Глашечка

(Из книги ЛЕСКОВКА)

Мария Петровна – удивительная рассказчица. Заглянешь к ней, обязательно наградит деревенской историей. И на этот раз она не упустила случая потравить очередную байку.
Родилась Мария Петровна в деревне. По соседству жи-ла бабка Глашечка с дочерьми Валечкой да Зиночкой, да с мужем Сенечкой. Ласковые имена в этой семье были непривычны для суровой крестьянской жизни. Всё, что происходило с ними, становилось притчей во языцех. Каждое слово Глашечки бабы перевирали и передёрги-вали так, что россказни о её семействе гуляли из конца в конец деревни.
Даже на вид бабка Глаша была примечательна. «Че-мадурная, через губу не переплюнет». Сидела на гулянке за столом, как королевишна. Ни пела, ни плясала, на дру-гих смотрела, развлекалась.
Одна походка чего стоила! До пояса она уже впереди, а нижнюю часть туловища несла, отклячив, далеко сзади. Опиралась на корявую ракитовую клюку.
– Глаш, ты прямо товарняк. Паровоз видать, а вагоны сзади тащатся, – хихикали соседки.
Бабка, привыкшая к шуткам в её сторону, не обращала на обидчиков внимания.
Нижняя челюсть её выдвигалась намного вперёд и, ка-залось, мешала. Длиннющий мясистый шнобель почти соприкасался с нижней губой. В сочетании с мелкими, всегда бегающими глазками, он рисовал незабываемый портрет и служил предметом постоянных насмешек одно-сельчан.
Ребятня бегала за ней по деревне, ловила и копирава-ла-передразнивала каждое слово.
Разговаривала старуха медленно, редко, но громко и отрывисто, на выдохе, с трудом, как будто гавкала.
Ни одна баба в деревне не одевалась так, как она, по-особому, по старинке. На голове – полушалок с бахромой в тёмно-коричневую клетку. Коричневый – её любимый цвет, иного не признавала. Зимой носила белокрайку, один конец обматывала вокруг шеи, другой затыкала меж пуговиц расклешённого овчинного полушубка. Наряжа-лась в подбитую кроликом доху. Носила длинную узкую домотканую шерстяную юбку любимого коричневого цве-та со светлыми полосками по низу.
Деду Гришке, валявшему для всей деревни валенки, заказывала не как у всех, а особые – полуваленки-полуботы. К лету востожила себе стёганые суконные ко-роткие бурочки.
Поверх чулков в рубчик и в жару, и в мороз натягивала до самых колен самовязки. Ради них держала Глаша лохматого (во всей деревне не сыскать) Полкана. Стригла беднягу, как овцу, за что была ему ненавистна. Длинными осенскими ночами разбирала собачью шерсть, вычесыва-ла репьи и пряла на развалившейся, подвязанной замаш-ной верёвкой, прялке. Вязала для себя рыжие, воняющие псиной носки, а для деда Сенечки пояс от радикулита да варежки, чтоб не мёрзли руки в управку на дворе.
И носки эти псиные, и полуботы заказные подверга-лись деревенскими ядовитому разбору. Летом на сеноко-се, присев в теньке отдохнуть, зная, что никто лучше Ма-руси (тогда моя рассказчица ещё девчонкой была) не «сыграет» Глашу, бабы умоляли:
– Ну-ка, Маруська, пересними Глашечку.
Маруся знала привычки соседки. Воспроизводила не только походку, но и мимику. Под общий хохот, опершись на грабли, как на клюку, лающим голосом, на выдохе, выдвинув челюсть, показывала девчонка, как под вечер зазывает бабка на двор овец: «Кыть-кыть-кыть!» Слышно было на другом конце луга, и все спешили посмотреть, как «Маруська Глафиру представляет».
А однажды нашла Маруся в «Огоньке» портрет бабки во всю страницу, точь-в-точь Глашечка. Ночью прикре-пила его с подружкой на доску объявлений, подписав: Х/ф «Глафира». Вот уж потешалась Щербылёвка над бабкой-актрисой!
Глашечка никогда не работала в колхозе, домохозяй-ствовала. Семья жила торговлей. Садов по тем временам было мало, и Марусины соседи обзавелись яблоневым са-дом, за оградой насажали дички. Торговали в районе яб-локами. На ручной маслобойке сбивали масло, набирали корзину, другую яиц и – на рынок.
Жили крепко. Дом большой, просторный. Только одно-сельчане к ним не заглядывали – негостеприимные.
Дед Сенечка тоже отлынивал от колхозных работ. Хит-рец был ещё тот! И конокрад отчаянный. Сговорившись с цыганами, обувал коня в лапти и уводил со двора у своих же соседей. Догадывались о его делишках в деревне, но поймать за руку не могли.
Пришёл как-то к нему кум.
– Помоги, Сень, что-то с кобылой неладно. Ни запрячь, ни поехать. Не даётся, не слушает.
– Выдь-ка на минутку из сарая, – попросил Сенечка. Взял нож, выскоблил оглобли и гужи хомута.
– Заходь! Надо всю упряжь пропалить над костром.
Обожгли, запрягли, покатили.
Уж как благодарен кум Сенечке! Вылечил кобылу!
Не знал бедолага, что шельмец, ночью намазал гужи волчьим жиром, кобыла и шарахалась от них, зачуяв зве-риный запах. Творит хитрец Сеня, а потом сам и лечит.
Наконец, изловили его мужики и, устроив самосуд, от души побили. Нацепили на шею хомут и с позором под улюлюканье вдоль деревни прогнали, чтоб неповадно было.
Как к бабке отходили. Притих Сеня, словно подменили. Ни во что не встревал. Лишь проклюнет рассвет, айда на рыбалку. Так пристрастился, что жить без неё не мог. Чем плохо? Тишина. Бабка не лает, дочки не тявкают. Сядешь в камышиках, поплюёшь на червячка и в полудрёме плы-вёшь себе с листиком ракитовым за Синий плёс, за Лы-сый хутор. Это коли на рыбицу нацелился. А коли на ра-ков – совсем другой расклад. Тут пошвыдчее поворачи-ваться приходится. Не смотри, что пятится назад. Как стрекотнёт! И моргнуть не успеешь, под корягу ушёл. Но Сеня рыбак первоклассный. Валечка и Зиночка, дочки, плетушками таскали клешастых на рынок.
Бабке Глашечке покладистый Сенечка ещё больше понравился. Не требуя ухода и заботы, приносил в дом доход. Жаднее Глафиры Вахрютиной в округе никого не было. «Сеня, рыбку присоли. Сеня, тарань другим боком на солнышко поверни. Бычков напои, хрюшкам корму за-дай». Бедный дед во дворе с ног сбивался. А на речке что ж?.. На речке благодать!
– Заездила бабка Сеню, запахала, – перетирали сосед-ки, – запил бедняга.
– А как не запить-то? Она всё на рынке да на рынке, хозяйство на мужике. Одних свиноматок до пяти штук держат.
Случилась на их подворье оказия, которую год лузгали бабы у колодца. Зарезал дед бычка годовалого, подвалил боровка. Сам отвёз на рынок, сам продал. И загулял, по-лучив немалые деньги, запил. На третьи сутки добрался кое-как до дому. Бабка, обобрав его до копеечки, спрятала деньги в чулане, в коробке из-под ботинок.
Прочухался дед - денег нет.
А жена, скряжная душа, пошла через день другой в кладовку, слышит: что-то шуршит в углу. Смотрит: крыса тащит красненькую. Глашечка шасть к захоронке – разъ-едена в пыль, в мелкую крошку деньги покоцаны, ни од-ной целой бумажки.
Крыса перетащила бабкину заначку в угол, переточи-ла, свила гнездо. Подбежала старуха, глядь, крысята но-ворожденные голо-розовые в трухе денежной пищат.
Рассвирепела Глашечка и ринулась к деду:
– Лучше б ты их пропил, всё что-нибудь осталось бы.
Дальше, больше. Прибегает Глаша к Марусиной мате-ри: «Купи у меня диван!»
Кота в мешке не покупают. Пошли смотреть Глашкин диван.
Оказалось, завалился Сенечка пьяный спать на бело-снежное покрывало прямо в сапогах и в фуфайке. Бабка, знамо дело, возмутилась. Тут Сенечку и прорвало. Рево-люция созрела. Дед, с криком «Тебе всё мало, буржуйка ты эдакая!» решил восстановить классовую справедли-вость и, схватив топор, ровно напополам поделил диван вместе с покрывалом.
Маруся, прибежавшая вслед за матерью, увидела Се-нечку с окровавленной головой. Бросились к деду, и толь-ко тут рассмотрели, что он не кровью, а смородиновым вареньем перемазан. Рядом валялась пустая банка. Ви-дать, бабка, хоть и жадюга была несусветная, выплеснула в сердцах на него, не пожалев, варенье, которое разлива-ла по посуде. Отодвинув от «эксплутарши» свою половину дивана, дед мирно спал.
Вечером на завалинке бабы ухохатывались над Глафи-риной бедой.
– Теперь Сеня до конца жизни сладкого не захочет.
В ту пору дед давно излечился от скаредности, а жад-ность и крохоборство Глашечки были ещё безграничны.
Повезла она с Марусиным отцом яблоки на рынок. За-ломила такую цену, что покупатели шарахнулись.
– Сбавь, соседка, не назад же везти!
– Ноне сбавь, завтри сбавь, а потом и за так отдай. Пу-щай хоть сгниють – не уступлю!
И, чертыхаясь, потащил мужик на своей лошадке со-седские мешки обратно.
Даже внучке Танечке давала Глаша в школу две лес-ковки и только одно садовое яблочко. Когда Танечка вы-шла замуж, зятю Лёшечке, мужику здоровенному, моло-дому, собирала бабка на обед в поле лишь пару картофе-лин да бутылку киселя. Оголодал зять, обозлился и сбе-жал.
Захворал как-то дед Сенечка, заскулил:
– Бульонцу бы куриного!
– Дык я всех кур переведу, покуда хворать будешь, – возмущалась бабка.
Преставился дед, собрался народ, Глаша запричитала, заприговаривала:
– Я ж ему, болезному, рябку порешить сбиралася-а-а, не успе-е-ла.
В ту же осень разладилась печка у Глашечки. Хозяин был, за домом следил. Не ведала бабка за ним горя. Знай себе, мошну на базаре набивала, а дом на Сене безответ-ном лежал.
Всплакнула бабка по муженьку, да поздно. Пошла к Ваське – печнику. Так, мол, и так, пособи. Справь новую печку, замерзаем, Покров на носу.
Сговорились, почём кирпич, почём раствор. Захлопо-тал Василий. Хозяйка ходит, поторапливает, а кормит плохо, впроголодь. Надумал печник над бабкой подшу-тить, от жадности излечить.
Взял пяток сырых яиц и замуровал меж кирпичей по-дальше от загнетки, снаружи не видать. А когда трубу ла-дил, повесил в неё на верёвочке пёрышко гусиное.
Подошло время рассчитываться.
– Тебе, Васечка, не печки добрым людям класть, а ко-ровам хвосты крутить, – сбивала бабка цену, – тут косо, тут криво. И загнетка маловата, и тяга не та.
Урезала бабка плату и, довольная, распрощалась с печником.
Затопила. Как завоет в трубе! Спасу нет. Ночь напролёт простояла бабка с Богородицей в руках супротив печки.
– Сотаны, видать, завелися, вишь как надрываются! – шептала она Валечке.
Дочка, хоть с годами и стала похожа один к одному на мать свою, а помоложе была, смекнула.
– Да расплатились бы Вы, маманя, с Васькой по-людски, глядишь, и сотаны выть перестали б.
Понесла бабка Василию доплату. А тот будто ничего не понял, только удивился. Ночью слазал на Глашечкину крышу и пёрышко из трубы вынул. Сотаны выть переста-ли, но дух пошёл по дому такой, что жить невозможно. Яйца, заложенные в кладке, протухли. Догадалась бабка о проделках печника.
Под Рождество, в лютые морозы, переложил он печку заново. Глафира не знала, чем угостить работника. И вы-нуждена была ещё раз оплатить.
Правду говорят: мол, злой да жадный платит дважды.