Марьюшкин мысок

Много было травы, много солнца и счастья в то довоенное лето, когда дед Максим сделал Марьюшке косу в две четверти, почти детскую. Словно игрушечную. И Марьюшка с этой косой к бригадиру пришла проситься на отхожий сенокос. Бригадир усмехнулся, мол не много же ты, девка, такой косой наработаешь, но помощником повара взял.
А поварихой была тётя Анфиса, потерявшая глаз на лесозаготовках. В деревне её прозвали Кривой. Была она вспыльчивой и крикливой. И на сенокосе стала помыкать Марьюшкой. Велела от варева ни на шаг не отходить, а сама то и дело убегала в лес по ягоды.
Огнём костра охватывало Марьюшку, дымом овевало, а черпака не смей из рук выпустить. Душа на волю рвалась, к людям. Вон они, с косами и граблями разошлись далеко по берегу, оттуда песни доносились. А тут как привязанная. Не терпелось Марьюшке свою первую личную косу испробовать, - в аккурат по её росточку.
Вечером после ужина она посуду вымыла и, наконец, тихонько с косой в руке, в лапоточках по камешнику, перебрела через речку.
Дался ей этот мысок! Она его ещё с прошлого года  приметила. Никому не охота было вброд его достигать. Зачем в воду ползти, когда и по правому берегу сочные луговины тянулись на километр и далее. А она с него глаз не спускала. И мысок этот будто её дожидался. Из гущи тимофеевки и овсюга глядел  на неё синими венчиками васильков и распахнутыми глазками вероник.
Выбралась она из воды, утвердилась на ногах, глянула на проход, -  перед ней травяная заросль колышется до самой опушки леса. И она супротив этой зелёной могуты как воин, - с двуручной литовкой наперевес, в платке с напуском на лицо от комаров и с точильной лопаткой на поясе.
Косу занесла для сечи, и - замерла. Должно быть, лесной дух навеял какие-то сомнения. Так что пальцы Марьюшки сами собой сложились в троеперстие и стали подниматься ко лбу для крестного знамения. Так бабушка любое дело начинала. А Марьюшку вдруг холодный пот прошиб: она же пионерка!
И отпустило душу! Безоглядная решимость охватила юного ленинца. Взмахнула девочка косой и стриганула под корень. Трава повалилась к ногам. Теперь не остановить. Лезвие где-то там заскользило невидимое. Летало легко словно в воде. И вот уж сосны перед глазами в упор.
На второй прокос заходила Марьюшка гордая собой,  ничуть не страшась тёти Анфисы на том берегу. Каша была сварена без пересола. Вода наношена. Гуляй, девка! А как только там у костра заметили маленького косаря на мыске и стали зазывать, так она белым платком отмахнулась.
К утру, к солнечному перекату ополовинила Марьюшка свой лужок. Упала в избушке без сил. И в самый сладкий сон растолкала её поварская начальница, чтобы огонь разводила и воду на чай кипятила. Такая была беспощадная. Ворчала: «У тебя, девка, не по разуму усердие».
Потом и вовсе открыто смеялась над одержимостью маленькой работницы, когда она в пестере вброд переносила всё своё сено с мыска к общему зароду. Опять услышала: «Ума у Машки палата, да ключ от неё потерян».
И по окончании страды,  перед отъездом с этого дальнего покоса – сидела Марьюшка у кострища, прикорнув на колени головой. Смотрела на свой скошенный лужок за рекой и чуть не плакала. Как с родным человеком прощалась.
И затем каждый год, десять лет подряд приезжала она с бригадой на это сенокосное урочище. Все военные годы вдобавок к общей работе обихаживала и этот свой мысок, уже в ту пору прозванный в народе её именем. Марьюшкин мысок.
В голодные годы занятий в педучилище - на каникулах тоже здесь трудилась. Исхудавшая. Стриженная наголо (паразиты от военной тоски заели девочек в общежитии). Мать уговаривала бросить учёбу, дома с ней вместе в коровнике робить, она ни в какую.
Добавляли крепости духу и слова директора училища: «Диплом об окончании будет вам, девушки, лучшим приданым».
Потом уже восемнадцатилетней «Марье Васильевне» её ученики помогали сено ворошить на этом мыске.
А вскоре и война кончилась. Стали возвращаться мужики и парни. Из десяти ушедших – один.
Тут уж надо было девкам не зевать. Проявить таланты, заблистать перед кавалерами.
Марьюшка была красавица. Учительница. Работница. Первая плясунья на вечеринках. Спустя годы на дежурный детский вопрос подросшего сынка: «Как вы с папой познакомились», она ответила: «Я Гришу выплясала».
С сынком этим, любознательным, тогда ещё бывшим в утробе, приехала она на этот дальний лесной покос  и вскоре после войны.
Другая бы поопасалась, рискованная была смелость. Бабы отговаривали. Страху нагоняли. Да разве остановишь Марию Васильевну Завьялову. Тем более, что теперь её молодой муж Гриша настоящую взрослую косу ей наладил.
В первый же вечер на отъезде бросилась она с этой косой наперевес обрабатывать свои именные угодия. Но и двух прокосов не прошла, как схватилась за живот. На четвереньках доползла до берега. Оттуда её Гриша на руках перенёс, в телегу усадил, намереваясь везти в больницу, да поздно было. Там, в сенокосной избушке с помощью тёти Анфисы она и мальчика родила.
(Записано со слов того самого мальчика Александра Григорьевича Завьялова, уроженца деревни Борок, Вельского района Архангельской области в память о том, что Марье Васильевне
Завьяловой (Марьюшке), следующим летом исполнилось бы сто лет).