Не про пейсы

Иерусалим надо вскрывать, как яйцо. Осторожно цепляя тонкую, но оттого прочную скорлупу. Не будучи уверенным, что в этот раз не всмятку и не крутое, а такое состояние между, и не надо за иное. Как важно иногда не исполнить вселенских мечт, но успеть до плиты. И если случилось, так это прямо счастье. Что вы. Теплый, словно сама жизнь, желток, на который, щедро, щепотку соли Мертвого моря. И натюрмортом подсушенный кусок черного хлеба, кружка кипящего кофе. И запахи. И ветер, несущий осень.

Вы знали, что город на иврите женского рода. Потому от Иерусалима просто так не уйти. К ней поднимаются, посещая, и, покидая, спускаются. Так говорят на иврите. Не путешествие, а пособие про то, как сделать любимой везде хорошо и даже себя не забыть. И не надо путать яйцев с бейцами. Потому как в этом разниц больше, чем двух.

Освобождение от скорлупы более чем особенное в кварталах ортодоксальных. Как будто ты лишаешь девственности засидевшуюся в ожидании, долгом как история города, не самую красивую деву, дарующую от львиной красоты. Есть в моем прошлом воспоминаний за драматичные моменты, когда еврейская девушка переходила за возраст после в двадцать пять. Сразу до разряда старых дев. И вся мишпуха рвала и метала, чтобы ее выдать. Уж кто не возьмет. Но все равно, даже учитывая лет и обстоятельств, немного-таки, выгодно.

Вот она за двадцать пять. Вот он за тридцать. Два неудачника, два сосуда в котором кипит чувств. Но не глубоких. Кто же варит яйц в большой воде?  И, высидевшие на тухесах свою судьбу, приподнимались навстречу. Дабы расположиться вновь, попутно комбинируя, суетясь, рожая, готовя, поедая, убирая, беспокоясь. Страшась почти всего. Крича, но не сильно. А вдруг услышат и снова нашьют звезд. И, конечно же, теряя линий лица. И, безусловно, старея. И в конце концов уходя, даря потомкам от неловких судьб, даже в чем-то не своих, но кажущихся таковыми, немного тепла.

Как ни крути тепло с таких дел всамделишное. Хотя это совсем иная история с короткий роман, и чтобы куча носовых платков для промокания глаз. Больше от смеха, горького, как шоколад тех гоев со Швейцарии. Или откуда они там.
И если вас еще не сбежало, так обратите внимание, что герб Иерусалима снова и опять лев. Не Лев Шниперсон. В жилетке и лапсердаке поверх. А достаточно, замечу, яростное животное, оставляющее глубоких следов на камнях. И не считайте это за следы пуль. Но будьте уверены. Трогайте их в своих руках. И читайте историй тех, кто уже не будет тут. Никогда.

Так вот. Кварталы, где ты вязнешь во времени и тебя откидывает до таких дат взад. Даже странно вести авто, а хочется выйти до снаружи и сделать шагов. И ты их делаешь. Аккуратно. Умейте быть деликатными, ступая по тому, что вам не дорого. Чего не скажешь для кого мир сужен до нескольких улиц, молитв, правды своей, лжи своей. Под просто небом. Голубым, высоким, ждущим прохлады, не скрывающим досады от такого количества бросаний до него слов, зовущихся молитвами.

И небо меняет цвет и проливается в нем Млечный.  И не просите, прорвавшуюся до текста, кукушку посчитать за сколько осталось. Она, кукуя, отнимет все. И вы еще останетесь ей должны. Такие они, кварталы. Сторонящиеся чужаков. И оттого вы с любопытством суете до каждого уголка свой, достаточно потрепанный жизнью нос, на котором очки. За каждый год прирастающие диоптриями. Так пройдемся пока тьма не сгустилась до тьмы египетской. Потому, что вести себя с фараонами правильно никто не вспомнит. А фараоны умеют посылать до каждого скарабея, который, вот сами смотрите, пересекает ваш путь. И имейте набраться терпения пролистать картинок.

Картинка первая. Обратите внимание до влево, до магазина, торгующего гнилыми фруктами. Все по-честному. Так и написано – фрукты гнилые, не свежие, за почти даром. И пожилой человек интересуется за то, как давно они уже не в кондиции. И можно ли быть уверенным, что если он наполнит ими пакет, то ему не попадутся вдруг с перепугу свежие и за то придется доплатить. Но продавец клянется не своей мамой. И пожилой человек делает клянущемуся кассу.

Картинка вторая. В ней готовят еду на вынос. Какие запахи. Это единственное, что нам остается с детства. Когда сковорода раскалена и на ней шкварок куриных, на чтобы съесть, то запах с такого, что в Иерусалиме, а что и не в ней, совсем одинаковый.  А вокруг этого облака пара стоят подростки. Румяный жонглер тех ножек, тех пулочек с румяной корочкой древнего, как Тора, жира, плескающегося в никогда не мытом котле, имеет спросить у молодой поросли за наполнить до них тарелок. За несколько звонких монет. Сумма, в самом деле, не велика. Но вы же помните за кварталы очень религиозные. И там нищета живет себе совершенно вольготно. Она везде. И в карманах тех пацанов. Не их вина за рождение в массовом порядке, не лишив возможности обоняния и мечт. И по-прежнему румяный, как и пару минут назад, властитель того мяса не думает делиться, не ощутив в кармане тяжесть бренного металла. Ой вей. И что делать. Ведь на вас смотрит та нищета, которой бояться все. И вы, стараясь ее задобрить, платите за почти что себя, порхатого. И в стайке голодных воробьев сверкается радость. И говорят они спасибо. Не вам, а тому, кто немного поодаль, остается невидимым, одобрительно кивающим. Он решил. А вы так, рука его.

У меня тут встреча. Но есть минут. И можно сходить до цирюльника. Немного привести в порядок оставшихся волос. И, следуя вывеске, дохожу до нее и сажусь в кресло.  Единственного в той зале.
Картинка третья. Толстяк парикмахер нависает всей грудой, спрашивая за какой стиль я имею.

- Пройтись машинкой по площадям, - сказал я.  — Вот так прямо и пройтись, - сказал он. - Не надо прямо, а учитывая округлости моего черепа, обтянутого кожей и с волосами, которые нужно до убрать, - сказал я.  — Вот прямо все, - сказал он. - Так да, - сказал я. - И около висков, - сказал он.  - Так да, - сказал я снова. - Там же пейсы, - сказал он. - Вы их видите, - сказал я. - Они должны там быть, - сказал он. - Но их там нет, - сказал я. - Нельзя мне стричь виски, это неправильно, - он почти умолял, переставая за сказать. -  За что же неправильно, - сказал я. - За то, что скажут до меня люди, что я постриг пейсы даже с такого на вид гоя, как ты, - оставив умолять, сказал он.  - Где же вы видели тут гоя, - сказал я.   - Не крути мне бейца, - сказал он.  – Постригите, все-таки, под ноль, и я добавлю, - сказал я.  -  До сюда больше не придут, - сказал он.  - Я сразу надену кепку, - сказал я.  - И выйду срочно до машины, - дополнил я.  - И никто не заметит, - закончил я.  В его глазах большого, толстого, взрослого, средних лет, ребенка стояли слезы.  В нем бушевали сомнения.  - Я добавлю, - сказал я его сомнениям.
 
И он постриг. О, это была, скажу до вас, борьба. Он закончил, не выделив одеколона. Я надел кепку и бодро дошел до машины. И сел. И собрался ехать. Но перед тем раскрыл банку с тунцом. На воде. Конечно, есть масло канолы или даже оливковое, но вода, соленая вода морская напоминает тому тунцу про давешние броски до глубин, полные надежд. Пока плавников расправлялось. Но тут до машины постучали. И там стоял еврей.

Картинка четвертая. Рыжий, прыщавый в каком-то зеленом халате. Полосатом. Одновременно и зеленый, и полосатый. И что за чем так не скажу. И возможно халат был снят с чужого плеча.  И теперь терся вместе с его носителем о пыльный бок авто. Он заявил за желание подвезти его прямиком до Бога.

– Ты же с нашего района, так ты обязан мне помочь, - сказал рыжий. – Как еврей еврею, - его несло. – Если вас желает, то подождите пока тунец не закончится, и обещаю доброшить до синагоги, где вы пока еще надеетесь найти Бога, - тщательно пережевывая, сказал я.

А сам, между прочим, подумал хочет ли Бог, чтобы его нашел этот шлепер, который после доставки имел выпросить у меня оставшейся шекельной мелочи, на шесть своих детей. И, уже удаляясь, что-то говорил мне вслед. Но время требовало начать прений с новыми персонажами.

Картинка пятая и последняя. Встреча в квартире. Дом ждут перемены. Его будут приводить в порядок. За это держит ответ какой то отчаянный флибустьер из гурской банды в белых гетрах. Но это завтра. А сегодня, поздним вечером, за столом женщины. В париках. Они сидят достаточно далеко. Они смотрят. Им хочется новых метров. Им хочется пространств добровольных узилищ. В их в квартирах не хватает воздуха. Им надо сломать и построить. Им надо вместить куда то терминально разросшуюся веру. И ветер, несущий осень, не хочет в сюда. Он все что угодно, если не запереть его. Ибо тогда он тайфун, стерегущий границы этих безумиц напротив меня, отказывающихся от такого привычного и понятного внимания. От заинтересованных и прямых взглядов. От всего этого танца жизни, где мужчины и женщины вбирают в себя, вместе с запахами, флирт и обещание тревожного ожидания. И, невзначай, касаний. Потому что никто не отменял пленительности Юдифи. И пусть ты зовешься с такого Олоферном. И, обещая им за будущее, эмоционально раскидываю в объяснении рук и трогаю за плечо находящуюся гораздо ближе остальных. Ой вей, и что тут случилось. 

Как нельзя было не задобрить нищету, как нельзя было не оставить пейсов, как нельзя было не подбросить до Бога рыжего, так нельзя было коснуться женских плеч. Потому что нельзя.
 
Картинка без номера. Почему любой Бог начинается с нельзя. И почему Бог не про то, когда все можно. Ведь он любовь. А когда ты любишь разве не ты придумываешь Богу имен. По большей мере женских. И Иерусалим, шелестя платьями, делает ночь и отсылает от себя до еще чистых листов.

Иерусалим  05.11.24