заключительный мазок, вписав последний цветок в композицию сада. Всё вокруг озарило солнце, даже каштановые волосы А. заблестели от него рыжеватым цветом.

Всё бы ничего, если бы в тот момент он не задумал, по его словам, «придать немного женственности образу» и зарисовать одну из бретелек, опустив её ниже на полплеча. Неусидчивая дама приняла портрет, посчитала его лучшим изображением её благородной фигуры и, уповая на свою красоту и художественный талант А., отправила творца на выставку в Парижский салон.

   Скажите, какие вопросы может вызвать очередной портрет красивой девушки? Единственное, за что можно было отчитать юного художника, – это изображение чёрного сдержанного платья на фоне пышного сада. Но критики, а точнее подставные люди Л., сделали акцент вовсе на другом, на более дурной выходке самой мадам. Не узнать на картине тот самый изысканный точёный профиль было невозможно, и спущенная бретелька впоследствии жестоко унизила девушку, вдребезги разбив её репутацию. Почему же талант так непростительно обходится с людьми? Ведь детально прорисованное талантливым художником лицо не оставляло ни малейшей возможности анонимности.

   Скандал поднялся по всей столице. В каждых светских кругах твердили об открытом бесстыдстве, превратившем мадам в изгоя и заточившем её пленником собственного образа вдали от шумных интриг.Приютом для обречённой женщины, потерявшей своё положение, стал лишь старый, низкий, сделанный из серого камня, совсем непохожий на особняк дом отца. Мэр к тому времени свои полномочия сложил, лишился власти и о горе! Лишился он и такой неумелой его в руках, но единственной тростинки, что могла вытащить его дочь из бушующей, широкой и глубокой реки публичного осуждения и сплетен – влияния.

   Как думаете, на кого в тот момент посыпался гнев неутешного отца? Верно! Под горячую руку попал именно бедный художник, всего лишь мечтавший получить большие заказы, которые могли бы признать его талант, сделать придворным художником или хотя бы помочь заполучить мировую известность, только и всего. Не отошедший в своих мыслях от должности мэра, отец девушки всё ещё помнил те качества властителя, которые успел нажить за долгий срок полномочий. Выясняя отношения с господином А. в его же мастерской, он бессовестно раскидывал его новые работы и истошно кричал, при этом успевая грозить беспринципному горе-рисовальщику: «Моя дочь не виновата в ваших колких фантазиях! К чему привела ваша работа?! К тому, что над униженной и несчастной девушкой смеётся и издевается весь Париж! Да здесь в каждой газете печатают карикатуры с моей дочерью! Кто вынесет такой позор! Уж точно не вы, и, обещаю, вас ждёт та же участь. Как церемониться с тобой, мерзавец?! Да знал ли ты, что и тебя стороной не обойдут, ведь парижане в лицо знают твоё, такое гадкое и надменное. Да, подлец! Тебе ещё предстоит познать унижение, ведь попался и ты под горячую руку, и мне даже противно, что ты имел дела с моей дочерью. Какие именно не знаю, но вижу, как она чахнет на моих отцовских глазах! Тело есть – ума не надо, да и что твои пятна на холсте несут людям? Может быть, именно из-за таких выродков как ты, приверженцев к искусству, у нас и вырастает испорченное поколение. Только скажи, сколько я ещё должен удерживать дочь от неминуемого шага?.. Ну что ж, ты хоть раз в своей жизни сможешь на опыте познать, что людям мало своей жизни, что они постоянно лезут в чужую, стараясь насолить сполна, что с ними стоит быть аккуратнее, ведь обойтись с тобой могут непростительно. Радуйся, что я так не кстати сложил все свои полномочия и связей в столице не имею, ибо сейчас ты бы вполне мог гнить в тюрьме, где единственными твоими почитателями были бы безрассудные мелкие крысы. Сволочь, ты вкусишь сполна того отравленного яблока, что тебе подсунули, загубив карьеру. Да что там карьера?! У кого-то погубили целую жизнь! Обещаю, ты потеряешь все свои заказы, что я слава богу устроить в желании и в силах».

   Признаться, Л. не подозревал, что картина вызовет такой ажиотаж, но так получилось, что основную роль в спектакле сыграли не получившие от него денег критики, а все остальные люди, завистливые и готовые унизить любого беззащитного, неосознанно раскручивая и доставая наружу не только его скелет, но и душу. Как вы понимаете, знатный господин больше не мог исходя из своего статуса оставаться с потерявшей всё девушкой. В итоге она потеряла и его, ведь могла потянуть за собой и утопить.

   Как бы растрёпанная невеста не валялась в ногах у любимого, как бы не билась в истериках, умоляя остаться, Л. был неприклонен. Он чётко сознавал, что такая жалкая в любом своём обличии любовь совсем не стоит того, чего он мог лишиться, оставшись с этой скупой, распущенной в глазах общества девчонкой. Л. лишь взял со стула пальто, и со словами: «Дом забираю себе» равнодушно вышел из комнаты.
Но, признаться, для него эта девушка и правда была не из простых дамочек, за коими он наблюдал каждый день.

   После расставания он больше её никогда не увидел, но знал, что дама его, без сомнений, с момента его отъезда ни разу не выходила в свет и уж наверняка вновь не сыскала того обожания среди надменных королей, коим проворно пользовалась до…
В Россию господин Л. попал через год после того скандала. Сейчас, в своём тихом имении, он спокойно сидит и отдыхает, а там, в Париже, всё ещё продолжают кипеть и стоять на ушах слухи о его мадам. Они, конечно, постепенно стихают, но, увы, ничего не уходит бесследно... И ему до душевного трепета нравится это сознавать. Эх, а девушка… дай Бог не самоубилась. Художник уехал в другую страну и всё же получил там известность, в отличие от мадам, которая навеки осталась в загнивших для неё рамках своей.

   В тот злополучный день, описанный в блокноте, Л., загнанный в рамки своего ничтожества, вышагивал по мостовой, глотая капли пресного дождя с примесью солёных слёз. Сейчас же он делает ничтожествами других, более мелких в его понимании существ. Нелегко пришлось и тем, над кем он поднимал своё руководство, сдирая по грошу за день, но в течении долгих лет.

   Усадьба, в которой он сейчас так отчаянно кличет своего извозчика, досталась в подарок от маман после смерти отца. Она медлить не стала и, уставши от холодного света, всей этой светской жизни, вернулась на Родину, прихватив с собой сына и некоторые его пожитки. «Ну что ж, обоснуюсь я на время в глубинке таёжной, захудалой России. Признаться, здесь я вижу бо;льшую пейзажную красоту. Может как-то и взяться за кисть… дать её художнику и попросить его её зарисовать.»
Дом, в небольшой глубинке русской стороны, нашёл в его сердце нежные отголоски. Он был готов променять миллионы жизней в Париже лишь за то, чтобы надышаться свежим воздухом просторных полей. Есть у них нечто схожее. Когда-то и его душа была столь широка, как эта засеянная хлебами равнина. Кто знает, может быть, здесь его жизнь сложилась бы совершенно иначе.
Л. был без ума от своего имения, раскинутого на несколько миль по площади местных лесов и полей, наполнявших каждую клеточку его существа неким блаженством, кое исходит только от зелени природы. Он и здесь был королём. Казалось, рабская страна должна была вызвать в нём сожаление о здешней мирской жизни и острое противоречие русским властям, которые всё ещё живут и диктуют свои указы в каменном веке рабства, в отличие от продвинутой богатой Франции. Но, знаете, Л. сам был не против потешиться над несчастьем других.

                ***
   – Филиппыч! Скажи, сколько я выплачиваю тебе авансом и как ты его оправдываешь? То что тебе нечем заняться в свободной стране, где только недавно отшумели тёмные времена крепостного права, никак тебя не оправдывает. Ты бездарь! Да тебе ничего и не нужно от жизни, которую тебе дали волю поменять! Так и знал, что эта безумная реформа не воспитает из скотин людей, – непрестанно упрекал я своего послушного слугу, размахивая уздечками от лошадиного наряда – Раз так ты служишь барину, то уж изволь, я подаду тебе пример, как нужно брать себя в руки и без чьей-либо помощи добиваться чего хочешь.

   Я разгорячился так, что мигом влез на лошадь и поскакал по длинной, ведущей на холм тропе, а Филиппыч только и успел со словами «барин, окаянный мой, обождите меня, куда вы?» всё же выбежать готовить свою повозку.
В глубокой думе и с пылающем сердцем, стук которого отдавался пульсацией в моих висках, я подъехал к высоким берёзам, стоящим на берегу реки, извилистой и всей моей. Вдали виднелся деревянный мост, проложенный, видно, ещё старым хозяином, чтобы соединить свой нескромный дворец с уютными гнёздышками и амбарами соседней деревни, врученной ему во владения. Теперь тот скромный посёлок на другом береге реки уже не принадлежал ни помещику, ни кому-либо ещё, но вот имение, на котором сейчас я стою своими ногами, было полностью моим и только моим! Поэтому завидев издали тёмную горбатую фигуру, я бросился на лошади к исхудалому старику, то ли случайно, то ли нарочно зашедшему непрошенным гостем на мой двор.

   – Стой! Что тебе нужно?! Отвечай деревенский засланец! Ни мои грибы, ни мои ещё не езженные мною тропы тебе не принадлежат! Назови своё имя, и я, может, смягчю твой приговор.

   Старик обернулся и в ужасе глянул на меня, восседавшего в богатом иностранном камзоле на вороном коне. В таком господине не трудно было узнать человека, чьё слово стоило некогда обычному крестьянину жизни. Да и сейчас грозило не меньше…

   – Барин…, – снимая дырявую шапку и поправляя рубаху, только и вымолвил пришелец, – Павел Потапыч я. Простите меня, я…я не знал, что эти земли не пустуют, что на них живёт такой богатый купец, я… я уйду, если прикажете. Я ведь человек свободный, не знавший этого прекрасного чувства до. Видно, думал я, позабыв о своём подлом происхождении, что бедным крестьянам теперь дороги все открыты, но они, увы, так и остаются закрытыми, несмотря на святейший указ Его Милости покойного Алек…

   Я взбунтовался не на шутку! Я всегда видел в образе Алекандра 2, беспомощного российского императора, лишь его детскую наивность и пагубное своеволие. Я не смог сдержатся и выпалил этому бедному старику всё своё мнение о его никудышном, гиблом правлении:

   – Мёртв ваш Александр и только! Не причисляй его к лику святых, их нет, а будь они, он всё равно не достоин быть среди их рядов. Что он сделал? Уж если проигравший войну Наполеон в моих глазах предстаёт героем, то ваш Александр и в подмётки не годится великим властителям. Он всего лишь пресмыкался под давлением крестьян и якобы перед своей чистой совестью, чего не смог выдержать. Вот и совершил он ошибку, лишив не только себя, но и других влиятельных людей рабочей силы, чей труд так успешно шёл на благо страны. И что в итоге он получил? Им освобождённые люди сами и взметнули его в небо по пути в Зимний дворец. Вот такая и была благодарность! Зачем устраивать переворот и давать волю тем, кто может тебя убить? Да, правитель он никудышный, раз сам свою шкуру не спас, да и бунты по всей стране поднял. Сам того не зная, он доверил власть отбросам, неграмотным и когда-нибудь погубящим эту страну. Зачем пришёл он к делам империи? К власти всегда нужно подходить с умом и хитростью, а не разбрасывать равноправие там, где оно того не стоит! А ты что? Заладил: «Купец! Купец!" Лихо сказано, мой друг! Купец, может, и жил здесь до того, и ты, наверное, его хорошо знал, находясь под его властью и, возможно, редко видел, раз не научился почтительному обращению не только с купцами, но и с иностранными дипломатами!

   Павла обдало холодным потом. Он опустил на землю свою пустую корзину и, вытирая рукавом рубахи влажный лоб, отчаянно попытался изъясниться вновь:

  – Право, барин – он поклонился до травы – я не знал, что передо мною такой почтенный господин! Я таких в лицо никогда и не видывал… Признаться, я и о должности своего господина ничего не знал, только слышал сколько у него душ, да сколько он с каждой из них собирает… О, Боже! Барин, вы так хорошо говорите по-русски, что я принял ваш кафтан за обычную заграничную куплю, но не за наряд… – он запнулся, не зная, смеет ли произносить даже само название такого титула! – Видите ли, мой тятенька гончарником был, я с нашей деревни за всю свою жизнь не ступал на другую землю…

   У меня не было времени и желания выслушивать рассказ о жизни Потапыча, но другие его слова задели моё самолюбие по самое нутро. Я слез с коня и пылающими глазами окинул дрожащего не то от хвори, не то от разговора нашего бледного старика.

   – Да как ты смеешь судить вообще о том, как живёт и распоряжается своим имением и жизнью тот, кто может легко развязать войну с любой державой?! Как можешь ты называть мой кафтан обычной покупкой?! Что тебя, смелый, принесло на мою и только мою землю?!

   Старик только дрогнул на подкосившихся ногах, открывая рот, пытаясь не оказаться немой рыбой, но тщетно. Видя доставляющее мне удовольствие его немощное состояние, я немного смягчил тон и, подойдя поближе, как можно спокойнее, хлопая хромого по плечу, произнёс:

   – Ты в Бога веришь?..

   – Да! Да! Вот… смотрите! Я верю! Ещё как верю!

   Он стал набожно креститься и уж было достал из кармана иконку Божьей Матери, как новый залп оскорблений поразил его уши и стрелами вонзился в ту часть сердца, которая отвечала в его бренном теле за чувство страха.

   – Старик! Тебе на этом свете осталось жить с грош! Дак не греши понапрасну и не ходи на мои земли, чтобы в ад не попасть! На что теперь тебе физическая жизнь?
Слова подействовали, Павел стих и, не боясь, словно изливая душу, вымолвил:

   – Вы правы, ох как правы, мой барин. Мне всего лишь 30 стукнуло, а помирать мне правда уже через год. Не доживу я доле, не донесу, грешник, до Бога свои молитвы. Я пропал! Земля меня выродила и спину мою согнула, значит, сама же и возьмёт к себе назад…

   Я поперхнулся, но старик не заметил то волнение, что вспыхнуло в глубине моей души в эту минуту. Я видел перед собой, нет, не мужчину в расцвете сил, а худого старика с бледными глазами,смотрящего куда-то вдаль, словно уже разглядывающего чертоги Творца. Я шёпотом, не отдавая отчёта своим словам, вымолвил:

   – А мне ведь тоже…30… Видно, в тебе ещё должна кипеть горячая кровь юноши, но, скажи, отчего ты так стар?

   – Да… точно. Я ведь должен удалиться, как приказали вы мне, господин, – Потапыч лишь вздохнул и повернул назад.

   Когда в свои 30 я ещё разъезжал верхом на коне, составлял договоры с другими странами, забавлялся с девушками и просто считал, что все цветы ароматной жизни у меня ещё впереди, мой ровесник в эти годы уже умирал, интересуясь только одним – спасением души перед Богом и ничем боле…

   Ещё долго виднелась вдали тонкая, пожухлая фигура старого хрыча, медленной поступью шагавшего по сельскому мосту. В тот момент я увидел в нём всё то самое зло, что некогда взрастило во мне с детства жуткую неприязнь ко всему живому, что живёт под одним небом со мной. Но в этот раз всё было по-другому, тут был иной случай… Мне стало жаль старика, и зло, которое я в нём видел, было всего лишь отражением моей скупой, жалкой души. Я увидел в нём себя! Я так же когда-то давно шагал по мосту в Париже, оскорблённый и униженный своими приятелями. В тот момент, о грех! я переложил их колкие слова на весь человеческий род, внушая в дальнейшем себе мысль о невозможности людской доброты. И вот, сейчас, стою я здесь, у моста, и вижу, как человек, убитый моими словами, так же бредёт по мосту и, возможно, в душе проклинает не только меня, но и своих добрых знакомых, с кем бы ему ещё посчастливилось встретиться на своём хоть и не долгом, но жизненном пути. О, как бы он к ним отнёсся?! Наверное, так же, как я к той милой даме из Лиона, или как к тем нищим в Тулузе… Что мне сделал этот невинный человек, который мог бы быть таким же, как и я? Никогда ещё я не видел настолько изуродованного работой человека! О, Боже! Я не могу позволить себе его отпустить! Ах, а ведь он не первый… Вот горе!

   Я кинулся по мосту за медленно постукивающей тростью и догнал беглеца прямо на середине моста. В его мнимо старицких глазах я увидел поблёскивающие на свету утреннего солнца слёзы. Я, признаюсь, тоже, если честно, пустил свою слезу от той печали, от того креста, что сейчас так поздно достучались в мою жизнь. Старик отмахнулся от меня рукой, отдаляясь на пару шагов. Он, было, стал нерешительно замахиваться второй, с тростью, но я, как бы сдаваясь, поднял руки, согнутые в локтях, вверх и, не перечив, отошёл подальше. Медленно повернувшись на своих хромых ногах, Потапыч поплёлся дальше по мосту, к себе в деревню, расстроенный и разочарованный вконец.

   Я лишь продолжал глядеть ему вслед. С чего вдруг моё уважение к другим, тоже имеющим душу людям, появилось только сейчас? Почему из-за осознания своего греха я не побежал за ним? Слава Богу мои ноги позволяют иметь такую радость. Что к чертям творится в моей голове?
Я вновь кинулся к старику, но тот уже скрылся за горизонтом, видимым мною, в кустах дикого шиповника. Весь запыхавшийся, я остался стоять посередине моста, осознавая, что мне его уже не найти в этих зарослях, спутанных-перепутанных своими острыми кронами.

   Я глянул на окружавший меня тихий утренний туман. В этом месте мост сильно провисал и качался прямо над журчащей водою. Такая чудесная картина зашевелила во мне струнки души и стала впоследствии играть на них любовную мелодию. Я вспомнил свою прекрасную даму из Лиона, о которой отозвался я не очень корректно, да даже совсем бестактно! Как я обошёлся с ней! Как обошёлся! Я накрыл руками своё красное от стыда лицо и сел на холодные деревяшки шаткого моста. А отчего же я ей нагрубил? Да только оттого, что думал о её насмешках, надменных взглядах и изменах, которые были в корень выдуманными! Она меня любила, и я её тоже… Нет! Я немедленно еду в Лион! Я найду её! Всё ей объясню! Я не хотел, Люси!
Постепенно солнце поднималось, освещая тропинки в поле, широком и свободном, как степь. В небе пели птицы, танцуя в лучах солнца, и ручей подо мной звучал игриво, словно радуясь новому тёплому дню. А я так и продолжал сидеть на шатком мосту, думая о том, когда бы лучше съездить в Лион. «В августе самое то!» – к такому выводу пришёл я в своих конечных раздумьях. Но после начались другие, и я находился в них, пока не наступил вечер.

   Всё кругом стихло и заснуло, не было видно ни птиц, ни яркого солнца и, следовательно, голубизны ручья тоже. Закурив свою трубку, я встал и, потянувшись, медленно пошёл по мосту, направляясь в обратную от деревни сторону, чтобы сесть в телегу к извозчику и уехать к себе в усадьбу.

   Так всё дальше и было. По пути я заснул и ни о чём не думал. А где-то там, по полю, продолжал идти своей дорогой бедный, оскорблённый старик, неся за хрупкой спиной свою тяжёлую котомку. Он двигался всё дальше и дальше, и так до конца пути… Дак скажите же мне, сможет ли наш герой правда найти ту самую некогда любимую даму из Лиона? Да что там найти, хотя бы просто написать ей и извиниться?
А ведь он так и остался одиноким, продолжая искать своё утешение в унижении других. Как он в этом заблуждался!

   Со стороны, казалось, твёрдый мужчина, но внутри Л. был, оставался и будет лишь безвольным эгоистичным ребёнком, не способным даже попросить прощения. Л., тебе жалко старика? А до этого, что ты вытворял? Да, понятно, что тебя таким сделали, но почему же ты с самого начала поддался именно негативному влиянию? Нет, ты слаб, и вот мой вердикт! И раз суждено тебе не меняться и оставаться одиноким, значит на то не только воля судьбы, но и твоя собственная