Мысли неврастеника, 27. Элегия узнавания

Хайдеггер когда-то заметил, что каждый великий мыслитель организует своё творчество вокруг единой, сфокусированной мысли — той центральной оси, которая придаёт целостность всему его философскому построению. Размышляя над этим, я невольно обращаюсь к собственной экзистенциальной оси — и вновь нахожу себя возвращающимся к фигуре Зигмунда Фрейда, психоаналитика, чьи идеи стали для меня не просто теорией, а языком, на котором говорит моя собственная психика.

В ранних работах Фрейд ввёл тревожное и точное понятие — моральный мазохизм. Его формула описывает поведение, систематически ведущее к обесцениванию собственной личности, к страданию и самоповреждению. Это не драма единовременного выбора, а архитектура характера, бессознательный сценарий, повторяющийся с настойчивостью судьбы.

И вот осознание, приходящее с годами: я — именно тот мазохист, о котором писал Фрейд.

Проживая жизнь, я будто наблюдаю за собой со стороны, видя, как собственные решения последовательно выстраиваются в траекторию страдания. Самый же беспощадный парадокс заключается в том, что это страдание приносит своеобразное удовлетворение. Не радость, нет — скорее, мрачное облегчение, горькую разрядку внутреннего напряжения. Это удовольствие похоже на яд, который одновременно отравляет и утоляет жажду.

Это узнавание досадно. Досадно своей неотвратимостью, своей психологической очевидностью. Досадно тем, что, зная механизм, я продолжаю участвовать в его работе — как будто наблюдаю за спектаклем, где я одновременно и режиссёр, и главная жертва, и зритель, слишком хорошо знающий финал.

Фрейдовский моральный мазохизм оказывается той самой единой мыслью, вокруг которой организована моя внутренняя вселенная. Это не просто черта характера, а способ бытия-в-мире, фундаментальная установка, через которую фильтруется весь опыт. Страдание становится не случайным эпизодом, а структурным принципом существования — тем языком, на котором говорит моя психика с самой собой.

И всё же в этой досаде, в этом горьком признании, возможно, скрывается проблеск надежды. Ибо сама способность увидеть этот паттерн, назвать его и почувствовать к нему отторжение — уже свидетельствует о присутствии иного Я. Того Я, которое не полностью растворено в мазохистическом сценарии, того, которое способно занять мета-позицию и сказать: "Это — не всё, что я есть".

Хайдеггер говорил о возможности подлинного существования — того, что рождается из смелого взгляда на собственные экзистенциальные основания. Возможно, это узнавание себя во фрейдовской формуле — и есть первый шаг к такой подлинности. Не к немедленному избавлению, но к иному отношению — к способности видеть механизм как механизм, а не как неотвратимую судьбу.

Между мыслью Хайдеггера о единой оси и фрейдовским мазохизмом прочерчивается моя собственная экзистенциальная координата. И если уж страдание оказалось моей организующей мыслью, то пусть хотя бы осознание этого станет тем местом, где рождается возможность для иного сюжета — где досада превращается в вопрос, а вопрос — в пространство для возможной, хотя бы и небольшой, свободы.