Лесковка

(Из книги ЛЕСКОВКА)

Восьмое октября. У нас Престол, Сергий Радонежский. Гос-ти, понаехавшие из соседних деревень родственники, разомлели от гусиного холодца и забористой сливовицы.
Встали из-за стола, вышли на веранду. Тут же появи-лась видавшая виды ливенка, и отец затянул: «Ой, Сама-ра-городок…» И вот уже раскрасневшаяся мамина тётка отплясывает «Барыню», аж половицы гуляют. Пересыпа-ет дробь частушкой, да такой, что мне, семилетней дев-чонке, становится неловко.
Шмыгаю во двор, насыпав в карман горсть карамелек-подушечек. К нашему новенькому дому почти прилепи-лась бабушкина хата. Крыша её, покрытая соломой, ка-жется бархатно-изумрудной в лучах осеннего полуденно-го солнца. Мох расползается вдоль и поперёк великолеп-ными куртинами. Избушка почти вросла в землю, присев на левый бок. Входная дубовая дверь с дырочкой от вы-павшего сучка в дожди покосилась. Отец снял её с петель, подпилил одну сторону и водрузил на место. Сколько лет хате, никто и не помнит.
Неделю назад бабушка обновила полы, вымазала све-жей глиной. Теперь они высохли, залубенели. Кажется, их только что выкрасили специально в тон осени рыжева-той матовой охрой. Печку мы к празднику побелили, до-бавив молочка, чтобы не пачкалась.
А чугунки-сковородки отнесли на Жёлтый. Так ручей наш под Мишкиной горой называется. Выдраили утварь крупным песочком да вышелушенным подсолнухом, натёрли крапивой, сполоснули, и на колья – сушиться. Оттого и холодец такой духовитый получился, в чистых чугунах. И варенец с толстой-претолстой золотистой пен-кой утомился потому, что кубаны долго прожаривались на загнетке.

Над бабушкиной хатёнкой распластался такой же древний, как и она сама, клён. Раскинув по небу свою гу-стую крону, он многие годы прикрывал избушку, хранил её от осенних ветродуев, оберегал от зимних затяжных вьюг.
Привязав к суку, нависшему над узловатой тропинкой, хоботные вожжи, положив старую фуфайку вместо сиде-нья, бабушка сладила мне качели. Подорожник под ними вытоптан, земля до блеска натёрта моими сандалиями, испробовавшими огонь костра и воду Жёлтого ручья.
На этих качелях и прошло моё хуторское детство…
Взлетаю выше окон, на которые мы под праздник по-весили нарядные занавески. На каждой по центру рише-лье – дырочки такие выбиты, а приглядишься – не ды-рочки это вовсе, а цветы, узоры всякие. По краю вышиты крестиком кисти красной смородины да листочки резные. А ниже, до самого подоконника, длинные кружева. Это бабушкина старшая дочка, моя тетка, мастерица-рукодельница, прошлой зимой постаралась.
Высмотрев меня за окном, бабушка стучит в стекло и манит меня зайти.
Я торможу, соскакиваю с качелей. Влетаю в низенькие сенцы. Проскакиваю светлицу, где всегда пахнет трава-ми, собранными под Ивана Купала, где висят пучки кали-ны, шалфея (коли зубная боль скрутит), пижмы (на слу-чай, если корова не растелится). Охапками берёзовые ве-ники, срезанные непременно на Троицу. В плетушках вы-лёживается, ждёт мочки антоновка. Мы для неё уж и со-ломки ржаной заготовили, и мятки кошачьей под кручей целую плетушку набрали. Дух от антоновки такой, что не могу не соблазниться, и выхватываю на бегу самое круп-ное, в рыжих мушках яблоко. Не ем, а нюхаю, вдыхаю этот ни с чем не сравнимый запах.
Распахиваю двери в горницу. В Красном углу горит лампадка, у образа Сергия Радонежского – свеча. В кро-шечной махотке золотится Божья травка. У родника её видимо-невидимо, летом мы насобирали да в пучки повя-зали, а потом высушили в чулане, пригодится. Поверх об-разов – старинный, почти истлевший, но бабушке очень дорогой, рушник. На нём по краю – узорные крестики, по-блёкшими, но всё ещё алыми нитками: «СПАСИ И СО-ХРАНИ!»
Чисто выскоблен стол. Гора пирогов: с черноплодкой и сливой, с яблоками и капустой, с маком и печёнкой.
Обычно часа в три утра бабушка ставит тесто. И начи-нается волшебство. В это время сенцы закрыты на ще-колду. Бабушка никого к себе не пускает, колдует одна. Обещает, как подрасту, и меня научит, рассекретит тайну своих знаменитых на всю округу пирогов. А пока я хватаю горяченький и не успеваю оглянуться, как рука уже за другим тянется. Набиваю карманы. От пирогов становит-ся тепло в куртке и радостно на душе.
Отхлёбываю калинового морса из кубана, что в углу на липовой резной этажерке. У бабушки напитки вкуснющие получаются! А больше всего люблю её квас с мятой ди-кой, с хреном. Пьёшь и не напиваешься.
В фартуке с петушками, закатав рукава штапельной кофточки, бабушка хлопочет у печки. На лице её отра-жаются отблески пламени. Трещат вишнёвые дрова, даже в сенцах духовитый дымок. Старушка поправляет выбив-шиеся из-под ситцевого платка седые пряди, достаёт чи-пельником сковородку от двухведерного чугунка. А на ней! Знает, хитрая, чем побаловать! Яблоками печёными. Да не просто яблоками, а «лесковкой с секретом». В каж-дой вынимается сердцевина, маленькой деревянной ло-жечкой накладываются засахаренные крупки липового мёда, а сверху громоздится орешек – лещинка. Бабушка целый пудовик наносила в Богачёво урочище. Вчера ве-чером готовилась, колола молотком орешки на камне у крыльца.
Налив из чугуночка горячего топлёного молока, ставит она мою любимую зелёную кружку с узором из васильков да лупастых ромашек по краешку. На деревянный кружок водружает шипящую сковородку. Яблоки растрескались, пропитались мёдом, пузырятся.
– Ешь, голубушка, пока с пылу-с жару, вишь, как под-румянились!
С тех пор минуло немало лет, но лучшего лакомства не приходилось пробовать. Я и сейчас ощущаю этот кисло-сладкий вкус печёной лесковки, вкус моего детства.
Секрет приготовления берегу. Пойдут внуки, стану за-пекать им яблочки да о прабабке рассказывать: о хате с глиняной завалинкой, о могучем клёне, с которого смот-реть не насмотреться на потонувшие в калужнице при-речные балки, на убегающие за дымный горизонт сосно-вые боры и перелески, на несущиеся за дальние дали бе-логривые табуны облаков.