Из антологии. Невошедшее

Письмо пришло в среду, ближе к обеду.
Как раз я дописывал заметку про отключение горячей воды в третьем микрорайоне. Писал осторожно, как сапер: «временно», «в рамках плановых работ», «с пониманием отнеслись». Курсор мигал после последнего слова, будто тоже сомневался.

Письмо было коротким. Слишком аккуратным, чтобы быть хорошей новостью.

«Редакционная коллегия рассмотрела Вашу заявку… к сожалению… в настоящее время не считает возможным…»

Прочитал письмо дважды. Потом еще раз — медленно. Слово «кандидатура» застряло в голове. Никогда не думал о себе как о кандидатуре. Писал — да. Работал — да. А кандидатура — это уже из мира, где тебя взвешивают и откладывают.

«Рекомендуем продолжать работу над совершенствованием литературного мастерства… можем принять повторную заявку через шесть месяцев».

Шесть месяцев. Срок. В него легко уложить капитальный ремонт, увольнение главреда и освоение средств на три детских площадки.

Закрыл почту. Открыл снова. Потом зачем-то распечатал письмо и положил рядом с клавиатурой. Получилось странное соседство: отказ из антологии и текст про горячую воду. Два разных жанра одного холода.

— Это что? — спросил Илья, заглянув ко мне через перегородку.

Илья был нашим фотографом. Он одинаково уверенно снимал торжественные митинги, похороны и новогодние утренники. Камеру держал, как хирург инструмент — без эмоций.

— Отказ, — сказал я.

— Куда? Вернее, откуда? — уточнил он, подтягивая стул.

— Из Антологии русской прозы.

— Хм, слишком пафосно. Ты вроде в интернете писал? Думал, ты блогер. А тут — сразу антология! — удивился Илья.

— Так и было, — сказал я. — Полгода назад начал. Просто так. Вечерами. Выкладывал в сеть.

— Зачем?

Я пожал плечами.

— Не знаю. То ли решил, что умею. То ли надоело писать «в рамках». То ли скучно стало. В интернете, если честно, особо никому не надо оказалось.

— Ну как «не надо»? — возразил Илья. — Там же лайки, просмотры.

— Тысяча просмотров за полгода. На двух сайтах. И три отзыва.

— Много, — серьезно сказал Илья. — Меня в соцсетях меньше читают.

— Там просто объявление висело, — продолжил я. — Набор текстов для годовой антологии. Кнопка такая — «участвовать». Я и нажал.

— Почему?

Я задумался.

— Наверное, по привычке. Если есть форма — ее надо заполнить. Журналистский рефлекс. Ну и… вдруг. Опять же – интересно.

Илья кивнул, как человек, которому это объяснение показалось исчерпывающим.

— Как говорила героиня советского кино: интересно за углом. А тут что пишут? — спросил он.

— Что пока не подхожу их высокому статусу. Что надо развиваться. Что можно попробовать через полгода.

— Вежливо, — оценил Илья. — Оно тебе надо?

Он встал, потянулся.

— Значит, не их герой.

— Значит, — согласился я.

К обеду в редакции появился Семен Аркадьевич Вольнов. Не по должности — просто зашел. Лариса сказала, что он теперь «консультирует». Это означало: смотрит, не расползается ли язык.

Он остановился у моего стола.

— Работаете, — констатировал он.

— Пытаюсь.

Вольнов заметил распечатку. Замечать бумаги было его профессиональной деформацией.

— Что это?

Я протянул лист. Он прочел быстро, но внимательно.

— Ожидаемо, — сказал он.

— Почему? — спросил я.

— Вы подали тексты без внутренней выверки, — ответил он. — Не редакторской — мировоззренческой.

— Это художественная литература, — сказал я. — Там не отчеты.

Он посмотрел на меня с терпением человека, объясняющего разницу между жанрами.

— Литература — самый опасный вид отчета, — сказал он. — Потому что ее читают добровольно.

Он положил письмо обратно.

— Обратите внимание, — добавил Вольнов, — как они отказали. Ни одного резкого слова. Ни одного конфликта. Идеальный текст. Читатель его примет.

— Значит, они тоже цензоры?

— Нет, — улыбнулся он. — Они — фильтр. Это выше.

Он ушел, оставив после себя запах мыла и ощущение, что меня снова отредактировали — без карандаша.

Вечером я включил телевизор. Там рассказывали о поддержке талантливых авторов и росте интереса к литературе. Все было правильно. Гладко. Без лишних подробностей.

Налил чай в граненый стакан. Спорить не хотелось — ни с телевизором, ни с журналом. Они говорили вежливо. Почти заботливо.

Открыл новый файл. Назвал его «Антология». Потом стер название. Названия — это обещания.

За окном дул слабый ветер. Он пытался шевелить занавеску, но та была тяжелой, плотной.

Я смотрел на пустой экран и вдруг понял: писать все равно буду.
Не потому что возьмут.
И не потому что не взяли.